Между Прошлым и Будущим

— Вот, смотри. Теперь у меня вот такое хобби появилось своеобразное: просматривать в магазине эти дурацкие журналы. Вдруг еще о тебе что-то написали. Представь себе картину: молодая девка стоит, листает, а рядом — старый дурак.

Цербер вытащил вырезки и ткнул в фотографию Димы с Надей.

— Девушка у тебя, конечно, закачаешься! Кукла! — прокомментировал он.

— Да мы расстались уже, — усмехнулся Дима.

— Правильно, — немедленно согласился Цербер. — Куклы — они пустоголовые. Тебе нужна другая девочка, хорошая.

— Вы мне с пятнадцати лет невесту подыскиваете.

— А потому что сам ничего путного найти не можешь, — в голосе Цербера послышалось знакомое ворчание. — Вроде вырос, а ума так и не набрался. По интернату все за своей Миланкой бестолковой таскался, а сейчас с этими куклами путаешься. И на каждой фотографии они у тебя вроде разные, а на лицо все как под копирку! У всех эти губищи одинаковые, рыбьи, лица размалеванные… Тьфу! Как будто хороших девочек нет.

— Хорошей девочке нужны серьезные отношения, — заметил Лесков.

— А тебе что ли не нужны? — удивился Цербер, поставив перед Димой чайник с заваркой. — Этот чай хороший, я его для гостей берегу. Катерина привозила. Уверен, тебе тоже понравится.

Лесков даже обрадовался, что Михаил Юрьевич переключился на разговор о чае, поэтому немедленно задал встречный вопрос:

— Ну а как вы поживаете?

— Потихоньку, — Цербер поставил чашки и принялся раскладывать по тарелкам привезенную Димой еду. — Не помогай, я сам. Мне двигаться надо! Так… Ватрушки пока в духовке, пусть еще «посидят» немного. Но ты мне напомни, а то я и забыть могу. Так и уйдешь, не попробовав.

— Вы умеете печь? — удивился Дима.

— А что там уметь? — пожал плечами Цербер. — Главное, химией никакой не пичкать, и будет вкусно. А то придешь в магазин, а там на упаковках одни «Е». Только и могут, что людей всякой гадостью кормить. А потом удивляемся, откуда столько болезней. Дети уже больными рождаются!

— Катя говорила мне, что вы в больнице лежали… Как сейчас ваше здоровье?

— Когда мне о нем не напоминают, нормально, — усмехнулся Михаил Юрьевич. — Ешь давай, худой совсем. Я думал, ко мне богач приедет, упитанный, с лоснящейся рожей, как по телевизору показывают. А этот сидит, просвечивается…

Дима улыбнулся и отрезал себе половинку бутерброда с икрой.

— Чем вы занимаетесь на пенсии? — спросил он.

— Кроссворды разгадываю, читаю, иногда в музей выбираюсь по пенсионной скидке. Гости у меня редко бывают, все один, но я уже привык. По детям только скучаю. Своих у меня нет, поэтому иногда хожу в интернат, помогаю воспитателям. Ой, Дим, знал бы ты, как хорошо его отремонтировали. Загляденье! И дети как будто добрее немного стали. У них даже велосипеды есть. У каждого. Представляешь?

— В детстве я мечтал о своем велосипеде, — задумчиво ответил Дима.

— Условия тогда были другими. Спонсоров у нас не было. А сейчас один миллионер каждый месяц большую сумму денег переводит. Назначил бухгалтера своего, проверенного. Дотошный такой еврейчик, умный, порядочный…

Их разговор постоянно прыгал с темы на тему, но так бывает, когда люди долго не виделись. Дима рассказывал о себе и своих друзьях, а Цербер по большей части говорил о том, кого видел из ребят да о своей покойной жене. Но вот Михаил Юрьевич внезапно упомянул об Артеме.

— Хороший мальчик вырос. Врачом стал. Хирургом! Его хвалят, и пациенты любят. Меня не раз навещал. А работает в нашей больнице, совсем рядом, так что мы с ним часто видимся. Он кстати сегодня до семи. Если хочешь, можешь успеть заглянуть к нему. Триста пятый кабинет. Но ты иди к четырем, у него перерыв в это время.

«Сомневаюсь, что он будет рад меня видеть», — подумал Дима, однако он все же решил сегодня заглянуть в больницу. Та история с Артемом долгое время не давала ему покоя, но однажды нужно было набраться смелости и встретиться с ним. Хотя бы для того, чтобы наконец извиниться.

Постепенно Цербер переключился на воспоминания о Димином детстве. Он рассказывал о том, что, будучи маленьким, Лесков был очень серьезным и сосредоточенным.

— Пока все бегали во дворе, ты смотрел на них, как на дураков, — хохотнул старик. — А потом ты с этим Виленским связался и таким же дурным стал…

Но вдруг Цербер прервался. Он вспомнил, что Катя говорила ему о смерти Олега, и подумал, что его слова могли задеть Диму.

— Ты извини, я про детство говорил…, - пробормотал старик.

— Мы и впрямь тогда были не слишком умными, — ответил Дима, снова вспомнив про Артема.

На какое-то время Цербер отвлекся, чтобы достать из духовки ватрушки, а, когда вернулся к столу, снова заговорил о Димином детстве. И в этот миг Лескову внезапно пришли на ум слова Бранна: «Дмитрий — твое ненастоящее имя. Скорее всего его поменяли, чтобы остальные дети тебя не дразнили».

— Михаил Юрьевич, я давно хотел задать вам один вопрос…, - задумчиво произнес Дима, — это ведь вы нашли меня на крыльце детского дома двадцать семь лет назад?

— Я, — подтвердил старик.

— Мои слова могут показаться вам странными…

— А ты говори, и я сам решу!

— При мне была какая-нибудь записка?

— Да, — чуть помедлив, ответил старик. — Что-то было… Но что-то бессмысленное.

— Может быть, там было имя?

— Нет, Дим, набор букв. Ни имени, ни фамилии. Называли тебя уже в детдоме. Фамилию тебе дали Лесков, потому что на тот момент директриса читала прозу твоего однофамильца — Николая Семеновича. А имя Дмитрий придумал я. Это греческое имя, переводится как «посвященный Деметре, богине земли». А я тебя как раз практически на земле нашел.

— Если бы вы только могли вспомнить, что было в той записке…

— Дим, это не было именем, да и будь там имя, не назвали бы тебя так. Дети бы загнобили. Там такой набор букв, что язык сломишь.

— Но откуда вы знаете, что это не имя? Может, родители хотели назвать меня так.

— Хотели бы, не бросали, — устало вздохнул Цербер. — Говорю тебе, не имя это! Я тогда еще специально в интернет полез, решил посмотреть значение. И смысл этого слова с водой был связан. Индонезийское, кажется, слово. То ли река, то ли ручей… Вот что-то такое…

— Название реки? — Дмитрий немедленно оживился.

— Нет, не название. Само слово. В общем, что-то с течением связано.

— Даже первой буквы не помните?

— Дим, ну что за «Поле Чудес» ты развел? Ну не помню я… Двадцать семь лет прошло… Да и важно ли теперь это?

Однако Лесков не унимался. Забыв про чай, он начал искать в телефоне перевод упомянутых Цербером слов на индонезийском. Был еще один вариант, как заставить старика вспомнить, но Дмитрий не посмел использовать на нем свои способности. А ведь достаточно было всего лишь приказать вспомнить…

— Как ты сказал? — внезапно переспросил Цербер, когда Дима озвучил очередное слово.

— А-ли-рЭн… В переводе означает «поток»…

— Да, точно, поток! — оживился старик. — Алирэн… И впрямь! Заведующая еще сказала, что аллергеном сразу же прозовут.

— Вы уверены, что это то самое слово? — Дима почувствовал, как его сердце начало биться быстрее.

— Да, уверен. Удивительная штука — память… Двадцать семь лет ведь минуло…

Время приближалось к четырем часам, когда Дима покинул квартиру Цербера. На прощание он попросил мужчину еще раз подумать над его предложением переехать жить в новостройку и звонить ему, если будет что-то нужно.

— Лучше детям эти деньги переведи, раз такой щедрый, — рассердился Михаил Юрьевич. — Зачем мне на старости лет новая квартира? Я и тут доживу оставшиеся годы. Помогай тем, кто нуждается в твоей помощи, парень. А я и так знаю, что ты неплохой. Ты лучше приезжай как-нибудь еще. Я правда рад тебя видеть.

На этих словах они распрощались. Почему-то на душе вдруг сделалось немного грустно. Диме было приятно увидеться с этим человеком, и он пожалел, что не связался с ним раньше. Лесков даже не догадывался, что Цербер так тепло относится к нему. В детстве Михаил Юрьевич казался ему строгим и придирчивым, но сейчас, оглядываясь назад, Дима начал понимать, что в каком-то смысле строгость Цербера была скорее отцовской. Он не выделял Лескова среди других детей, не давал ему каких-то особых поблажек, но было в его отношении что-то родное.

Дмитрий вышел из подъезда и, перейдя дорогу, направился в сторону больницы. Теперь его шаг больше не был таким бодрым, а к хорошему настроению стало примешиваться волнение. Парень нервничал, и несмотря на то, что Цербер дал ему номер телефона Артема, звонить заранее Дима не стал.

Свежеотремонтированное здание больницы предстало перед Лесковым спустя десять минут. За это время Дмитрий несколько раз прокрутил в голове то, что он скажет Артему. Но почему-то ни одна заготовленная фраза не звучала так, как хотелось бы. И существовала ли вообще такая фраза, которой можно было загладить свою вину за тот поступок в детстве?

Триста пятый кабинет Лесков нашел без труда — куда труднее было постучать в дверь. Но ответа не последовало.

— Консультации возобновятся через сорок минут. Сейчас у меня перерыв, — внезапно услышал Дима, раздавшийся за спиной мужской голос. Он обернулся и увидел стоящего перед собой невысокого рыжеволосого парня в очках. Его лицо было испещрено веснушками, за которые в детстве он получил кличку «конопатый». Вообще, у Артема было поразительно много прозвищ, причем одно обиднее другого.

— Ты? — вырвалось у рыжеволосого, когда он понял, кто только что стучался в дверь его кабинета. — Лесков?

— Привет, Артем, — Дима попытался вести себя как можно более спокойно, но его голос все же прозвучал неуверенно. — Мы… поговорить можем? Если занят, то я — до понедельника в Петербурге, и, возможно, ты найдешь время…

— Да я и сейчас найду, — прохладным тоном ответил Артем. — Интересно же, о чем спустя столько лет можно говорить с тем, из-за кого меня пырнули ножом. Отойди…

С этими словами Артем открыл ключом дверь и первым вошел в кабинет. Он сел за стол и жестом указал Лескову на стул, стоящий напротив.

— Давай, выкладывай! — в этот миг Дима уловил в голосе Артема несколько наигранную браваду. Видимо, парень тоже нервничал, и от этого стало чуть легче.

Лесков занял предложенное место и, немного помолчав, произнес:

— Хочу, чтобы ты меня выслушал.

— Я слушаю, слушаю, — Артем откинулся на спинку кресла, насмешливо глядя на своего собеседника.

— Если бы я мог вернуться в прошлое, — начал Дима, — то в тот день, когда ты попросил меня о помощи, я бы повел себя иначе. Но мы были детьми, Артем, и я испугался. Одно дело — это грызня с Виктором и его друзьями, другое дело — старшие. Я оказался таким же трусом, как и все остальные, с той лишь разницей, что я был тебе обязан. А это делает меня еще хуже. Единственное, о чем я не знал, так это о расправе. Виктор тоже угрожал мне ножом, но в ход его не пустил. Не знаю, почему они посмели это сделать с тобой…

Артем испытующе смотрел на Диму, ожидая от него главных слов.

— Я…, - Лесков занервничал сильнее. — Я пришел, чтобы извиниться перед тобой за случившееся.

— Да что ты говоришь? — внезапно Артем усмехнулся. — Это до тебя двенадцать лет доходило или внезапно пробудившиеся муки совести заставили великого Лескова снизойти до простых смертных?

Дима не ответил на его вопрос, но все же отвел глаза.

— Если я могу хоть как-то загладить…

— Что ты можешь загладить, Лесков? — в голосе Артема послышалась плохо скрываемая злость. — Шрам у меня на животе? Издевательства, которым я подвергался столько лет? Оскорбления, которые сыпались на меня со всех сторон? Меня унижали и били каждый божий день. И ни один из вас, уродов, даже не попытался за меня заступиться. На меня набрасывались всей сворой, пинали, а вы проходили мимо. Да, может, ты и не цеплялся ко мне, но своим молчанием ты позволял это делать другим. Ты хоть знаешь, каково это, когда тебя бьют?

— Не хуже тебя. Ты же сам нашел меня на полу в туалете. Как раз после "разговора" с Виктором…

Артем усмехнулся и нервно поправил очки.

— В общем так, Лесков. Извинения твои не принимаются. Можешь засунуть их сам знаешь куда. Я ненавидел тебя все эти годы и буду продолжать ненавидеть дальше. Буду ненавидеть вместе со всеми остальными уродами, жившими со мной в этих долбаных интернатах.

— В интернатах? — переспросил Дмитрий, интонацией обратив внимание на множественное число.

— А ты думал, что во втором зверинце мне будет лучше? Ну если только потому, что там у меня появился первый в жизни друг. Но Катька не могла защитить меня от новых издевательств. Ее и саму там не сильно жаловали. У нее так и не появилось ни одной подруги. Большую часть времени мы проводили вдвоем.

Дмитрий молчал, а Артем все больше распалялся. Было видно, что все, что скопилось у него за мучительные годы детства, он решил выплеснуть на Лескова. И Дима не перебивал его. Он ждал, когда Артем выговорится.

— А знаешь, что самое дерьмовое во всем этом раскладе? А, Сенатор? Знаешь что? — с этими словами рыжеволосый рассмеялся. — Я умудрился влюбиться в Катьку. Влюбиться в девчонку, которая за неимением подружки все эти годы изливала мне душу, как сильно ей нравишься ты!

Артем театрально развел руками, заметив, как Дима переменился в лице.

— Даже тут ты умудрился мне нагадить! — продолжал парень. — А я ведь, правда, в нее влюбился. Я поддерживал ее, помогал в учебе, успокаивал, когда она говорила, как ей тебя не хватает. Но, когда я предложил ей встречаться, она отказала мне.

Единственному парню, который нормально к ней относился. Ну и где справедливость, а, Лесков? Я работаю врачом за маленькую зарплату, а ты красуешься в журналах. Как ты стал таким богатым? Подставил же кого-то, да? Такие, как ты, честно не зарабатывают. В криминале, небось? Олега уже закопали, а ты и Иван еще бегаете? Уверен, что и вам недолго осталось… Единственное, о чем я жалел все эти годы, так это о том, что помог тебе. Надо было не вмешиваться, точно так же, как это делали ты и твои дружки. Все, теперь убирайся! Я не собираюсь тратить на тебя весь свой обеденный перерыв. Давай, уходи отсюда!

Не проронив ни слова, Дмитрий поднялся и покинул кабинет. Он понимал, что у Артема есть причины ненавидеть его, но не ожидал, что эта ненависть может быть настолько сильной. Еще и эта история с Катей… Немудрено, что Артем влюбился в свою заступницу. Белова оказалась единственной, у кого в тот момент хватило смелости заговорить с Маратом, в то время как остальные стояли и смотрели. Они все молчали в тот момент, пока старшие решали, вершить ли расправу над мальчишкой, из-за которого закрыли чердак.

Глава XI

Дмитрий стоял на балконе пятизвездочного отеля и неспешно докуривал утреннюю сигарету, когда его мобильный телефон внезапно начал подавать признаки жизни. В семь утра в субботу могли звонить только двое — Бранн или его вездесущая ассистентка. Однажды в такое время еще позвонила Надя, которая так напилась после вечеринки, что не могла понять, где она находится. Но это было скорее исключением из правил, нежели традицией.

На дисплее действительно высветилось имя Киву, и, Лесков с долей неохоты поднял трубку. Он опасался, что их сегодняшнюю встречу перенесли на более ранний срок, и придется выходить прямо сейчас, не позволив себе даже чашку утреннего кофе. Однако, к его облегчению, начальник всего лишь предложил вместе позавтракать. Видимо, дама, которую Бранну «подарили» на вечер партнеры по бизнесу, оказалась настолько неинтересной, что мужчина не позволил ей задержаться в своем номере до утра.

Спустя пятнадцать минут Дмитрий спустился в зал, где подавали завтрак. Бранн уже сидел за столиком у окна и с интересом читал сегодняшнюю газету. В его руке дымилась чашечка свежезаваренного кофе. На столе стояла пиалка овсяной каши с лесными ягодами.

Заметив приближающегося Лескова, Киву вежливо улыбнулся ему, после чего жестом указал на свободный стул напротив.

— Доброе утро, Бранн, — Дима улыбнулся в ответ и занял предложенное место. — Признаться, я несколько удивлен тем, что вы пожелали завтракать со мной. Я ожидал, что вы все еще проводите время с вашей вчерашней спутницей.

— Доброе утро, — поприветствовал его Киву. Услышав про Амелию, он чуть поморщился, словно ему напомнили о чем-то неприятном, а затем нехотя ответил: — Дмитрий, как только вы понимаете, что даже спустя полчаса вам по-прежнему не о чем разговаривать с женщиной, и она не приносит вам никакой пользы, делайте, как я — бегите.

Лесков с трудом сдержал смешок.

— По-моему, ее прислали вам не для общения, — заметил он. — Красота этой девицы должна была разом компенсировать все ее недостатки.

— Я честно пытался, но слово «экспрессо» оказалось сильнее меня, — Бранн принял печальный вид. — Оно травмировало мою психику даже сильнее, чем ваша, к счастью, искорененная привычка — говорить вместо «надеть» — «одеть».

— Мне всегда было интересно, почему вы так уверенно занялись моим перевоспитанием? — произнес Дима, когда официант подал ему кофе. — Даже отправили меня на курсы ведения переговоров. Хотя, по сути, никаких переговоров так ни разу у меня и не было. Я всего лишь смотрю в глаза.

— Я сделал это ради себя. Ваша дворовая брань идеально подходила для беседы с Лосенко и ему подобными. Но с определенного периода времени вы представляете непосредственно меня и поэтому должны подавать себя соответствующим образом. То же самое касается и вашей спутницы. Кстати, о спутницах… До меня дошел прелюбопытнейший слух. Некие пташки начирикали, будто вы и Надежда Петровна расстались?

— Слава бежит впереди нас, — философски заметил Дмитрий, отпив немного кофе. — И кто же эта пташка?

— Мне куда интереснее, кто та пташка, на которую вы обменяли столь «удобные» отношения. Я надеюсь, что она также известна в обществе, как и Воробьева. В противном случае, я не пойму вашего решения.

— Бранн, это я работаю на вас, а не мои девицы. Поэтому не считаю нужным перед вами отчитываться. Не сочтите за грубость, — из голоса Дмитрия исчезла привычная вежливость.