Дитя Бунта

Многие факты свидетельствовали скорее в ее пользу, чем против. «Взломщик» не дал бы солгать! Айли появилась в эльфийском квартале Абердина через двадцать минут после начала нападения с одной целью: хоть как-то попытаться остановить безумие, вызванное ее же воззванием к мести. Это уже было невозможно. К тому же, Айли настаивала на том, что ее обращение к вождям других кланов звучало несколько иначе, нежели то, которое распространялось по сети системы «Айтел». Оно ушло в сеть с задержкой в сорок секунд, и за эти сорок секунд некто виртуозно успел внести роковые изменения в ее слова, а потом вбросить свежую запись.

Я не знал, как относиться к ее словам, не имевшим материального подтверждения. Это обращение в аудио режиме, без поддержки видео, было произнесено Айли перед монитором ноут-блока в полном одиночестве, в своей маленькой квартире на Альберт-стрит, и исходный файл она не сохраняла…

Даже если бы сохранила, с доказательствами были бы проблемы. Когда сотрудники ОАН и шотландская полиция безопасности (человеческий терроризм — в их компетенции тоже) прибыли на Альберт-стрит, в съемной квартире госпожи Барнетт уже кто-то побывал.

Портативный ноут-блок исчез.

Первая версия, касающаяся того, что госпожа Барнетт забрала гаджет с собой при бегстве, отвергалась ею самой в процессе допроса, даже под «Взломщиком».

То, что ее горем, двойным горем матери и дочери, ловко воспользовались, становилось все более очевидным, но не снимало с нее вины. Чудовище и жертва в равной степени. Leanbh eiri Amach… Никаких оправданий себе она и не пыталась искать. На меня смотрела с настороженным раздражением, которое граничило с острейшей неприязнью. К таким взглядам я давно привык. За все время Бунта Айли не притронулась к оружию, оставаясь идейным вдохновителем и одновременно — символом Сопротивления, кроме…

Кроме одного-единственного раза. Я же говорил, что неведомому стрелку, чья пуля пробила мое левое легкое, не хватило практики. Откуда бы практике взяться у Айли Барнетт, если до Бунта она никогда не стреляла?.. Наши пути пересеклись единственный раз, в Инверари. Она там скрывалась какое-то время, а я ловил по относительно плохо проверенной агентурной информации. Выстрел был произведен из максимально удаленной точки, и точку нашли — на пятом этаже недостроенного здания близ порта, довольно быстро после инцидента. Разумеется, укрытие было покинуто мятежниками, там обнаружили только гильзы и всякий брошенный впопыхах хлам.

Во время следствия я заговорил с госпожой Барнетт только единожды, выпроводив дознавателя за дверь и позволив женщине задать несколько интересующих ее вопросов. Я буквально кожей ощущал, что она морально не сломлена и даже надеется на некоторый реванш с финальным самопожертвованием, не подозревая, что замысел уже раскрыт…

А еще я чувствовал то, на что, в общем-то, совершенно не имел права. Физический интерес к обвиняемой, выстреливающий типичными мужскими вопросами самому себе. Эти вопросы частенько крутятся в голове, когда встречаешь привлекательную особу женского пола. Красивая девушка, поймав на себе заинтересованный мужской взгляд, обычно думает следующее:

— О! Сейчас он спрашивает себя, достаточно ли у него внутренней смелости подойти ко мне для знакомства!

Ничуть, поверьте на слово. Он спрашивает себя вот об этом:

— А интересно, как будет смотреться мой член между ее розовых пухлых губ?

Я прекратил посещать допросы Айли Барнетт. Скоро ее не станет, и незачем волновать себя понапрасну.

До заседания трибунала оставалось десять дней.

* * *

Многочисленных свидетелей, естественно, для дачи показаний в тюрьму на острове никто не вызывал. Для этого годился тот самый кабинет в воинской части Эльфийской гвардии, который предложил мне полковник Шейрвэйс, временно поступивший под мое командование с момента приезда в Шотландию.

Свидетели, приходившие в этот кабинет, были особыми. На первый взгляд они не имели никакого прямого отношения к Бунту, никоим образом не рассматривались в качестве подозреваемых, но, так или иначе, знали зачинщиков Бунта, иногда — очень и очень близко.

Как, например, эльф-дроу, сидящий сейчас напротив моего письменного стола в кресле для посетителей. Такое ощущение, что все эти звезды шоу-бизнеса живут в каком-то поле искаженной реальности!

Рев мотора мощнейшего байка огласил прибытие вызванного свидетеля с десятиминутным опозданием. Лицо вошедшего в кабинет дроу недвусмысленно выражало недовольство. Ему пришлось оставить своего двухколесного монстра на стоянке снаружи высокой ограды воинской части, протопать мимо КПП, где ему пробили электронный пропуск, а потом еще подняться на третий этаж — без всякого лифта, естественно. Недовольство усугублялось тем, что этому «гостю» пришлось отменить концерты в Англии. Регулярно паромное сообщение с этим островом до сих пор было прервано, только туристов вывезли, и все.

После обмена приветствиями дроу плюхнулся в кресло, заложив ногу на ногу.

Готов поспорить, он явился сюда в том же прикиде, в каком вышел бы на сцену отыграть рок-концерт: черная кожа с кучей заклепок, где надо и где не надо, байкерские ботинки… Рок-идол, чтоб его! Интересно, у него там василиски из яиц не выведутся в условиях нагреваемых майским солнышком кожаных штанов?! Ну да, и гитару с собой припер в чехле, не решившись оставить вместе с байком. Догадываюсь, что стоимость музыкального инструмента куда выше, чем у внутренней отделки всего административного корпуса воинской части.

Люди почему-то уверены, что все эльфы от природы дико музыкальны. Как бы не так! Мне, скорее всего, гоблин оттоптал оба уха еще в раннем детстве. Орать на плацу строевые песни я еще более-менее научился, а вот что-то сверх оного мне не дано. Если я буду заниматься музыкой ежедневно, то добьюсь, какого-никакого, успеха для сольного выступления перед бойцами в казарме, которые будут дружно хлопать полковнику, а потом по горячим следам сочинят гнусный пасквиль.

Увольте, это не для меня.

Передо мной — Дэйель Фринн, тридцать шесть лет, единственный сын преуспевающего банкира и бизнесмена, музыкант, известный как в Шотландии, так уже и на континенте. Выступает под псевдонимом, состоящим из собственного укороченного имени: Дэй. К рок-музыке я отношусь более чем уважительно, но, на мой взгляд, взорвавшие чарты композиции Дэя были набившей оскомину попыткой подняться на острых социальных темах.

Конечно, с точки зрения обеих рас, в тридцать шесть лет он взрослый мужчина. Но учитывая нашу одиннадцатикратную разницу в возрасте, для меня он мальчик.

Сероглазый, еще относительно тонкий в кости по сравнению со мной, но почти достигший атлетического типа телосложения возмужавшего эльфа. Белые волосы тонированы в синий и черный цвета отдельными прядями, а длина чуть-чуть недостает до недопустимой. Волосы ниже плеч у мужчины-эльфа — прерогатива аристократии у Темных, и у Светлых тоже. Семья с фамилией Фринн не имеет отношения ни к одному благородному Дому, поэтому подразнить вот этим «чуть-чуть» можно, но не более того. Оттенок кожи у музыканта был максимально темным, к пятидесяти годам он станет несколько светлее. Также я отметил обычные для эльфа гармоничные мужские черты лица и свежеприобретенную манеру не сдерживать активность мимики, которую представители артистических профессий почерпнули у людей.

Ведь чем больше аудитория — тем лучше для популярности и заработка, так что люди в этой толпе поклонников лишними не будут. Опять зашевелился мой третий класс неприязни, сейчас персонифицировавшись в отношении Дэйеля Фринна. Вспомнились его заигрывания с человеческой аудиторией, основанные на невыполнимых идеях всеобщего равенства и братства, которое неосуществимо в принципе, нигде и никогда, ни при какой власти, ни в человеческом обществе, ни в эльфийском!

Ему пришлось сменить вольготную позу после моего пристального взгляда. Этого же взгляда оказалось достаточно, чтобы стереть с лица Фринна выражение брезгливого недовольства от встречи с воякой, у которого сложилась репутация борца с инакомыслием и его носителями, а также палача, устраняющего этих носителей по мере необходимости.

Можете спорить сколько угодно, но я придерживаюсь твердых убеждений: если инакомыслие перерастает в экстремизм или терроризм, оно уже не лечится, как и зверь, больной бешенством. Таких зверей отстреливают.

— Что вы хотели услышать, милорд? — спросил Фринн равнодушным тоном, из которого неудовольствие так до конца и не исчезло. — Мне через час нужно быть в студии звукозаписи, я не хотел бы опаздывать.

Не хотел бы, так и не опаздывал сюда! Успеешь еще побренчать на своей гитаре…

Вместо ответа я включил сенсорный проектор, показавший голографический портрет госпожи Барнетт в анфас и профиль.

— А! Maidin Shamhraidh! — голос собеседника на секунду потеплел, и он даже не пытался этого скрыть.

Что ж, прозвище для госпожи Барнетт удачное… До того момента, как она переквалифицировалась в Чудовище Айли.

— И что вам хочется узнать, милорд Оустилл? Помимо того, что уже было обсосано со всех сторон в прессе? — Теперь в ход пошла ирония. — Только ведь в участии в Бунте я точно не замешан.

— А в сочувствии?

— У меня это на лбу написано или установлено по каким-то другим признакам?..

Типичный обмен вопросами в стиле дроу! Когда после Переворота на Небиру я учился в Военной академии, эта особенность ведения разговора дико раздражала преподавателей из Светлых эльфов. Ничего, привыкли.

— Сочувствовать не возбраняется, это ваше дело, господин Фринн. Демонстрировать же сочувствие публично не рекомендуется, вы подливаете масла в огонь… Но ведь вы не только сочувствовали, но и увезли госпожу Барнетт с Альберт-стрит за несколько минут до предполагаемого ареста, так что говорить о своем, якобы, невмешательстве, можете кому угодно, только не мне… А сейчас я хотел бы услышать от вас лично об отношениях с госпожой Барнетт. — Уточнил я с прохладцей.

Рок-идол слегка подался вперед в своем кресле, опершись руками о колени, и четко, с расстановкой, произнес:

— Я не обсуждаю с посторонними женщин, с которыми спал!

— Женщину, обвиненную в терроризме, обсудить придется. — Невозмутимо продолжил я. — Когда вы виделись с ней в последний раз?.. До вечера двадцать седьмого февраля, я имею в виду?

— Три года назад. Она была все так же хороша, представьте себе. — В серых глазах появилось неуловимо-лукавое выражение, как у мальчишки, который собирается сотворить в классе какую-нибудь шалость в полной уверенности, что после этого дело не дойдет до розги. — Только у меня… простите, милорд… создалось ощущение, что вам интересна не последняя встреча на Альберт-стрит, и не постельное свидание трехгодичной давности… а та встреча, самая первая. Для Maidin Shamhraidh тогда все было в новинку: и секс вообще, и секс с дроу…

А это действительно интересно. Первый мужчина в жизни Айли был Темным эльфом?

— …тогда ей только-только исполнилось двадцать. Она завершала программу бакалавриата, и в качестве дипломного проекта оформляла задник сцены в зале Мьюзик-Холла. Прим. авт.: концертный зал в Абердине, расположенный в центре города, на Юнион-стрит. Я уже год как отслужил в армии, послал это дело подальше и занялся тем, чем хотел — музыкой.

Разумеется, мальчик, когда папа заработал достаточно денег для семьи, ты можешь заниматься, чем хочешь, кто бы спорил!

— … моя группа только закончила репетицию, уже собирали инструменты, когда я увидел ее в кулисах. Она вся была, как настоящее летнее утро — растрепанные рыжие волосы, веселое личико со щечками, испачканными краской, смеющиеся глаза цвета опавшей листвы, стройность до худобы… С тех пор Айли набрала фунтов так десять — двенадцать, и они пошли ей на пользу, а тогда был разве что намек на округлости. Сейчас же она расцвела. Как жаль, что люди живут так мало, правда?.. Их женщины — просто сокровища… Рыженькая подошла ко мне с маркером в нежной ручке, представилась, мило порозовела и попросила автограф на безупречном эльфийском. Я был дико польщен, потому как пребывал в полной уверенности, что вряд ли обзавелся хотя бы парой тысяч почитателей таланта на тот момент. Я рылся по карманам в поисках клочка бумаги или визитки, и не нашел ничего. У такой хорошенькой малышки нельзя было не спросить, не желает ли она, чтобы в качестве альтернативы бумаге я расписался… ну, скажем, на ее спине. Она покраснела, но согласилась.

Дэйель Фринн — дроу до мозга костей. Возможность соблазнения девушки, тем более, невинной, всегда будоражит и пробуждает инстинкты охотника. Я мог догадаться, что произошло дальше.

— …она не носила бюстгальтер под своей клетчатой формой колледжа искусств. — Как нарочно, этот любитель побренчать на гитаре еще подался вперед, интимно понизив голос. — Предосудительно для молодой особы в строгой форме с университетским значком… восхитительно… возбуждающе… как и ее маленькие грудки с торчащими розовыми сосками, натертыми шерстяным жакетом… Можете поверить мне, милорд… с тех пор они стали только лучше, слегка пополнев.

Честно говоря, при мысли о том, как Дэйель лапает за грудь рыжеволосое Чудовище, у меня не просто испортилось настроение, оно переросло в четвертый класс неприязни к любителю перебирать струны. Вряд ли хоть намек на бушевавшие в душе чувства отразился на моем лице, но любитель, мать его, что-то заподозрил, а потому хитро прищурился и решил продолжить вечер воспоминаний.

— … внутри она была такой тугой и одновременно — податливой, я оказался у нее первым, открывая ее, как книгу, полную тайн… Маркер мы нечаянно раздавили и измазались оба, за сценой, среди кучи оборудования и декораций. Для меня, сами понимаете, черные кляксы на коже были нипочем, а Айли походила на замарашку из трущоб, а не на благовоспитанную студентку женского отделения Абердинского университета. Это веселило нас обоих, а веселье усугублялось с помощью пары сигарет с… неважно, с чем, милорд, никакой тяжелой запрещенной химии… Потом мы оттирали маркер и играли в милейшую детскую игру — кто дольше вытерпит щекотку.

Угу, видимо, обкурившись предварительно. Высказывания студентки четвертого курса о вольных нравах воплотились в горячий, первый в ее жизни трах за сценой концертного зала, да еще и под «травкой»… Авантюристка…

— И кто же проиграл в вашей детской забаве? — поинтересовался я, практически не сомневаясь в ответе.

— Maidin Shamhraidh, конечно же. — С легким оттенком самодовольства в голосе подтвердил Фринн, откинувшись назад, на спинку кресла. Скрипнула черная кожа куртки. Не дожидаясь других моих вопросов, он добавил то, что мог прекрасно понять другой мужчина-дроу: — Она проспорила, а потому… должна была провести со мной десять дней после окончания учебы. Отдаваясь мне так, как я хотел и когда хотел.

Да, в данном случае один дроу без всяких намеков поймет другого. Целых три новых опыта для юной рыжеволосой особы: секс, секс с дроу и… жесткий секс, которому мы отдаем предпочтение.

Интересно, а что будет с этой ультра-навороченной гитарой, если ее выбросить из окна третьего этажа?..

Лукавые нотки исчезли из голоса Дэйеля.

— Три года назад это была обычная, жизнерадостная, счастливая женщина. — Вздохнул музыкант. — Да, взрывной характер. Да, сгоряча она могла вытворить что угодно, а потом переживать о случившемся. Да, я на сто процентов уверен, что все могло быть иначе, если бы обстоятельства не сложились против нее. В моих силах что-то сделать для Maidin Shamhraidh?..

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда вряд ли я смогу добавить что-то еще…

Я молча свернул проекцию портрета Айли Барнетт, затем так же молча указал посетителю на дверь, подтверждая, что он свободен.

— … но добавлю. — Фринн встал и пристроил на плечо ремень гитарного чехла. — Нельзя повесить летнее утро, милорд. Оно никуда не денется, стоит только прийти лету.

Теперь и я поднялся из-за стола. У меня тоже есть, что добавить.

— Если поступит соответствующий приказ, я это сделаю. Летнее утро, зимний вечер, рассвет, закат… Хоть сам Ваэрон, мне пох…й. Была бы шея.

Рок-идол и кумир молодежи обеих рас счел нужным недоверчиво хмыкнуть и вышел, напоследок от души хлопнув дверью.

ГЛАВА 3.

Мера скорби

Айли Барнетт

Нет ничего страшнее, чем слышать во сне детский смех, смех мертвого сына. После того, как две недели назад меня накачали какой-то психоактивной дрянью во время допроса, эти жуткие, изматывающие сны прекратились, за что я была практически благодарна. Их сменил другой сон, который при всей своей навязчивости очень смущал, но не был мне настолько страшен.

— Смотри, кто пожаловал! — присвистнула Луиза, передавая мне нанооптический бинокль, «спаренный» с прицелом винтовки, с помощью которого можно было прекрасно разглядеть даже лунные кратеры, а не то, что эльфа в черном камуфляже, почти сливающимся с окружающей средой с помощью эффекта световой маскировки. — Палач Оустилл собственной персоной… Только он не там ищет…

Дело в том, что нанооптика позволяла рассмотреть даже лицо под наглухо тонированным щитком защитного шлема, и ночь этому не помеха. Кто-то навел эльфов на наше временное убежище, но навел неаккуратно и довольно далеко от реального местоположения. Надо быстро убираться отсюда. Сколько еще мне придется терпеть рядом с собой эту сучку Маккензи? Я ненавидела ее с первой минуты встречи, как только узнала о расстреле детей в эльфийской школе. А ведь она не одна такая, от кого нужно было бы сразу очистить ряды повстанцев! Ко мне приходили разные люди, и эльфы — тоже. Кто-то недоволен властями, кто-то ищет славы Герострата. У меня не было нужного опыта — вычислить и отбраковать тех, кто социально опасен или нечист на руку.

У меня и сейчас нет этого опыта, хотя я стала лучше разбираться в людях и эльфах. В этом уже нет смысла. Сопротивление было обречено на провал с самого начала. Теперь мы только прячемся, периодически совершая информационные вбросы или редкие вылазки. Организованный штаб — всего девять человек, плюс мелкие группы. Едва ли наберется две сотни тех, кто успешно скрывается, продолжая никому не нужную борьбу. И только трети понятно, что идет борьба ни за что.

Луиза легонько толкнула меня в плечо:

— Они не знают, где мы. Вот эта игрушка пробьет бронезащиту, как бумагу… Хочешь?

Из двух армейских машин бесшумно выбегали вооруженные дроу, мгновенно рассыпаясь по задворкам промышленных складов. Как бы ни бесила меня Луиза, сейчас нам обеим было весело наблюдать за их суетой вокруг объекта ложной значимости. Сейчас штурм начнут, придурки…

— Девочки, нам пора! Гленн уже увез Эдме! — запыхавшийся Алекс Маккензи только что отнес в машину сумки. — Уходим!

Алекс, младший брат Луизы. Отнюдь не такой патологический садист, как сестра… Но сестру он не бросит, какой бы тварью она ни была, и всегда находится рядом…

— Держи. Надо же начинать когда-нибудь! Прикончи хоть одного остроухого!

У меня в руках оказывается почти неподъемная тяжесть. Эльфийское оружие рассчитано несколько на другую физическую силу, и уж точно не предназначено для женских рук.

— Это проще простого… — шепчет Луиза. — Смотри в прицел, жми сюда — и ты круче Господа… Представь, какой будет удар для остроухих, если сдохнет Оустилл.

Несомненно, это так. Там, где побывал Оустилл, любые человеческие протесты или беспорядки затихают после безжалостного подавления: быстро и надолго. Ирландия, Каталония, Сербия, Северная Африка… Прозвище «Палач» заслужено им не зря.

Под тонированным щитком шлема скрывается невозмутимое лицо полковника и сосредоточенный взгляд холодных бирюзовых глаз. Позавчера он соизволил снизойти до нескольких слов прессе и твердо заявил, что в ближайшее время все зачинщики Бунта непременно окажутся под стражей. Гибель Оустилла покажет наглядно, насколько могут быть уязвимы эльфы. Как и простые смертные…

— У этой снайперской винтовки нет отдачи. Жми.

Я жму, толком не осознав свои действия. Оустилл даже не успевает схватиться за сердце. Он падает на спину, и уже в процессе этого падения я успеваю еще раз рассмотреть в оптике его лицо под щитком шлема. Веки медленно опускаются, но перед этим мне почему-то кажется, что последний взгляд направлен именно на меня.

Чертов сон, ночь за ночью. Чертов Оустилл, в бирюзовые глаза которого приходится смотреть едва ли не каждый день. Конечно, он знает, кто его ранил, но присутствует рядом молчаливым наблюдателем. Я не слышала от него ни слова упрека, ни ругательства, — впрочем, как и от всех других дроу, — дознавателей, которые одеты в безупречные, с иголочки, костюмы. Все дроу вежливы и называют меня «госпожой Барнетт». Бойцы спецподразделения во время захвата вели себя иначе… Про эльфов ходят такие анекдоты: если офисный менеджер поймет, что манжеты рубашки высунулись из-под рукава пиджака на неуставную длину, то застрелится.

Не застрелится. Манжеты всегда нужной длины… Дознаватели меняются часто, через день, и каждый допрос начинается с дежурной улыбки и вежливого вопроса: какой кофе принести госпоже Барнетт? И ведь приносят, следуя странной логике мужчин-дроу, которую можно понять только в том случае, если вы чувствуете скрытый смысл известной фразы: «женщину можно ударить только цветком»…

Многочасовые беседы хотя бы помогали мне не оставаться наедине со своими мыслями в крохотной одиночной камере, стены которой опостылели мне до ряби в глазах. Впрочем, беседа — сильно сказано. Я отвечала на вопросы, но если пыталась задать встречный — все игнорировалось. Эльфы пропускали мои вопросы мимо своих острых ушей. Это доводило меня до белого каления, но я ничего не могла поделать, оставаясь в полном неведении относительно судьбы других задержанных и того, что происходило за пределами острова Ферт-оф-Форт.

Об этом месте почти ничего не известно, но несколько журналистских заметок в прессу все же пропустили.

Тюрьма поделена на несколько зон: в «серой» содержат тех, кто уже отбывает срок, в «синей» — тех, кто под следствием, и в перспективе окажется в «серой». В «красной» зоне находятся те, кто, с большей долей вероятности, в «серую» уже не попадут, потому что будут казнены. Забыть об этом не даст ничто: ни та самая малюсенькая одиночная камера, ни красные полосы, идущие по полу камеры и коридора, ни ярко-красный комбинезон со штрихкодом на спине и груди, ни стаканчик с кофе, который приносят перед каждым допросом, стоит только намекнуть…

Да и смысла нет забывать, никакого. Когда не стало мамы, я долго не могла понять и возмущалась, почему она не возвращается из больницы. Папа же говорил так:

— Каждому Господь выдает свою меру скорби, и ты не можешь знать, насколько она велика… Но все испытания и удары судьбы, посланные свыше, нужно переносить с достоинством. Тогда нельзя исключать, что твоя мера скорби будет уменьшена.

Прости, папа, но с достоинством у меня не получилось. Нескольких часов хватило, чтобы разметать осколки моей прежней жизни. Я ведь не джинна выпустила из разбитой старинной бутылки, а всех демонов из ада, а потом уже не вышло загнать их обратно. Каждый миг и каждый час к ним добавлялись новые, и единственное, что можно было попытаться сделать — это взять их под контроль.

А надо было остановиться сразу, когда стало ясно, что подонок, застреливший Эвана и папу, был убит на том самом месте, на парковке у супермаркета. Когда загудел айтел, и я услышала в трубке равнодушный и, вместе с тем, какой-то заискивающий голос, то сразу поняла — случилось неладное.

— Госпожа Барнетт? К вам направлены сотрудники полиции. Вам нужно поехать с ними.

Я быстро узнала, что мера скорби слишком велика, чтобы не выйти за пределы моего сердца. И комиссар полиции, и представитель Департамента внутренних дел, и коронер, и судебные медики — все они, люди и эльфы, задавали вопросы, выражали сочувствие, обещали разобраться, давали мне бумаги на подпись… И все сходились в одном: это трагическая случайность. Виновный мертв, и спросить сейчас не с кого и нечего. Разумеется, государство выплатит мне все возможные компенсации…

А я уже не видела и не слышала ничего, мир сузился до размеров файла с электронными свидетельствами о смерти.

— Мы не можем сейчас отдать вам тела, госпожа Барнетт. Следствие все же будет.

Во мне бурлила самая настоящая ненависть. Острая, болезненная, всепоглощающая. На кого ее обратить, если виновный мертв?!

На выходе буквально бесновалась свора журналистов, которых сдерживало полицейское оцепление вокруг участка на Мюррей Террас. И сейчас я люто ненавидела всех: и тех, кто стоял в этом оцеплении, и тех, кто пытался за него прорваться. Кому-то это удалось, и невозможно уже было вернуть несколько слов, которые я бросила в лицо дроу, держащему в руках камеру системы «айтел».