Помоги проекту - поделись книгой:
Немного погодя в комнату вошли три молоденькие прислужницы в коротких до неприличия греческих хитонах с многочисленными мелко заглаженными складками. В руках девушки держали подносы, на которых дымились горячие блюда.
Девушки были прехорошенькие.
Сотрапезники разом прекратили свои разговоры и впились взорами в полуодетых красавиц, в то время как они легко и проворно расставляли на столе блюда с кушаньями. Всем собравшимся хорошо известно было пристрастие хозяина дома к красивым рабыням, которых он охотно покупал, не жалея денег. И это было неудивительно. Волкаций особенно не скрывал, что занимается сводничеством, не видя в этом ничего предосудительного. В числе нескольких принадлежавших ему доходных домов один был известен на весь город как перворазрядный лупанар[228], где развлекались очень богатые люди.
Самой старшей из трех девушек не было и двадцати лет. Особенно бросалась в глаза необычная красота одной из них, белокурой и светлокожей. Ростом она была чуть повыше остальных и сложена безупречно. Короткий голубой хитон, скрепленный на ее левом плече серебряной фибулой, оставлял почти открытой молодую прелестную грудь и едва прикрывал стройные бедра. Золотистый цвет волос и нежная белизна кожи выдавали ее кельтское или германское происхождение, но в мягких и правильных чертах юной красавицы больше было, пожалуй, от галлогречанки, чем от уроженки суровых заальпийских лесов. Ее большие темно-серые глаза, опушенные стрелами длинных ресниц, таили в себе тот особенный родниковый холодок, который так присущ был малоазийским галаткам. На нее чаще, чем на других девушек, тоже очень привлекательных, обращались чувственные взгляды большинства гостей.
— Откуда у тебя такая? — спросил Клодий, повернувшись к Волкацию.
— Ты имеешь в виду вон ту, золотоволосую? — кивнул Волкаций в сторону девушек. — Правда, хороша? Досталась мне почти что даром… И знаешь, от кого? От Аврелия, гладиаторского ланисты. Ты с ним знаком. Он сам предложил мне ее взамен своего проигрыша.
— Она доморожденная? — осведомился Клодий.
— Аврелий рассказал мне, что мать ее родом была из Галлогреции[229] и поначалу принадлежала сенатору Ювентию Тальне, ныне покойному. Видимо, мать в его честь назвала дочку Ювентиной…
— Ты хочешь сказать, что сенатор больше всех постарался, чтобы эта красотка появилась на свет?
— Вполне возможно.
— Она говорит по-латыни?
— Не хуже, чем законнорожденная дочь сенатора. Кстати, греческий она знает тоже благодаря матери, которая, видимо, была более гречанка, чем галатка. Не хочешь ли послушать, как она декламирует греческие стихи?
— Ну, если голос у нее такой же красивый, как и она сама.
Волкаций поднял вверх руку и щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание молодых рабынь, которые, сделав свое дело, уже собирались покинуть триклиний.
— Вы обе можете идти, — махнул он рукой двум темноволосым девушкам. — А ты, Ювентина, отдай им свой поднос и подойди сюда.
НЕВОЛЬНИЦА
— Ну-ка, Ювентина, прочти нам что-нибудь по-гречески, — обратился к девушке Волкаций, когда она подошла к нему. — В прошлый раз ты читала гостям стихи этой поэтессы… как ее…
— Сапфо[230], — напомнила Ювентина, с усмешкой взглянув на господина.
— Ну, да, Сапфо… конечно, Сапфо. Надо признать, это греческое имя нелегко выговорить… Итак, прочти нам… немного, всего несколько строк, чтобы вот этот господин мог оценить твой голос и твое греческое произношение.
Ювентина вздохнула и прочла нараспев, стараясь четко озвучивать окончания слов:
Кроме Минуция, почти в совершенстве изучившего греческий язык еще в ту пору, когда он со всем жаром юности был влюблен в гречанку Никтимену, а также Клодия, который уже много лет занимался откупными делами в Сицилии[231] и, хотя не без труда, изъяснялся на языке эллинов, больше никто из присутствующих не понял и нескольких слов, произнесенных девушкой. Зато, пока она декламировала строки великой уроженки Лесбоса, все имели возможность разглядеть, что зубы у нее один к одному — ровные и белые, как жемчужины.
— Если ты не против, — сказал Клодий, обратившись к Волкацию, — я поупражняюсь с ней по-гречески.
— О, сколько угодно!
И Клодий заговорил с девушкой, нещадно коверкая каждое греческое слово.
— Твоя мать была галаткой? — спросил публикан, бесцеремонным взглядом ощупывая всю ее фигуру.
— Да, господин, — коротко ответила Ювентина, тоже переходя на греческий язык.
— Ты умеешь читать, писать?
— Могу читать, но писать не пробовала… разве что палочкой на песке.
— Но ты девушка способная. Если умеешь читать, то и писать научишься. Главное, ты свободно говоришь на латыни и греческом. Это как раз то, что мне нужно.
Девушка взглянула на публикана с беспокойством.
— Ты… собираешься купить меня? — с запинкой спросила она.
— А что тебя смущает? Разве я хуже твоего плешивого господина? Или ты его так любишь, что тебе не хочется с ним расставаться?
Ювентина потупилась.
— Я слышала, что жена твоя очень дурно обращается с рабынями, — произнесла она сквозь зубы.
— Откуда тебе это известно? — нахмурился Клодий.
— Мне рассказала об этом одна из служанок твоей жены. Я случайно познакомилась с ней в Паллацинских банях и обратила внимание на то, что грудь девушки исколота булавками — это твоя жена истязала ее за ничтожную провинность. Девушка также рассказывала, что госпожа то и дело приказывает сечь рабынь розгами и даже подвешивать на ночь к кресту…
— Меня это не касается, — прервал публикан Ювентину. — Я давно уже не вмешиваюсь в дела своей жены, а ее не интересуют мои. Можешь быть спокойна, жена и знать о тебе ничего не будет. Я отправлю тебя в Сицилию. Не пожалеешь. Там прекрасный климат, море. Тепло даже зимой. Не то, что в Риме с его наводнениями и лихорадкой…
— Ну, что? — спросил Волкаций, прервав свой разговор с Сильваном и поворачиваясь к Клодию. — Как ты ее находишь?
— Ты прав, она почти настоящая гречанка.
— Что за грудь! Что за ножки! — со вздохом сказал Сильван, не спуская с девушки пожирающего взгляда.
Волкаций жестом руки разрешил Ювентине удалиться, и та поспешила к дверям триклиния.
Клодий проводил ее стройную фигуру глазами коршуна, упустившего добычу.
— Бедный Клодий, — язвительно произнес Сильван. — Эта девчонка, кажется, лишила тебя покоя. А ты попроси хозяина — он уступит ее тебе на нынешнюю ночь, — подмигнул он Волкацию.
Но тот строго его осек:
— Не говори лишнего, Сильван. Сам-то ты прекрасно знаешь, что Ювентина у меня на особом счету — и ни тебе, сколько бы ты ни клянчил, ни кому-либо другому я ее не отдам… Эта девушка очень тонкая штучка, — продолжал он, обращаясь к Клодию. — С виду она скромна и послушна, но вполне способна закатить скандал, подобный тому, каким ославила в прошлом году прежнего хозяина…
— Это верно, — подтвердил Сильван, отхлебывая вино из своего кубка. — Ланиста Аврелий готов был растерзать ее на части…
— А в чем собственно дело? — с интересом спросил Клодий.
— Видишь ли, Ювентина с самого рождения росла в его деревне, — начал рассказывать Волкаций. — У Аврелия есть небольшая вилла близ Альбанского озера. Говорят, доход от нее ничтожный. Аврелий туда редко наведывается да и то лишь для того, чтобы подросших молодых рабов брать с собой в Рим — обучать гладиаторскому искусству. О, теперь его школа на Квиринале лучше любой другой во всей Италии!.. И вот как-то в один из своих приездов в имение, увидев Ювентину в полном цвету, Аврелий рассудил, что зрелой девице нечего пропадать в деревне, и привез ее в город. Надо сказать, он не только своих рабов, но и рабынь держит, как говорится, в гончей форме, используя их в виде наград своим ученикам, отличившимся на арене. Для Ювентины он тоже решил не делать исключения, хотя на таких красотках, как она, умные люди делают немалые деньги. И вот он приказывает девушке идти в школу с тем, чтобы та отдалась там какому-то гладиатору, который провел удачный бой. Но не тут-то было! Ювентина заупрямилась. Аврелий приказал высечь ее розгами. Но она и после этого не смирилась, бросилась на Форум и припала к ногам народных трибунов…
— Вот глупая![232] — усмехнулся Клодий.
— Ты прав. Она добилась лишь того, что трибуны, пожалев девушку, вызвали Аврелия к себе, попеняли ему на то, что он принуждает рабыню к разврату, а тот вне себя от ярости, вернувшись домой, приказал подвергнуть жалобщицу бесчеловечным пыткам…
В это время остальные сотрапезники были заняты беседой о новом преторе Сицилии.
— Лучше спросите у меня! Уж я-то знаю всю подноготную о любом из отцов-сенаторов! — хвастливым тоном говорил Вибий Либон. — Что же касается Публия Лициния Нервы[233], то я не раз проворачивал с ним дела, правда, через его отпущенников…
— Я о нем всякого наслушался, пока был в Нумидии… Что он за человек? — хриплым голосом спрашивал Марк Тициний, лицо которого побагровело от выпитого вина.
— Мерзавец, каких мало! — изрек Дентикул.
— Он, говорят, здорово поистратился, чтобы добиться городской претуры, — заметил Приск.
— Только не думайте, он не из тех, кто расточает свое состояние в надежде, что ему поставят бронзовый памятник, — продолжал Либон. — О, нет! Теперь, когда он заполучил в свои руки этот лакомый кусок — прощай, Тринакрия[234]! Провинция богата, а Нерва отличается неимоверной алчностью и пойдет на любые злоупотребления, лишь бы вернуться в Рим богачом… А ты, мой милый, — обратился он к центуриону, — если хочешь получить место в его преторской когорте, проси совета и помощи у нашего уважаемого Клодия, он с ним лично знаком… Послушай, Клодий! — окликнул Либон публикана. — Прости за беспокойство, но вот у нашего друга Тициния возникли кое-какие трудности, и ты бы мог ему помочь…
— Помочь? Я? — Клодий уставил на Либона непонимающий взор.
— Речь идет об этой злополучной истории с капитуляцией легионов Авла Постумия под Сутулом и о том, что брат Тициния…
— А, знаю, слышал…
— Так вот, хотя Тициний совершенно непричастен к преступлению брата, его преследуют родственники Спурия и Авла Постумиев, строят ему всякие козни…
— Положение мое усугубилось тем, что в пятый легион, где я служу, назначили военным трибуном старшего сына Спурия Постумия, — мрачно сообщил центурион и, помолчав, добавил: — Он уже пообещал мне веселую жизнь на весь оставшийся срок службы.
— И чем же, по-вашему, я мог бы помочь? — произнес Клодий, вопросительно глядя то на Тициния, то на Либона.
— Ты ведь, я знаю, в близких отношениях с Нервой, — сказал Либон. — Тебе ничего не стоит замолвить перед ним словечко… ну, чтобы он взял Тициния с собой в провинцию.
— Вчера я виделся с ним на Форуме, — раздумчиво сказал Клодий. — Он сказал мне, что отправится в Сицилию не раньше, чем закончатся общественные зрелища…
— Это на него похоже, — рассмеялся Либон. — Нерва никогда не бывает настолько занят делами, чтобы забыть об удовольствиях…
— Да, клянусь Юпитером Статором! — с неистовой радостью вскричал Дентикул. — Завтра мы вдоволь насладимся и конными скачками, и колесничными бегами, и гладиаторскими играми!..
— Хорошо, я поговорю с Нервой, — немного помедлив, сказал Клодий, обращаясь к Тицинию. — Обещаю тебе.
— О, я буду так тебе признателен! — обрадованно воскликнул центурион.
Между тем рабы убрали со стола грязную посуду, подготовив его к третьей перемене блюд.
В триклинии снова появились девушки с подносами в руках, а двое рабов поставили на середину стола огромное серебряное блюдо с семью жареными молочными поросятами — ровно по числу гостей.
Самому хозяину подали отдельное блюдо с мелко рублеными овощами — Волкаций страдал болями в печени и избегал жирной пищи.
Гости принялись за еду, воздавая хвалу искусству повара и щедрости хозяина.
— Ты говорил, что она обошлась тебе недорого… И во сколько, если это не секрет? — спросил Волкация Клодий, искоса поглядывая на Ювентину, которая в это время по указанию домоправителя помогала мальчикам прислуживать за столом, подавая гостям кушанья и кубки, наполненные вином.
— Кто? Ювентина? — переспросил Волкаций. — О, этот мясник Аврелий явно продешевил! Он проиграл мне около четырнадцати тысяч сестерциев. Но что понимает в женщинах гладиаторский ланиста, грубая душа, погрязшая в мерзких казармах своей школы? — с презрением воскликнул он.
— Уступи мне ее. Я заплачу тебе вдвое больше.
— Продать Ювентину? Это невозможно.
— Подумай, Волкаций, это же больше, чем талант. Никто теперь не дает столько за женщину…
— Не проси, Клодий. Ювентину я не продам…
— Хорошо, даю два таланта, — терпеливо произнес Клодий.
— Клянусь Кастором, неплохая цена за девчонку! — не удержался от возгласа Сильван и подмигнул хозяину дома.
Но лицо Волкация приняло непроницаемое выражение.
— Ювентина слишком дорога мне, не скрою, — сказал он твердо и, сделав паузу, продолжил: — Впрочем, если я и решусь расстаться с нею, то не менее чем за семь аттических талантов.
— Семь талантов! — изумленно вытаращил глаза Клодий. — Семь талантов за женщину?
— Кто это там говорит о талантах? — обернулся на голос публикана уже порядком захмелевший Либон. — Неужели сегодня ставки будут такими высокими?
— Если я не ослышался, — сказал Минуций, небрежно облокотясь на подушку, — наш добрейший Волкаций оценил эту девушку с чудесными золотыми волосами ровно в семь аттических талантов.
— Да это же более ста восьмидесяти тысяч сестерциев! Целое состояние! — воскликнул Тициний, алчно заблестев глазами.
— Он просто шутит, — сказал Клодий, пожимая плечами.
— Я не шучу, — спокойно произнес Волкаций. — Ювентина красивая и образованная девушка, свободно говорит на двух языках. Попробуй-ка найди еще такую…
— Семь талантов за девицу, которой еще вчера забавлялись ученики Аврелия! — в сердцах бросил Клодий.
— Вот беда! — насмешливо отозвался Волкаций. — Разве от этого у нее поубавилось красоты и грации? Вы только посмотрите, как легко, как изящно она ступает, какая у нее упругая грудь, какие стройные ноги. Не девушка, а медовый пряник! Она еще ни разу не забеременела и еще долго будет пленять своими юными прелестями, — не хуже, чем работорговец на рынке, — расхваливал Волкаций прислужницу, которая то краснея, то бледнея от стыда под устремленными на нее со всех сторон беззастенчивыми взорами, застыла на месте и ждала решения своей дальнейшей участи.
— Недавно Луций Лукулл, — продолжал Волкаций, — приобрел для своих сыновей старика-грамматика, уплатив за него сто пятьдесят тысяч сестерциев. А я знаю одного трактирщика, перед домом которого этот ученый раб сидел на цепи…
— Семьдесят тысяч — последняя цена, — сказал Клодий.
— Нет, мой друг. Видят боги, не хочется мне тебе отказывать, но…
И Клодий, махнув рукой, отступился.
— Я потому из пролетариев перешел в сословие всадников, — сказал он с плохо скрытой досадой, — что никогда не позволял себе лишних трат на женщин.
Ювентина глубоко вздохнула. Она взяла у мальчика пустой поднос и вышла из триклиния.
— Какой захватывающий был торг — и никакого результата, — с насмешкой произнес Дентикул.
— Отчего же? — вдруг приподнялся на своем ложе Минуций. — Раз Клодий отказывается, то я возьму девушку по предложенной цене…
— Еще один свихнулся! — захохотал Дентикул.
Поделиться книгой: