Помоги проекту - поделись книгой:
Но. Если мы не договоримся, имей в виду, у меня кроме наших собственных заводов, есть предложение от Тэда Джевелла, который приезжал во Владивосток к Крампу. И не с пустыми руками, как ты сам понимаешь, приезжал. Наши-то будут долго запрягать. А вот дружок Крампа, пять лет прослуживший суперинтендантом на Нью-Йоркском флотском артзаводе, где над таким стволом как раз сейчас и работают, копытом землю роет.
– Что же вы Шнейдеру это не предложили? Как-никак, а пока союзники… – с плохо скрываемым ядом в голосе осведомился Тирпиц.
– Государю надоело читать в газетах сальные намеки о том, кто из дядюшек вот-вот поправит свои финансовые дела достаточно для того, чтобы совершить длительный вояж по ресторанам, кафешантанам и казино Лазурного берега. Кроме того, французам веры нет и по ряду более серьезных причин. Эти господа отказались предоставить нам замок от их полевой трехдюймовки. А к «хоботам» их морских орудий ты не присматривался? Я вот думаю, что на дистанциях порядка семи-восьми тысяч метров, из них можно будет попасть в цель, размером, разве что с Корсику. Все, что поменьше, может спать спокойно.
Но. Если не поторопятся твои, уговаривать не стану. Свято место пусто не бывает. Извини за резкость, пожалуйста, но время сейчас очень и очень дорого. Мне, после всего на этой войне пройденного, ясно одно: отстанем на сегодня, завтра не наверстаем.
– Я тебя понял. И, пожалуй, не будем с этим откладывать в долгий ящик, тем паче, что Берта с сестрой в свите Виктории-Луизы. Как и кое-кто из их заводского руководства тоже здесь. Его величество как в воду смотрел. Да, кстати, хочешь новость на тему? О которой, уверен, ты пока не слышал?
– Ну?
– Пока все мы были в Петербурге, много прошло разных встреч, обсуждений. И про идею Государя, которую самым активным образом поддержал Экселенц, – о вхождении наших фирм в ваши крупные заводы, тебе уже, наверняка, сообщили…
«Знал бы ты, с чьей подачи все закрутилось», – улыбнулся про себя Петрович.
– Но ведь была еще куча всяких светских и развлекательных мероприятий. Вообще, как русская столица нас встретила, это незабываемо. Но, вот тебе – нюансик: Берта и один из ваших промышленников, Борис Луцкий, несколько вечеров провели в обществе только друг друга, практически никого и ничего вокруг себя не замечая. Сказать, что это многих удивило, – поскромничать. Хотя, говорят, что они раньше были знакомы, но тут что-то… э… вроде, сенсации вечера, наклюнулось, – рассмеялся Тирпиц.
– Да, мне как-то без интереса чужая личная жизнь, мне сегодня интереснее пушки, – прищурился Петрович, а про себя подумал: «О-ля-ля! Это интересный оборот. Не было ни гроша, да вдруг – алтын. Если такая неожиданная комбинация выгорит, то нам – сам черт не брат! Надо царю предложить Луцкому титулок какой дать, завалящий, чтоб Золотая рыбка точно с крючка не сошла…»
– Личная жизнь, это важно, что ни говори. Ты прости меня, Всеволод Федорович…
– Это за что еще?
– Понимаешь, еще в Берлине я очень просил Экселенца договориться с Государем о том, чтобы они дали нам побольше времени пообщаться. И видишь, как вышло… тебе, вместо того, чтобы заслужено оказаться в объятиях любящей супруги, приходится снова мчаться с нами во Владивосток.
– Не кори себя. Я ей обо всем отписал. Жены моряков понятливый народ. Тем более, что она сейчас счастлива возвращением старшего сына. И уже не сопляком с выпоротой задницей домой приехавшего, а мужчиной, офицером с Георгием в петлице.
Что же до меня, даже и не знаю, как это состояние пациента у врачей называется, но я пока, наверное, не отошел от всего. Короче, «возлюбивший войну»,[2] – Руднев печально вздохнул, неуверенно повертел в пальцах опустевший бокал, после чего глубокомысленно выдал:
Эх! А, давай еще по одной, что ли? За наших домашних…
К моменту, когда вторая поллитра благородного вискаря окончательно исчерпала себя, Петровичу вельми захорошело. Принимающая сторона периодически поклевывала носом и пару раз роняла кусок языковой колбасы с вилки, но по-моряцки держалась. И это радовало. Настало благостное время трепа по душам, когда дамский вопрос уже вчерне обсужден, не получив развития исключительно за отсутствием этих самых дам в зоне уверенного целеопределения, но возвышенная душа поет и жаждет чего-нить эдакого, а физические кондиции еще позволяют телу не растекаться в горизонталь…
– Альфред, а вот, все-таки, скажи: с чего это ты, еще в Берлине, задумал именно со мной все эти дела перетереть?
– Что значит «перетереть»?
– Ну, в смысле, обсудить. Есть же Степан Осипович. Начштаба Молас, наконец…
– Прикидываешься тугодумом? Или так понравилось звучание комплиментов?
– Честно? Приятно, конечно, – не стал скромничать Петрович.
– Я так и понял. Почему именно с тобой, спрашиваешь? Ну, твои «трюки на трапеции под куполом» в начале войны, это само собой. Это ты и сам понимаешь. Но я регулярно прочитывал не только ворох газет, но и донесения моих наблюдателей на ваших эскадрах. А они, мой дорогой, достаточно объективны. И меня заинтриговал не «новоявленный Нельсон», как о тебе трубили щелкоперы, а то, как ты «чудил», приводя в чувство сонное царство во Владивостоке, и переставлял пушки на своих крейсерах.
– Ну, воевать-то мне надо было хоть чем-то. После того, как Камимуру не удалось на минах поймать.
– Другой, получив прикуп в два броненосных крейсера, вряд ли помышлял бы о чем-то ином, кроме прорыва в Порт-Артур, под флаг к комфлоту…
Я был во Владивостоке в 1897-ом и думаю, что за эти годы там слишком многое не поменялось. Все-таки, ваши порядки я немножко знаю. Даже Чухнин не смог бы быстро привести порт, как базу, в должную форму для ведения войны, а он там был всего-то год с небольшим. Да, конечно, там у тебя был док. Но вместо полноценного морзавода – лишь ущербные мастерские. Однако! Ты не ушел, а стал упрямо вытаскивать на себя Камимуру! И вот это, Всеволод, было и неожиданно, и чертовски интересно.
Но, уж если хочешь совсем на чистоту, то после твоих первых блистательных побед в качестве командира крейсера, позже, в роли флотоводца, ничем особо выдающимся ты не отметился. Организационные дела, все эти доработки на старых и новых кораблях, что в Кронштадте и Севастополе с твоей подачи делались, причем в неимоверно сжатые для российской традиции сроки, – это меня магнитило к твоей персоне в первую очередь. Про торпедные катера – вообще отдельный разговор.
А потом – новое откровение! Появилась информация, что общий замысел операции «триединого боя», когда «Ослябя» прорывался, – это не Моласа и его штабных задумка, а тоже твоя. После этого, я готов был мчаться в Циндао, чтобы там как-нибудь исхитриться с тобой пересечься. Но Экселенц не отпустил…
– И был смысл так торопиться?
– Если бы японцы тебя утопили, я бы не узнал очень много интересного. Ведь то, как ты выкручивался и импровизировал… это, знаешь ли, даже не талант. Это – дар. Именно про таких обычно говорят: человек, опередивший свое время.
– О-та оно КАК… – Петрович чуть не подавился очередным бутербродом, – Альфред, ты не боишься, что я забронзовею и зазнаюсь окончательно?
– Ну, если я тебе и польстил, то, пардон, не слишком погрешив против истины.
– Чертовски приятно иметь дело с умным человеком. Так кто из твоих парней моей скромной персоне уделял повышенное внимание, если не секрет? – прищурился Руднев.
– Или сам не понял? Рейнгард, естественно, он же неотлучно при штабе твоем был.
– Я так уж, на всякий случай спросил, – рассмеялся Петрович, – Кстати, Альфред. На будущее – это выдающийся офицер. Без преувеличения могу сказать, что в успехе нашей осенней операции есть очень серьезная его заслуга. Он Хлодовскому, Гревеницу, Щеглову и Беренсу помог здорово. Собственно говоря, с его неофициального к ним подключения, штаб мой и заработал, наконец, как добротный Локльский хронометр…
Ну, а про дело у Шантунга, ты в курсе, конечно. Как там Шеер «наблюдал» за ходом последнего часа боя у нашей кормовой 8-дюймовки, оставшись втроем с одним раненым комендором и одним подносчиком. Жаль, сам я этого не видел, ибо валялся после тяжкой контузии в обнимку с покойниками в боевой рубке. Но после сражения вскрылся некий момент, о котором ты, возможно, не знаешь. Это мы от пленных японцев услышали…
– И в чем он? Именно?
– Именно, что Камимуру и нескольких его штабных, перед самым потоплением его флагмана, упокоил наш 8-дюймовый снаряд. По нему тогда такими фугасами бил только мой «Громобой». У которого на подбойном борту была боеспособна одна-единственная большая пушка. Вот и делай выводы. Хотя, в их официальных книженциях и понаписано, что командующий 2-й Боевой эскадры Соединенного флота в самых лучших самурайских традициях совершил сеппуку вместе с группой своих офицеров…
Пусть себя этим утешают, болезные, если им от того легче. Ради Бога, мы оспаривать не собираемся. Они же не ставят под сомнение нашу версию, что «Николай» и «Нахимов» подорвались на «гирляндах» плавучих мин, – усмехнулся Руднев, – Но, как ты понимаешь, Георгия 3-й степени сразу, так просто Государь не дает.
– Значит, это не каюткомпанейские байки?
– Все на полном серьезе, не сомневайся. Надо бы нам это вспрыснуть, как смотришь? Как-никак, а первый после китайской кампании случай русско-германских союзнических действий в бою. Не подлежащий разглашению, правда…
– В-возражений не имеется.
– Хм… ну и?.. Так кто у нас топает за третьей?
– Яволь! Всеволод, пожалуйста, сиди… С-сейчас все будет… – акцентировано икнув, немец с шальной ухмылкой начал выбираться из-за стола…
«Молодец, однако. А как держит вес, как держит! Ха! Талант. Самородок. Ну, просто хватай и беги. Думаю, мы с тобой, друже Альфредо, скоро таких делов понаворочаем, что мало на хитропопом туманном острове никому не покажется… – расслабленно мурлыкал про себя Петрович, сладострастно прислушиваясь к тому, как гремит стеклом в барном шкафчике его новый lieber Freund[3], - Таких, блин, делов натворим…
Ага!.. Если только наши «государи-анператоры» под ногами мешаться шибко не будут. Или какой-нить отморозок-бомбист не грохнет сдуру, как вон Вадика летом чуть не шиндарахнули. Хотя, – и Петрович глубокомысленно почесал затылок, – Скорее уж Вася мне бОшку буйную раньше скрутит. Как прознает, змей, про эту дурацкую самурайскую железяку и несоблюдение его инструкций.
Но, а в чем собственно, прокол? Ну, да… перебрал немножечко. Ну, и что? Закуска прекрасная, себя-то я бдю вполне, лишнего не болтаю. А поводов сколько накатило? Я же с легендарным человечищем закорешился! И здесь мои скромные мореманские желания совпали, Васенька, с твоими глобальными ГэРэУшными хотелками.
Ведь это – сам Альфред… Гений. Исхитрившийся построить такой флот, который не просто оказался не по зубам английскому, но еще и понавешал раздушевненьких люлей хваленому Гранд Флиту у Ютланда. И если бы не досадные мелочи при конструировании капитальных кораблей, типа кучи совершенно бессмысленных торпедных аппаратов, или не оптимального расположения башен на двух первых сериях кайзеровских дредноутов, накостылял бы он господам Битти и Джелико гораздо больше.
Теперь-то мы и посмотрим, что после наших сегодняшних толковищ Альфред делать будет. Тем более, что напрячь немцев на усиленное «бревноутостроительство» – в наших шкурных интересах. Зачем, в самом деле, гордым германцам вся эта досужая мелочь – самолетики, подлодки, хитрые мины или люди-лягушки? Хе-хе… или что-то не так?
А я, между прочим, может, всю здешнюю жизнь мечтал об этой встрече! И тут – вон оно как вышло: ОН пока – только вице. А я уже – АдмиралЪ… Круто? Что, не заслуженно, скажешь? Чья бы мычала, Васенька. Да и нализался-то я чуть-чуть совсем. И что теперь, обгадиться и не жить? В конце концов, ИК, мне тут виднее, что – льзя, что нельзя. Короче, все пучком будет, Василий. ИК… А вот и Альфредушка мой возвращается…»
Статс-секретарь Имперского военно-морского ведомства, вице-адмирал и генерал-адъютант кайзера Альфред фон Тирпиц придавал «тайной вечере» с адмиралом Рудневым огромное значение. В этом с ним были солидарны начальник военно-морского кабинета Вильгельма II вице-адмирал Зендан-Бирбан, начальник Адмиральштаба вице-адмирал Бюксель, принц Генрих Прусский, да и сам гросс-адмирал – Император.
Заполучить себе в союзники «русского Нельсона», отколов его от банды этих господ-франкофилов, типа Алексеева, Скрыдлова, Макарова, Небогатова или Григоровича, было крайне важно. Собственно говоря, во время проработки общего плана действий на визит в Петербург с последующим вояжем в Циндао через Владивосток, пункт «адмирал Руднев» неспроста переместился с девятого места в общем перечне их приоритетов на почетное четвертое. А для него, Тирпица, как ответственного исполнителя, вообще на первое.
Когда стало ясно, что запланированная беседа с Рудневым может состояться с часу на час, Вильгельм, уверенный в дипломатических талантах своего протеже, был не столь многословен, как обычно, хотя нервическая его натура и давала себя знать:
– Альфред. Не сомневаюсь, ты – сможешь! Ты, безусловно, способен очаровать этого русского. Ведь, в конце концов, адмирал Руднев, как и ты, показал себя человеком, искушенным в вопросах работы с флотским «железом». Он – наш парень! Я уверен, что общих тем вы с ним найдете массу. Эскизы Рудольфа, как мы договорились, тоже покажи ему. Но только варианты А2 и В1, для начала. Его мнение может стать решающей каплей в нашем торге с царем. Мы просто обязаны дожать его! Чтобы полученными за несколько килей от русских галльскими деньгами, помочь нашим корабелам расширить верфи.
Главное, учти, мой дорогой: он должен с первого взгляда почувствовать твое самое искреннее к нему расположение, восхищение и даже восторг. Для русских лесть, как они сами говорят – «бальзам на душу». Но не мне тебя учить, как не переборщить с этим. Как говорится, именно дозировка микстуры определяет эффект от нее: или вылечишься, или обгадишься! – Вильгельм коротко хохотнул, – К возлияниям подготовься, как положено.
Да… перепить русского, это не просто! Это не швед, не француз и не англичанин. В рукав не выльешь, смотрят они за этим рефлекторно. Это их конек. И как увидишь, что он вознамерился тебя споить – держи ухо востро. Не хочу напоминать, чем закончилась дружба твоего хорошего знакомого, Герберта фон Бисмарка, с графом Шуваловым, но то, что бедняга стал конченым алкоголиком – сущая безделица в сравнении с тем, что русские узнали, через этого слабака, о многих наших замыслах. А привело это, в том числе, и к разладу в межгосударственных отношениях. У нас сегодня задача, эти черепки склеить! И чем прочнее, тем тверже станет наше положение, наша мировая политика.
Не забудь, как обычно – обязательно сто грамм виски часа за три до его появления. И непременно, оленинки. Побольше и пожирнее. А перед самыми посиделками – еще пару бутербродов со шпигом. Хотя, что я тебя буду учить? Я лучше помолюсь за твою печень. Помнишь, как на Кильской неделе развозили дядюшкиных «сивулфов» по их кораблям? И мы всем флотом потешались над этими слабаками…
И вот, когда он хорошенько накатит, обыграй твои именины. И тогда, надеюсь, тебе удастся то, что этот медведь, несомненно, сам задумал в отношении тебя…
Этот разговор с Экселенцем, состоявшийся спустя час после их выезда из Москвы, сейчас вдруг вспомнился Альфреду во всех подробностях. Но, странное дело, прежнего безусловного внутреннего согласия с установками Императора он уже не испытывал.
Всеволод, что удивительно для чиновного русского, оказался скорее бесхитростным и открытым, нежели лживым или коварно-расчетливым. При его выдающемся даровании и головокружительном военном взлете карьеры, Руднев почему-то не смотрел на него, уже кабинетного моряка, свысока. Скорее, наоборот: Тирпиц чувствовал в его словах и взгляде неподдельный интерес, даже глубокое уважение к персоне германского военно-морского статс-секретаря! Поистине – загадочна славянская душа…
Но как не присматривался Альфред, как не искал скрытых смыслов в неожиданных рудневских пассажах, он совершенно не ощущал в своем новом знакомом «двойного дна». А поразительная глубина его военно-технических знаний и неординарность политических воззрений на многое заставили посмотреть под другим углом, став откровением…
Черт возьми, этот русский Нельсон положительно начинал ему нравиться!
Глава 2. Поезд идет на восток
Вагон лениво покачивался, ритмично перебирая стыки и время от времени визгливо поскрипывая ребордами. Сквозь тяжелую пелену утренней дремы Петрович неторопливо пытался понять: где они едут и скоро ли раздастся в дверь этот, до чертиков знакомый стук, сопровождаемый стандартной фразой «Просыпаемся! Просыпаемся! Через полчаса прибываем!» По идее, пора бы начинать сползать с любимой верхней полки, чтобы успеть просочиться в сортир стравить клапана до того, как большинство его бедолаг-попутчиков повылазят из своих купе.
Почему «бедолаг»? А вы слышали, КАК храпит с бодуна Петрович?
«Ой, блин!.. Голова – что жопа. А жопа – не часть тела, а состояние души… Похоже, вчера я с кем-то офигетительно перебрал. Тут? Или в вагоне-ресторане? А, один фиг – не помню, ни черта… Но, раз стыки считаем, это, наверное, после Ижоры… Там прошлый раз начинали пути перекладывать. Ага, вот как раз, по звуку, мост какой-то проходим…»
Он обожал Питер. И безумно любил приезжать в него вот так – ранним утром. Все равно как – под розовым летним восходом, под хлесткой зимней метелью, или под таким привычным, серенько-моросящим, холодным демисезонным дождем…
Из вокзала нырнуть в метро, и быстренько – гостиничное обустройство, перекус, и вот уже – он весь перед ним! Великий город, в котором он никогда не жил, но куда его всю жизнь тянуло, манило каким-то волшебным, сверхъестественным магнитом. Город, в котором его ждут трое замечательных людей, его друзей, таких разных, но, как и он, объединенных одной общей любовью, одним общим счастьем и бедою одновременно – нашим, русским флотом…
– Гостиница? Что еще за нелепица такая? Нет. Извозчика и домой! В Кронштадт, на Екатерининскую. Благо, лед стоит крепко, – пароходика не ждать. А там уже извелись все, наверное. Жена пирожков напекла с вечера, но все равно, нужно будет в городе успеть присмотреть вкусненького: соседи непременно пожалуют с визитами. Главное, чтоб сразу в Собрание ехать не пришлось.
– Стоп… Какой еще ДОМ? Кто – с визитами?? ЧЬЯ, блин, жена???»
– Всеволод Федорович? Любезный… Вам плохо? – осведомился ласково-участливый Голос, бесцеремонно вмешавшись в обещающий быть интересным внутрикарпышевский диалог.
– Мне плохо? Да мне – пипец. ИК… – ответствовал Петрович, судорожно подавив недобро подкатившийся к гортани желудок, явно за что-то обиженный на своего хозяина.
– Понимаю. Но, слава Богу, кажется, Вы оживаете. Понемножку. Мы за Вас сильно переживали… Немцы не могли Вам ничего этакого подсыпать, как Вы думаете?
– ИК… Ничего не думаю. Ой-вэй… а думалка-то как болит. Какие еще на… ИК… нафиг, немцы? Питер скоро?
– Санкт-Петербург? – Голос коротко и вежливо рассмеялся, – Полагаю, не ранее, чем через месяц, а то и поболее того, любезный Всеволод Федорович.
– Издеваемси?
– Господь с Вами, и в мыслях не было. Но, пожалуй, Вам лучше еще часок-другой полежать. Отдыхайте… – Голос смолк, и чуть слышные шаги удалились куда-то.
Месяц… Месяц-Месяцович… месяц!? Что еще за хрень в голову лезет?
– Оживаем? Хорошо? Почти как тогда в Чемульпо, да? Совсем Вы пить-то не умеете, милостивый государь. Так и до горячки не далеко-с. О здоровье не грех бы вспомнить.
– Отвали…
– Хамить, изволим-с? Манерам и приличиям в обществе там у вас совсем никого не обучают? Или здесь – случай совершенно особенный? Ну, а то, что на здоровье мое Вам, любезнейший, наплевать, уже после той первой ночи в борделе ясно было…
– Ну, чего пристал?.. Отстань, язва нудная…
– Подъем, старая кляча! Ты как позволил себе разговаривать с Императором!?
– ЧТО!? Какой еще Имп… ой… ОПЯТЬ???
– А ты думал – отмучился? После всего, что тут по твоей милости закрутилось.
– С кем это мы… так… вчера. А?
– С господином фон Тирпицем, с кем же еще.
– У-у-у… и что я… тоесть мы?.. Этому тевтонцу что-нить трепанули?
– Ясно. Значит, тоже не помнишь? Замечательно. Но, я бы попросил бы, не валить все с больной головы на здоровую.
– Аффигеть, как классно… Всеволодыч, ты хоть представляешь, в каком мы виде были?
– Нет. Охранила Царица Небесная, иначе пришлось бы стреляться по вашей милости. Кстати, по отчеству – Федорович, если вдруг совсем с памятью у нас того-с…
И когда же, наконец, смирительную рубашку-то на меня, горемычного, наденут, а?
– Извини, виноват. И, это… что за пессимизм? Ну, вааще…
– А сам-то бодрячком уже? Ага?.. Погано только, что при всем этом умопомрачении, желудок у нас – один-с. На двоих…
– О, Господи… ИК… не-е-ет!.. ТИХОН!!! Тазик…
– Всеволод Федорович, батюшка, как же Вы нас напугали-то всех.
Поделиться книгой: