Мастер осенних листьев

Эльга оглянулась, ища поддержки, но люди смеялись, переглядывались, а кто-то даже хлопал глупо хихикающего счастливчика по плечу. Эльге захотелось провалиться в самое пекло, так ей стало стыдно за дядю Вовтура.

— А теперь, — громко возвестил кафаликс, — встречайте Тарзема Ликко, мастера животных и птиц!

Высокий худой мужчина поклонился народу и развёл руки. На них тут же сели сойка и маленькая, гнездящаяся у коньков крыш пугливая кычка.

Эльга слушала вполуха, что мастер выводит мышей, кротов и лечит скотину.

Ей хотелось то ли разреветься, то ли залезть куда-нибудь в колючие чепчуйник или малинник, чтобы царапинами на руках и лодыжках уравновесить то, что наглость и простота мастера листьев сделали с её душой.

Ну как так можно?! — думалось Эльге. Другие люди что, не люди для неё? Тот же дядя Сарыч… Подумаешь, она что-то из листьев складывает! Другие и то более полезные мастера.

Она пролезла через ограду на улицу и побрела домой.

— Завтра! — нагнал её голос кафаликса. — Все дети до четырнадцати лет, желающие обучаться мастерству, смогут выбрать мастера! Тридцать монет родителям! Контракт с кранцвейлером Края Дидекангом Руе! Тридцать эринов!

Эльга прижала к ушам ладони.

Мать, ходившая к отцу на поля, встретила ее длинной, гибкой вицей и руганью.

— Ты на кого двор бросила? А? Тебя кто отпустил? Свиньи забор подрыли, у несушек воды нет, посуда не вымыта!

Вица, со свистом взрезав воздух, нашла Эльгину спину.

— Ай! — вскрикнула Эльга. — Я все сделаю, мамочка.

Она обежала врытую поилку. Мать погналась, придерживая подол длинного платья, потому что проступок был серьезный и одного шлепка прутом для учения непутевой дочери было недостаточно.

— Стой! Стой, Эля! Я тебе!

— Мамочка, я все поняла!

Эльга пронеслась сквозь хлев, кисло пахнущий животным теплом, перескочила через ягодные грядки и спряталась за высоким домашним крыльцом. Отставшая мать появилась из темноты пристройки и, выглядывая Эльгу, остановилась в воротах.

— Эля!

Вица стегнула ни в чем не повинную створку.

— Все равно получишь у меня!

Эльга прижалась к боковым чурбакам, стараясь сделаться как можно незаметнее.

— Что, — спросила мать, — нашлось что-то более важное, чем работа по хозяйству? Ну же, поделись, доченька. А я послушаю.

Из-за угла дома вышла коричнево-рыжая курица и остановилась, глядя на девочку бессмысленными глазами.

— Брысь! — шепнула ей Эльга.

— Не думай, что я забуду, — приближаясь, сказала мать.

Дура-наседка пялилась, поворачивая глупую голову.

— Пошла! — Эльга, стянув с головы платок, замахнулась им на курицу.

Наседка кудахтнула.

— Вот ты где!

Мать закрыла всякий свет, нависнув сверху. Курица, как исполнившая свой долг, удалилась, высматривая что-то в рыхлой земле.

— Мастера! — крикнула Эльга, зажмурившись. — На постоялый двор прибыли мастера!

Ни удара вицей, ни чего другого не последовало.

— Вот как.

Мать опустилась на ступеньки. Старое дерево скрипнуло под тяжестью ее тела. Она была не то удивлена, не то пришиблена новостью. Эльга покинула свою прятку и осторожно присела рядом. Материна рука неуверенно, вслепую огладила ее волосы.

— Значит, хочешь идти в мастера?

Эльга сначала мотнула головой, а затем кивнула.

— Я не могу тебе запретить, — с неживой улыбкой сказала мать. — И отец не может. Это давнее правило. Но мастерство… Мастера — одинокие люди.

— Я буду вас навещать, — сказала Эльга.

— Конечно. — Мать вздохнула. — Конечно, будешь. Пока это не станет тебе в тягость.

— Вот еще! Может, меня и не возьмут вовсе.

— Может быть… — мать потеребила прядки у Эльги за ухом, странным, пустым взглядом уставившись на крышу дровяного сарая. — Ты уже выбрала, каким мастером хочешь стать? Переучиться будет уже нельзя, знаешь?

— Совсем-совсем?

— Да.

Мать повернула к себе Эльгино лицо, вглядываясь в него с непонятной жадностью.

— Я хочу стать мастером листьев, — произнесла Эльга, вдруг осознав, что да, именно это и является ее самым искренним, самым страстным желанием.

Несмотря на то, что Унисса Мару — мерзкая и грязная женщина.

Утром Эльгу разбудил отец, серьезный, хмурый, в чистых штанах, рубахе и короткой куртке с вышивкой. Тронул за плечо, убрал прядку со лба.

— Одевайся, — сказал он. — Скоро идти.

На краю кровати ее ждало платье, которое она до этого одевала всего раз, на свадьбу старшей сестры.

Эльга здорово удивилась, когда обнаружила, что и сестра, живущая на другом конце деревни, тоже здесь, причем не одна, а с мужем. Так что завтракали торжественно, впятером. Вместо каши был пирог и половина жареной курицы.

Ели тихо, сестра Тойма шмыгала носом, и у Эльги сложилось впечатление, что она присутствует чуть ли не на собственных поминках.

Ей стало тревожно, и она сказала:

— Вы что? Я же не умерла!

Мать улыбнулась ей, подложив ладонь под морщинистую щеку. Отец хмыкнул. Тоймин муж почему-то замер с куриной костью в зубах, а сама Тойма выдавила дрожащим голосом:

— Конечно, нет, милая, конечно, нет.

— Я буду к вам приходить! — сказала Эльга. — Я обещаю!

— У мастеров слишком много дел, — вздохнула мать.

— Но я же еще не мастер! — возразила Эльга.

— Ладно, — стукнул по столу отец, — нечего!

Все засобирались и вышли во двор. На ступеньках крыльца мать развернула Эльгу к себе, посмотрела и, нагнувшись, поцеловала в щеку.

— Не серчай, если что было не так.

Глаза у Эльга набухли слезами.

— Мам, ну что ты, мам! — торопливо заговорила она, чувствуя, как катятся по щекам горячие капли. — Я могу никуда не идти! Я буду с вами!

— Нет-нет, — сказала мать, — ты все правильно делаешь.

— Мам…

Отец поймал Эльгу за руку и повел со двора. Ей осталось только оглядываться через плечо. Вот мама. Вот Тойма обняла ее.

— Пока, сестрица!

Вот мама отворачивается.

И все, все — дом повернулся облезлым боком, мелькнул бревенчатый торец, оставил памятку в сердце желтый ставень.

Почему ее губы прошептали: «Прощай»? Почему? Почему?

А впереди также вели Рыцека. Они догнали их, и Эльгин отец пожал руку отцу Рыцека. Они обменялись какими-то непонятными фразами. Или это Эльга уже плохо слышала и ничего не понимала?

Рыцек вышагивал серьезный, как сто мастеров. В новых башмаках, в широких штанах, в перешитой отцовской куртке. Покосился на Эльгу, ничего не сказал. У самого глаза красные, тоже ревел, наверное.

Ну и ладно.

Эльга даже руку свободную за спину спрятала. Обойдется.

Впереди шли еще дети с одним или двумя родителями. Эльга увидела Тиндоль, Хайлига, Ом-Гума, почти всех, с кем ходила в воскресную школу, где их учили письму, счету и Уложениям Края и Пранкиля.

Все были донельзя торжественные, и торжественность эта выпирала хмуростью лиц, скупостью жестов и какой-то мертвечинкой в глазах.

Эльга подумала, что родители словно похоронили их всех, а они, осознавая это, теперь и шли по памяти, как деревенские неупокоенные, которых приезжий мастер-темень Игамар упокаивал обратно два года назад. Только тех было всего трое, а здесь, наверное, их уже за дюжину набралось. Чего скрывать, мастера редко от кого отказывались.

Эльга крепче сжала отцовские пальцы.

Отец поймал ее взгляд и подмигнул, только не весело, возможно, тоже по памяти, что была у него младшая дочка…

Эльга шмыгнула носом. Больше всего ей захотелось вдруг вырвать руку и побежать обратно, возвращая себе друзей, сестру, маму. Беззаботные тринадцать лет. Она даже была согласна на некрасивого сестриного мужа, который увел Тойму в другой дом.

Впрочем, длилось это недолго. Желание схлынуло, и Эльга лишь в который раз пообещала себе, что обязательно будет навещать родных.

За оградой постоялого двора на песчаной полянке темнели столы. Их было пять: четыре — для мастеров и один — для кафаликса. У стола для кафаликса в стеганых красно-синих куртках стояли стражники и сторожили окованный железными полосами массивный сундук с эринами. Еще два стражника стояли у ворот и пропускали только родителей с детьми.

Отец и Эльга прошли внутрь.

Было как-то тревожно и тихо. Мало кто переговаривался. Схваченный взглядом Рыцек смотрел прямо перед собой. На площадке, где вчера выступали мастера, все никак не могла распрямиться трава.

Хлынул, пошевелил стебли ветерок, продолговатый лист, коричневый, с фиолетовыми жилками, вынесло к Эльгиным ногам. Она наклонилась, подобрала, спрятала в кармашке платья. На счастье.

Постоялый двор раскрыл скрипучие двери, и наружу по одному в темных походных плащах потянулись мастера. Ближний стол занял мастер боя, дальше — мастер зверей и птиц, за ним — лекарь. Унисса Мару с перекинутым за спиной неизменным саком гордо проследовала за последний стол. Села, равнодушно оглядывая собравшуюся толпу.

Потянувшись, вышел кафаликс с темной шкатулкой, важно проплыл на свое место, приподняв колпак, причесал редкие кудри.

— Итак, — возвестил он, — согласно Уложению Края и высокому изволению кранцвейлера Дидеканга Руе объявляю набор в мастера местечка Подонье Саморского надела!

— Ну, — сказал Эльге отец, — пошли?

— Сейчас, пап, я соберусь немножко.

Он присел перед ней.

— Страшно?

Эльга кивнула.

— Это просто начинается новая жизнь, — сказал отец. — Она будет другая, не как здесь. Ты увидишь новые земли, научишься мастерству. Мастера нужны людям, ты же видела вчера.

— А вы?

Отец улыбнулся. Эльга вдруг обнаружила, что вокруг глаз у него морщинки, одна щека выбрита небрежно, над бровью косой шрамчик, а глаза серые и чуть-чуть зеленые.

Раньше она почему-то не замечала этого, и ей стало пронзительно больно от того, что такие бесконечно важные мелочи прошли мимо.

— Мы останемся здесь, — сказал отец. — И мы будем ждать тебя, если тебе вдруг захочется нас навестить.

— Мне захочется, — сказала Эльга, на несколько мгновений ныряя лицом в складки отцовской куртки.