Помоги проекту - поделись книгой:
Простительно солгать ради заработка, но без нужды — этого Шимшон не ждал от Иоси.
— Что ты скажешь, Мойшка?
— Я скажу, что нынешние мальчики не то, что прежде. Мы не смели на вас глаз поднять, где уж нам было дерзости говорить…
Шимшон взглянул на того, кого мысленно так возвысил, и почуял в нем врага.
— Если вы не помните, реб Иосл, спросите этого господина.
Он назвал ученика Иоси господином, чтоб немного расположить его к себе. Тот даже не взглянул на Шимшона.
— Я не слыхал, чтобы реб Иосл так выражался…
Две оплеухи оглушили дерзкого ученика.
— Не развешивай уши, — учил его цирюльник, — не слушай, что тебя не касается, не распускай язык…
ШИМШОН РАЗВЛЕКАЕТСЯ
Муня, мальчик с компасом и шагомером в кармане, и Шимшон были старые друзья. В день праздника кущей они встретились однажды на синагогальном дворе и, точно давние приятели, сразу заговорили. У обоих были полные карманы орехов и страстное желание обыграть друг друга. Худой, с узкими плечами и впалой грудью, Муня поразил тогда Шимшона. Щуплая фигурка его время от времени давала резкий крен. Когда Муня, засунув палец, ковырял в маленьком припухшем носу, тело его почти отделялось от земли, вот-вот готовое упасть. Неустойчивость эта сперва рассмешила, потом испугала Шимшона. Он со страхом подумал, что, если этого мальчика легонько толкнуть, он рухнет, как подгнившее дерево…
— Ты часто падаешь? — заинтересовался Шимшон.
Муня не удивился вопросу, он насухо вытер нос и холодно ответил:
— Нет.
Другая особенность Муни вытекала из обладания компасом и шагомером. Счастливый собственник их всегда мог сказать, сколько он сделал шагов в западном, восточном северном и южном направлениях. Ему одному в городе известно было, что между ярмарочной площадью и елизаветинской крепостью пять тысяч двести шестнадцать шагов; Дворцовая улица тянется в восточном направлении, Большая Перспективная — в юго-восточном, юнкерское училище имеет пятьсот шагов в окружности, главная синагога — триста…
Несмотря на то что Муня никогда не покидал родного города и не намерен был пускаться вокруг света, он не расставался с компасом и шагомером. Ни продать, ни одолжить эти снаряды он не соглашался, твердо следуя своей цели — установить количество отмеренных им в жизни шагов.
Судьба свела мальчиков у Каца. Они сидели на одной скамье, списывали друг у друга уроки, делились завтраками и маленькими радостями, но без особой привязанности и любви. Причин было очень много. Один не терпел болтунов, а другой мог болтать день и ночь. У одного была пламенная натура, горячее сердце, другой ценил сдержанность и терпение. Сухой и холодный не любил мечтателя, сновидца, сочинителя и фантазера… Ничто не могло сблизить их, даже общее унижение, даже разделенная обида. Случилось Шимшону принять наказание раздетым на глазах всего хедера. Честь разоблачать и пороть его выпала на товарища по скамье. Муня отвел от себя эту роль. Нашелся менее брезгливый и выпорол обоих…
Прошло несколько лет. Муня стал приказчиком, Шимшон — цирюльником у реб Иоси. Забылась первая встреча, забылись и последующие, осталась только память об орехах, аромат которых Муня приносил с собой. Как будто одежда его хранила воспоминания о празднике кущей, синагогальном дворе и двух мальчиках с карманами, набитыми орехами.
Они редко виделись и еще реже разговаривали. Еврейские дети фуражек при встрече не снимают и за руки не здороваются. Так забываются друзья. Шимшон не проходил мимо Муни без привета. Он останавливал его, вдыхал нежный аромат орехов и спрашивал:
— Живешь?
Тот отвечал:
— Живу…
После некоторой паузы:
— Идешь домой?
Короткий взгляд на компас и сухой ответ:
— Да… Иду домой…
— Ну, иди…
Так продолжалось до памятного дня их встречи у ворот сада «Альгамбра».
Большая розовая афиша с виньетками и амурами в течение недели уведомляла жителей города, что в саду «Альгамбра» будет зажжен фантастический фейерверк и пущен воздушный шар. Сверх программы оркестр под управлением капельмейстера Цодикова исполнит новый марш, одобренный полковым командованием и «милостиво отмеченный его превосходительством херсонским губернатором».
Сообщение вызвало восторг посетителей, собиравшихся обычно за воротами сада без малейшей надежды обзавестись билетом. Никакие заборы не могли скрыть от них ни фейерверка, ни воздушного шара. Небо принадлежало им, и никто не мог заслонить его…
Шимшон пришел сюда одним из первых. Он расположился на лужайке и весь ушел в чтение сто двадцать шестого выпуска «Ната Пинкертона» под названием «Ока-Юма — японский шпион». Цирюльник нарядился по-праздничному. На нем была тщательно вычищенная и выглаженная тужурка поверх белой рубашки, поношенные, но опрятные брюки, стоптанные штиблеты, щедро покрытые ваксой… Гладко причесанные волосы лоснились, картуз кокетливо сидел набекрень. От Шимшона пахло вежеталем и мылом. Он сознавал неотразимость своей наружности и мысленно любовался собой.
В саду зазвучал гонг — весть о сладкой награде за неделю мечтаний и надежд. Скоро грянет оркестр, звуки всплывут над миром, наполнят воздушные просторы и нимбом окружат заходящее солнце. Небо затянется мглой, прозрачной и голубой, как полог кивота.
Оркестр заиграл, поляна оживилась, но Шимшону не пришлось погрезить. Вблизи показался Муня. Заметив Шимшона, он повернул к нему и опустился рядом на траву. На поляне запахло орехами.
Оба молчали, точно чужие. Шимшону не о чем было говорить… Муня подошел, пусть скажет, что ему надо, кто знает, не дожидается ли он кого-нибудь?.. Поляна не одному Шимшону принадлежит, сегодня каждый бедняк здесь хозяин…
Муня приподнялся на локтях, рассеянно оглянулся и тихо спросил:
— Пойдешь в сад?
Денежная наличность Шимшона не допускала подобной дерзости. К тому же трудно было поверить в искренность вопроса.
— Нет, не пойду…
Он вынул из кармана зубочистку и… условимся: зубочистка была только символом, как и ковыряние зубов было только выражением независимости.
Муня некоторое время помолчал и, как показалось его другу, тяжело вздохнул.
— Ты, Шимшон, богачей любишь?
Кого? Богачей? Странный вопрос! Почему их не любить? И какое до этого дело Муне?..
— Мне богачи не мешают…
— Ни капельки? Ну-ка, вспомни…
И вспоминать нечего… Подумать только, что стало бы с бедняками, не будь богачей…
— И детей их ты любишь?
На лице Шимшона остановился горячий взгляд, он как бы умолял: «Одумайся, Шимшон, за что их любить?..»
Мешают ли они ему? Нисколько… Эти парни в дорогих шинелях и серебряных кокардах всегда восхищали его. Он не так дерзок, чтоб заговорить с ними, с него достаточно видеть их… Мешают? Что общего между сыном портного, цирюльником Шимшоном, и детьми почтенных родителей?.. Они живут в многоэтажных домах, величественных, как земская управа, разговаривают с родителями по-русски, у них карманы полны мелочью… Если бы кто-нибудь из них подружился с ним, счастливей Шимшона не было бы на свете…
— Они мне не мешают, и в сад я не пойду… У меня нет денег…
— Пойдем, я проведу тебя без денег… Болячка богачам и их сынкам… Мы тоже люди…
Шимшон не двигался с места. Неделикатность Муни взорвала его. Какая дерзость! Оскорблять благодетелей города, людей, которые содержат больницы, богадельни, отпускают беднякам мацу на пасху, дрова на зиму, саван для погребения…
— Я не пойду туда, Муня, обойдешься без меня… Нечего танцевать на чужой свадьбе.
Он вынул из кармана свой розовый платочек — истинное украшение кавалера — и залюбовался новеньким кошельком из зеленого бархата. Ему незачем гоняться за чужими радостями. У него своих хоть отбавляй…
У Муни было холодное сердце, страстные речи не волновали его. Он вынул из кармана шагомер, убедился, что между его домом и «Альгамброй» тысяча триста шагов, и спокойно заметил:
— У тебя длинный язык, Шимшон, это можно было сказать короче. Я не пропускаю гуляний в саду, спектаклей в театре и концертов в дворянском клубе… Думаешь, бог меня накажет?..
Шимшон не знал, что с судьбой так легко разделаться. Он подумал, сколько чудес перевидал его друг, и словно охмелел:
— Ты не врешь?
— Я не сочинитель и снов не вижу, — уязвил его Муня, — пойдем, не ломайся…
Из «Альгамбры» донеслось пение и звуки оркестра. Обессиленный новым искушением, Шимшон уступил.
Друзья оставили поляну, усеянную цирюльниками, приказчиками, портными, сапожниками, и направились к саду. Обогнув ограду, Муня подозрительно оглянулся, некоторое время выждал и шепнул: «Прыгай, здесь невысоко…»
Шимшон посмотрел вниз, где за столбами деревьев чудилась пропасть, и искренне пожалел, что дал себя уговорить. Он слышал, что в лесу расставляют капканы для зверей, и не без волнения спросил:
— Не опасно?.. Ногу не прищемит?..
Муня сердито огрызнулся и прыгнул. Зажмурив глаза, Шимшон ринулся за ним…
Они находились в высокой траве, недалеко от крокетной площадки. Разноцветные огни горели над пестрой толпой гуляющих.
Шимшон стоял изумленный и растерянный. Сколько света! Какое изобилие лампочек! Красные, синие, зеленые, они всюду: на проводах, между деревьями, на шпилях беседок, на карнизах строений. Они ослепляют, как тысячи молний, как солнечный сноп из открытой ставни. В табельные дни город озарялся иллюминацией — загорались плошки, на каланче вспыхивала царская корона, в окнах управы зажигались стеариновые свечи, и ему казалось, что нет ничего более пышного. Какое заблуждение!
Девушки, девушки, их собрали здесь со всего света! Сколько нарядных красавиц! Что за чудо, — будто одна мать родила их. Одинаковые лица, белые, ослепительные, пышные прически, кремовые платья, фартуки, кружевные пелерины, крахмальные воротнички. Их сопровождали гимназисты, кадеты в черных мундирах, реалисты, студенты и только что выпущенные из училища офицеры. Кушаки с серебряными бляхами, петлицы, золотые наплечники, погоны, кривые сабли и шпоры, — от блеска кружилась голова.
Высокая девушка с волной русых волос взглянула на Шимшона. Он загорелся, как факел, и, смущенный, остановился. Она еще раз посмотрела на него и чуточку повернула голову в его сторону. Ничего удивительного, здесь так светло, как было не заметить его стройной фигуры и мастерски приглаженных волос… Жаль, она так быстро промелькнула и исчезла в пестром водовороте… Шимшон ждал ее, влюбленный и счастливый, мысленно сравнивал себя с гуляющей молодежью и усердно щурил глаза, чтобы чем-нибудь скрасить черты плебейского облика.
От вида богато одетых людей, довольных и веселых, Шимшону стало не по себе.
— Пойдем, — шепнул он Муне.
— Подожди, — ответил тот, не подозревая, какие страсти бушуют в груди Шимшона, — я познакомлю тебя с гимназисткой…
Что только в этом шуме не послышится!
С гимназисткой? Дочь именитого человека, доктора или адвоката, — и Шимшон! Нечего сказать — пара!.. Он рука об руку с гимназисткой!.. Друзья и враги глядят им вслед и шепчут: «Смотрите, это о ней сказано в «Песни песней»: «Ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими, волосы — стадо коз на горе Галаадской…»
Муня сложил руку трубочкой у рта и громко позвал:
— Роза!
Из круга гуляющих отделилась девушка с большим бантом в волосах. В груди Шимшона зазвучала арфа. Ему вдруг стало неловко, точно он, неуклюжий, стоит на людном перекрестке и мешает окружающим; ласковые девичьи пальцы коснулись его руки…
Шимшон не помнил, как долго они бродили по саду, о чем говорила прекрасная Роза; она, как скупая колдунья, унесла рассыпанные ею сокровища…
— Хорошая девушка, — сказал ей вслед Муня, — холера ее отцу.
Этот грубиян сегодня невыносим… Не стыдно ли ему за спиной девушки срамить ее родителей!
Шимшон мысленно увидел отца Розы, кроткого и нежного, как дочь, и вспылил:
— Какой богач тебя укусил? Закроешь ты свой противный рот?!
Так ему и надо… Пусть не зазнается…
Муня не ждал нападения, от неожиданности он так согнулся, что казалось — вот-вот упадет…
— Ты знаешь скупца и живодера Калмана Немировского? Калмана с тяжелой лапой и трефным языком?
Еще бы не знать, его проклинают два поколения приказчиков… Что из того?
— Один сумасшедший еще не позор для города…
— Не позор? Так запомни: Немировский — отец Розы… Твои богачи мне ничего не сделали, пусть они сгниют… Пристав забрал сегодня моего брата…
Они стояли на площадке, объятой пламенем фейерверка. Из вращающихся колес и приводов вырывались огни. Алые, синие, зеленые, они описывали круги, параболы, звездным дождем орошая землю. Из всех механизмов, известных Шимшону, самым сложным он считал механизм швейной машины, а лучшим конструктором — механика Шлойму Гисиса, мастера разбирать творение Зингера до последнего винтика. То, что происходило на площадке, опрокидывало его представления о механике…
Шимшон смотрел на пылающее небо со смутной тревогой подавленного человека. Любоваться огненными колесницами мешали ему мысли о Розе, думать о ней не давали пылающие видения, шипение и гром.
Муня увлек его от площадки в глубь сада и усадил на скамейку.
— Я не ждал от тебя, Шимшон, такой неблагодарности, — заговорил он холодно и монотонно, — ты нисколько не жалеешь моего брата Нухима… Пятый раз его арестовывают из-за таких людей, как ты. Три года человек промучился на поселении, тебе этого мало?..
Шимшон хотел перебить Муню, но тот настойчиво продолжал. Узкие плечи его вздрагивали, впалая грудь тяжело дышала, а речь оставалась монотонной и ровной.
— Нухим поехал в Сибирь не по своей воле, его вели этапом, и он отморозил себе ноги… Когда мама говорит ему: «Брось свою революцию, будь человеком, как все», — Нухим отвечает: «Или я, или они». Понимаешь, или он, или они… Как мог ты после этого сказать, что богачи тебе не мешают?
Кто знал, что у Муни такое несчастье?
Шимшон вспомнил долговязого Нухима с простреленным пальцем и искренне посочувствовал ему. Он горячо желал спасти его, хотя бы ценой собственной свободы, но согласиться, что богачи злодеи, желать им гибели, срамить ни в чем не повинных людей — ни за что!
Послушал бы эти речи Иося, уж он ответил бы и Муне и Нухиму: «Что вы хотите от богачей? Чего ради нападаете на них? Кому мешает человек, которого благословил бог? У такого человека счастливая рука, его копейка рождает тысячи… Общение с ним приближает вас к тому, в чьей власти раздавать блага и несчастья… Им везет, чертовски везет. Там, где наш брат тонет, они всплывают… Не нравится вам порядок — упрекайте бога, при чем здесь богачи?..»
Шимшон пальцами зачесывает волосы за ухо и, тщательно примериваясь, надевает фуражку набекрень. Дувид-портной в таких случаях едко замечает: «У сокровища моего шапка кругом пошла…»
Муня, засунув палец, усердно ковыряет в маленьком припухшем носу.
— Я понимаю тебя, Шимшон, ты думаешь, что евреи все — братья; но родство тут ни при чем, даю тебе честное слово… Обман и мошенство. Нухим говорит: «Сплошная иллюзия»… Вон идет Ицкович, папенькин сынок, всегда в крылатке, со скрипкой в руках… Двадцать биндюжников работают на его отца. Двадцать евреев на одного… А вот другой, в белом кителе, — Шполянский. Подлец, лентяй, он не готовил уроков, а Кац меня хлестал для примера… Тебе они не мешают, а беднякам мешают, и даже очень… Нищие падали в обморок у дверей Лося, когда он прекратил платежи… Сынок водится с кралями, а отец платит двадцать копеек за рубль. Хороша и дочка Израильсона. Отец вогнал мать в могилу, чтоб получить ее денежки, а дочь гуляет с юнкерами… Ты считаешь этих людей братьями, а по-моему, это свиньи и босяки.
Он встал, вынул из кармана карандаш и, как бы затем, чтоб скрепить произнесенное, стал чертить на скамье свое имя.
Прощаясь, Муня сказал Шимшону:
Поделиться книгой: