Помоги проекту - поделись книгой:
Все остальные, позабыв о еде, уставились на молодого повесу изумленно и недоверчиво.
Ни для кого из присутствующих не было тайной, что Минуций основательно увяз в долгах. Самые осторожные из римских ростовщиков уже отказывали ему в займах, другие кредитовали его небольшими суммами. Минуций же всех уверял, что в Капуе пустил огромные деньги в рост и что у него там больше должников, чем кредиторов в Риме.
— Оставь, Минуций! Где ты возьмешь столько денег? — пьяным голосом вскричал Либон.
— Может быть, он обыграл в кости самого принцепса Эмилия Скавра, — предположил Сильван.
— Ну, так как же, Волкаций? Согласен ты или нет? — спросил Минуций, не обращая внимания на колкие реплики окружающих.
— Надеюсь, ты не забыл про те сорок тысяч сестерциев, которые должен мне вернуть в февральские календы? — после небольшой заминки в свою очередь спросил Волкаций.
— Можешь не беспокоиться. Если я сегодня получу девушку, то в феврале отдам тебе и плату за нее, и причитающийся с меня долг вместе с процентами. Но, повторяю, девушку я хочу увести с собой сегодня же…
— Я предпочел бы наперед получить задаток, — сухо сказал Волкаций.
— Да полно тебе! — беспечно рассмеялся Минуций. — Здесь достаточно свидетелей, чтобы мы могли заключить нашу сделку, ничем не нарушая законов Двенадцати таблиц[235].
Волкаций усмехнулся и некоторое время раздумывал.
— Хорошо, — наконец произнес он и, щелкнув пальцами, подозвал к себе домоправителя, который в продолжении трапезы неотлучно находился в триклинии.
— Весы, таблички, — отрывисто приказал он.
— Слушаюсь, господин, — сказал домоправитель, направляясь к двери.
— И Ювентину сюда! — крикнул ему вслед Волкаций.
Пока все это происходило, за столом царило молчание. Потом все разом заговорили.
Клодий чувствовал себя уязвленным.
— Вспомнишь мои слова, — с кривой улыбкой говорил он лежащему на соседнем ложе Тицинию, — этот легкомысленный молодой человек плохо кончит…
— Это уж точно, клянусь всеми хитростями Лаверны[236]! — услышав слова публикана, сказал Либон. — Такая безумная расточительность приведет к тому, что он промотает все свое состояние. Правда, недавно он говорил мне, что у него в Капуе на счету большие вклады с процентами, только не верю я этому. Здесь, в Риме, клянусь жезлом Меркурия, ни один ростовщик не принял от него ни одного сестерция — одни заемные письма…
— Но если Минуций без денег, на что же он в таком случае рассчитывает? — спросил озадаченный Тициний.
— Вот и мне невдомек! — пожал плечами Либон.
— Какая хитрая бестия, этот Волкаций! — тихо говорил на ухо своему приятелю Дентикулу. — Девочка красивая, слов нет! Но вряд ли у храма Кастора за нее дали бы и четверть той цены, какую он заломил… А Минуций либо пьян, либо дурак!
— Сам не пойму, какая муха его сегодня укусила, — пробурчал в ответ Дентикул.
В этот момент в дверях показалась Ювентина, немного запыхавшаяся и растерянная.
Вероятно, домоправитель уже сообщил ей о том, что произошло в триклинии, пока она отсутствовала, потому что девушка сразу отыскала глазами Минуция, который, невозмутимо покончив с большим куском жареной свинины и подозвав к себе одного из мальчиков, тщательно вытирал об его курчавую головку свои испачканные жиром пальцы.
— Ювентина! — обратился к ней Волкаций. — Подойди вон к тому господину и делай то, что он тебе скажет…
Рабыня повиновалась и, обойдя других пирующих, приблизилась к ложу, на котором возлежал Минуций.
— Сюда, сюда, моя красавица, — посмеиваясь, сказал тот. — Встань-ка вот здесь, поближе, чтобы я мог дотянуться до тебя рукой…
Сделка была совершена, как и полагалось по обряду манципации[237].
Исполняющий роль «весовщика» Дентикул взял в руки принесенные рабом весы, а Минуций, как покупатель, держа в левой руке небольшой кусочек меди, правую руку положил на плечо Ювентины и произнес требуемые древним обычаем слова:
— Заявляю, что эта женщина, по праву квиритов, является моей собственностью, ибо она приобретается мною за этот кусочек меди, взвешенный на этих весах.
С этими словами Минуций бросил медный слиток на чашу весов.
По закону Двенадцати таблиц эти слова, произнесенные покупателем в присутствии пяти свидетелей и «весовщика», почитались священными и нерушимыми. Этого было достаточно для совершения манципации, то есть купли-продажи. Хотя этот старинный обряд в описываемое время уже вышел из обязательного употребления, все же он нередко применялся в особо торжественных случаях для придания совершаемой сделке большей святости и надежности. Разумеется, письменный документ, скрепленный подписями и печатями, имел решающую силу.
Ввиду того, что деньги за рабыню еще не были уплачены покупателем, последний написал на восковой табличке обязательство передать Волкацию сто восемьдесят три тысячи четыреста сестерциев не позднее февральских календ текущего года. После этого Минуций скрепил документ печатью своего золотого перстня и передал табличку свидетелям, которые тоже приложили к воску свои печатки.
По оформлении сделки сотрапезники поздравили товарища с новым приобретением, совершив все вместе очередное возлияние в честь Двенадцати богов Согласия.
— Можешь идти, Ювентина, — сказал Минуций девушке. — Не забудь присоединиться ко мне, когда я отправлюсь домой…
Говоря это, молодой человек не отказал себе в удовольствии победоносно взглянуть в сторону Публия Клодия, но тот сделал вид, что с увлечением смакует только что поданную на стол гусятину под кисло-сладким соусом.
Застолье продолжалось еще около часа и составило восемь перемен, что свидетельствовало о необычайной щедрости хозяина дома.
Потом были поданы кости и игральные доски из полированного кипарисового дерева, причем Минуций снова привлек всеобщее внимание, небрежно высыпав перед собой на стол целую пригоршню золотых денариев, показав тем самым, что он готов играть по-крупному.
Игра закипела.
Первые ставки снял Дентикул, который два раза кряду выбросил «Венеру»[238]. Затем счастье перешло к Минуцию, после чего снова к Дентикулу и поочередно то к Либону, то к Сильвану. Больше всего не везло Приску — его преследовали «собаки»[239].
Тициний после многих неудач все же отыгрался. Минуций выиграл около четырехсот денариев серебром. Дентикул, выигравший в общей сложности три тысячи сестерциев, шумно радовался своему успеху. Приск проиграл полторы тысячи сестерциев наличными и еще остался должен Сильвану, любезно согласившемуся дать юноше под расписку тысячу сестерциев, которые сам выиграл у Волкация.
Игроки засиделись допоздна.
Только в первую стражу ночи[240] Клодий, игравший все время с переменным успехом и в конце концов потерявший сотню денариев, потребовал обувь[241].
Остальные гости, прервав игру, последовали его примеру.
— Не унывай, — говорил Дентикул расстроенному Приску, — Не в последний же раз зашло солнце. Завтра будут скачки и гладиаторы. Улыбнется и тебе Фортуна — отыграешься…
Минуций покинул гостеприимный дом вместе с Ювентиной, державшей в руках небольшой узелок, в котором уместились все ее пожитки.
Одета она была в двойной хитон[242] из грубой шерсти с наброшенным поверх него стареньким гиматием[243] (римляне своих рабов и рабынь, даже если они родились в Риме, одевали, как правило, в греческие одежды; тоги могли носить только римские граждане, а столы[244] и паллы[245] — только свободные женщины).
На улице уже было совсем темно.
У портика[246] дома Волкация продрогшие рабы с факелами в руках поджидали своих загулявших господ.
Геродор, раб Минуция, рослый и крепкий малый лет двадцати восьми, встретил господина, держа в руке зажженный восковой факел.
Он удивленно покосился на Ювентину.
— Не бойся, она не кусается, — с усмешкой сказал ему Минуций. — Возьми ее за руку и следи, чтобы девушка не споткнулась и не расшиблась в темноте.
По пути он не проронил больше ни слова, погруженный в свои мысли, судя по всему, невеселые.
В доме на Кипрской улице еще никто не спал в ожидании прихода господина.
Все домочадцы собрались в полутемном атрии, освещенном лишь двумя светильниками на канделябре, который стоял на треножнике рядом с алтарем ларов.
— О, боги! А это кто? — воскликнула Неэра, увидев Ювентину, неуверенно перешагнувшую через порог вслед за Минуцием.
— Она будет жить с нами, — сказал Минуций, устало зевая. — Позаботься о ней, Неэра.
Сказав это, римлянин удалился в свои покои, сопровождаемый Пангеем, освещавшим путь господину восковой свечкой.
Собравшимся в атрии рабам трудно было превозмочь любопытство, и они мало-помалу обступили девушку, разглядывая ее, словно дети, которым показали новую игрушку.
Это была сплошь одна молодежь.
Минуций терпеть не мог стариков и пожилых. Он чувствовал потребность видеть в своем доме одни лишь молодые лица.
Исключение составляла Неэра, возраст которой приближался к шестидесяти. Но она нянчила молодого господина во младенчестве, заменив ему в сущности рано умершую мать. В доме все слуги слушались ее как хозяйку.
— А ну-ка, расходитесь! — властным тоном сказала Неэра. — Спать пора. Завтра никого из вас не добудишься.
Потом она обратилась к Ювентине:
— Пойдем со мной. Я покажу тебе твою комнату.
Ювентина пошла за эфиопкой, которая, сняв с канделябра один из светильников, повела девушку к лестнице, ведущей в гиперион[247], где располагались жилые помещения для прислуги.
Как и в других домах состоятельных римлян, верхний этаж Минуциева дома возвышался над пристройкой, в нижнем этаже которой находились комнаты для гостей, зимний триклиний и пинакотека, то есть картинная галерея. Строго говоря, верхний этаж римского дома назывался не гиперионом, а ценакулом, где у богачей была летняя столовая для цены — главной трапезы, которая продолжалась от трех до четырех часов пополудни, но Минуций даже свой таблин[248] именовал библиотекой, как истинный поклонник всего греческого.
В комнатках или, точнее сказать, каморках гипериона могло разместиться по меньшей мере десятка четыре рабов, но все они пустовали, так как незадолго до начала нашего повествования большую часть слуг Минуций, будучи уже не в состоянии их содержать, отправил в свою кампанскую деревню, оставив при себе только восемь человек, не считая Неэры.
По ночам здесь было холодно, и все оставшиеся в доме рабы с позволения господина перебрались вниз, заняв одну из комнат для гостей, которая в числе других помещений нижнего этажа отапливалась из гипокаустерия[249].
По узкой деревянной лестнице с перилами Неэра и Ювентина поднялись в гиперион.
— Вот здесь и будешь ночевать, — сказала старая эфиопка, открыв дверь ближайшей комнатушки. — Не замерзнешь, потому что здесь под самым полом проходит труба от подвальной печи. Раньше в этой комнате жила одна из служанок… Тихая, скромная была девушка, — помолчав, добавила Неэра.
— А где она теперь? — почти шепотом спросила Ювентина.
— Не бойся, — усмехнулась старуха, — наш господин не Минотавр[250], пожирающий молодых девиц… А Тевеста, которая здесь обитала, теперь в Капуе. Там у господина есть большая гостиница. Недавно он всех своих рабынь туда спровадил, чтобы они его не смущали, потому что, — тут эфиопка понизила голос, — потому что он принял обет, пообещав Диане Тифатине, чей храм, если ты не знаешь, стоит на вершине горы Тифаты поблизости от Капуи, целый год хранить целомудрие и не прикасаться ни к одной женщине…
— Ты говоришь, он принял обет целомудрия? — быстро спросила Ювентина.
— Смотри, держи язык за зубами, — спохватившись, предупредила Неэра. — Господин не любит, когда про это болтают, особенно при посторонних… Хотя чего же тут стесняться? — переходя на рассудительный тон, продолжала она. — Боги любят, когда люди ведут себя благочестиво и дают им обеты. Лучше бы он постыдился пьянствовать да творить всякие безобразия и занялся бы делами, как подобает человеку из сословия всадников…
— Странно, — прошептала Ювентина.
— Чему ты удивляешься?
— Просто подумала, зачем я ему, если…
— Постой-ка, — прервала девушку Неэра, — да разве… разве он не в кости тебя выиграл?
— Нет, он купил меня у Волкация в кредит…
— В кредит? — поразилась старуха. — Вот так штука! А я-то думала… Я думала, если он отправился пировать к этому мошеннику — чтоб он в Тартар провалился вместе со своим игорным домом! — то непременно просадит у него кучу денег, как это не раз бывало, а тут появляешься ты… У меня с души, как камень свалился — ну, думаю, хвала всем бессмертным богам, вернулся на этот раз мой голубок с выигрышем да еще с каким… Прикинула тебя на глазок — молоденькая, думаю, тысяч на десять денариев потянет девушка у храма Кастора… А тут вон оно что! Прямо чудеса какие-то! Никогда он женщин не покупал. Видно, крепко ты ему приглянулась…
И Неэра приподняла повыше светильник, чтобы лучше рассмотреть лицо той, перед чарами которой не устояла душа избалованного и пресыщенного женскими ласками молодого господина.
— Ты и в самом деле красивая, клянусь Венерой Фиалковенчанной, — приглядевшись, сказала она.
— Только не похоже, — сказала Ювентина, — не похоже, чтобы он купил меня из-за того, будто я ему очень уж понравилась. Мне показалось…
— Что тебе показалось?
— Может быть, ему хотелось досадить кому-то или похвастать своим богатством…
— И сколько же он обещал заплатить?..
— Речь шла о семи талантах, если не ошибаюсь…
— Семь талантов! — ужаснулась Неэра, едва не выронив из рук светильник. — О, боги бессмертные! Да что ты такое говоришь, девушка?
— Я своими ушами слышала, хотя и сама не могла поверить. Он при мне написал обязательство, что уплатит деньги в февральские календы…
— В февральские календы? Семь талантов? — не могла опомниться старая эфиопка. — Да где же он возьмет такую кучу денег?..
— Значит, он не так богат, как все считают?
— Был когда-то, — слабо махнула рукой Неэра. — Отец его, покойник, оставил ему наследство — всякий бы позавидовал. Да только он все прокутил с друзьями и с этой своей блудницей… хвала богам, оставил он ее, наконец. Она была настоящей фурией, пагубой денег! Посмотрела бы ты, что здесь творилось! Дня не проходило без пиров, игроков и всяких там пьяниц-прихлебателей… Не в родителя пошел сынок, боги свидетели! Тот был человеком уважаемым, бережливым — ничего лишнего себе не позволял, а если и принимал гостей, то это были люди почтенные, как и он сам… Ох, предчувствую я беду, да не допустит этого всемилостивый Юпитер!..
Ювентина, слушая старую женщину, стояла с задумчивым видом.
— Что ж, — сказала Неэра после недолгого молчания. — Ложись и отдыхай, девушка… Как тебя зовут?
— Ювентина.
— Красивое имя… Оно так тебе подходит — ты такая молоденькая[251]… Подумать только, семь талантов! — сокрушенно покачала головой эфиопка. — Ты раздевайся, я посвечу тебе, — говорила она, пропуская девушку в крохотную комнатку, где стояла узкая кровать, накрытая шерстяным одеялом, и маленький столик на высоких ножках у ее изголовья (он служил для того, чтобы складывать на него верхнюю одежду).
Ювентина разделась до туники, той самой, в которой прислуживала гостям у своего прежнего господина, и забралась под грубое толстое одеяло.
— Ну, спокойной ночи, Ювентина, — сказала эфиопка, собираясь уходить.
— Спокойной ночи, добрая госпожа.
Поделиться книгой: