2039

– У вас руки трясутся!

– Спрячу под стол. Врубай.

Она ответила с сомнением:

– Он уже на связи. Включаю.

На большом экране возникли стены большого кабинета, затем камеры дрона сдвинулись в сторону большого письменного стола, в кресле крупный мужчина, получив сигнал, вскинул голову.

На первый взгляд выглядит, как кадровый военный в штатском костюме, на второй – даже не просто военный, а кадровый разведчик войсковой разведки.

Моментальный поиск данных в Облаке ничего не дал, что и понятно, бесполезники скрывают вообще все о себе, что удается, это у них даже особый шик и вызов техническому прогрессу.

Он улыбнулся, словно прочитал по моему лицу, что я попытался сделать.

– Ивашенко Остап Панасович, – произнес он четко поставленным голосом. – Координатор «Народной воли». Да-да, знаю, такая уже была в дореволюционной России. А также отвечаю за внешние связи.

Я ответил вежливо:

– Малыгин, как вы знаете. Чем могу быть полезен?

– Результатами, – ответил он и тоже улыбнулся коротко и скупо. – В данное время интересует, действительно ли вы в разговоре с Краснокутским пришли к какому-то компромиссу.

Я продолжал держать на лице вежливую улыбку, но сердце начинает стучать все тревожнее. Это не Краснокутский, тот ученый, пусть даже в прошлом. Работа в лабораториях в коллективах умных и рассудительных людей накладывает отпечаток, такие и в дипломатию приходят неторопливо и рассудительно, доискиваясь истины, чтобы на ее основе строить компромиссы, но сейчас передо мной человек действия, видно по тому портрету, что вырисовывается в моем ментальном облаке, плюс незримая Сюзанна добавляет черточки.

При всей прежней засекреченности его работы удалось отыскать старые фотографии в архивах, восстановил впечатляющую биографию, там служба простым солдатом, контрактником, два ранения, переход в военную разведку, повышения, несколько спецопераций на Ближнем Востоке и три в Западной Европе, руководство шиитскими группировками в Сирии, создание диверсионных групп в Непале…

– Давайте, – сказал я, – соберемся и обсудим? Мы же ученые, обойдемся без мордобоя. С кофе и коньяком вдумчиво и степенно разберемся в проблеме.

Он покачал головой.

– Уже прочли, что я доктор наук?.. Моя тема – координация дронов с наземными войсками, а это не совсем то, что рассуждать о философских взглядах Платона. Хотя я теперь на пенсии, времени море, но для меня желание перевести на личную встречу звучит как попытка затянуть процесс урегулирования.

– Какой? – полюбопытствовал я, хотя и самый тупой поймет, о каком процессе речь.

– Процесс реализации народных чаяний, – отрезал он. – Чаяний о счастье и счастливой жизни! Вы и сейчас намеренно затягиваете разговор, словно выигрыш в несколько минут что-то даст. Жизнь ускорилась резко, но не настолько.

Я полюбопытствовал:

– Вам-то это зачем?.. Вам, ученому, пусть даже доктору бронебойных наук, судьбой уготовано войти в сингулярность в числе первых! Во всяком случае, можете успеть раньше меня, я докторскую так еще и не защитил. Что вам эти простейшие?

Он покачал головой, не сводя с меня тяжелого взгляда.

– Простейшие… Словцо-то какое придумали… Вам не приходит в голову, что кто-то в самом деле может заботиться о простом народе, что вынес на своих плечах вся тяготы строительства этого мира? Кто в первую очередь погибал в войнах, умирал в эпидемиях, катастрофах, но покорно и безропотно строил и строил ваше здание… наше здание цивилизации?

– Мы тоже заботимся, – ответил я. – Все войдут с нами в Царство Небесное, чем является сингулярность.

– А не царство Сатаны, как все громче говорят в народе?

– В самом деле?

Он уточнил:

– Пусть не царство Сатаны, это я от вас, гуманитариев, набрался, но народ дальше с вами идти не хочет! Вы же сами не знаете, что там в сингулярности!

Я развел руками.

– Право простого народа идти с нами, как право и не идти. Значит, пойдем без простого, но все же с народом. Народ состоит не только из простого, очень простого и простейшего. Что, и так идти нельзя?

– Нельзя, – ответил он строго. – Вы же не на другую планету уходите. Свою сингулярность строите здесь, а она уничтожит весь привычный народу уклад по всей планете. Как вы не можете понять, абсолютное большинство населения даже в сеть не может входить вот так, как делаете вы, силой мысли! У них не получается, как в свое время наши родители не могли освоить компы и смартфоны!

Глава 12

Говорит разумно, отметил я, не солдафон, докторскую так просто не дают даже военным, умеет смотреться даже сочувствующим, а такие особенно опасны. У военных нет морали, есть только допустимые и не очень допустимые жертвы.

– Им будет обеспечена комфортная жизнь, – заверил я.

Его лицо на экран укрупнилось, приблизилось. Мне показалось, что он своими черными глазами заглядывает мне прямо в мозг.

– Уверены?

– Да, – ответил я. – Мы же в духе ценностей, что сформировали человеческую цивилизацию!

– Человеческую, – повторил он с сомнением. – Но сингуляры разве человеки?.. В лучшем случае постчеловеки, что посмотрят на нынешних людей, как мы на обезьян.

– Вы хорошо знаете проблему, – признал я.

Он взглянул с укором.

– Шутите?.. Это обсуждают даже старушки на лавочках. Разве непонятно, почему простой народ, который вы как-то назвали простейшими, и это закрепилось, боится перехода общества в вашу сингулярность!

– Простейшими? – переспросил я. – Но это было в полемическом запале…

– Поздно, – отрезал он. – Слово не воробей, вылетит в интернет – насрет так, что и стадо летающих слонов не сумеет. Вы сами провели границу водораздела… И по ту сторону, проверьте, основная масса народа!.. А с вами горстка.

– По ту сторону, на которой вы?

Он покачал головой.

– Раньше были дворяне и простолюдины, потом богатые и бедные, а теперь, по вашей классификации, нужные и бесполезные!.. И среди бесполезников, тоже термин вы запустили, не только укладчики асфальта, но программисты, инженеры, вся творческая интеллигенция…

Я вежливо прервал:

– Так называемая творческая интеллигенция всегда мутила воду против любой власти и любого проявления прогресса, хотя первая же и пользовалась. Вам, как военному, эта творческая интеллигенция должна стоять поперек горла.

Он чуть раздвинул губы в скупой улыбке.

– Пока они с нами, они с нами. Но вы не ответили на мой вопрос: есть ли какие-то возможности, что конфликт удастся погасить?.. Вопреки расхожему мнению, военные меньше всех хотят войны.

– Вы военный, – сказал я, – а здесь одни ученые, что тоже говорят ясно и четко, без творческого тумана. Мы не сможем остановить свою работу, Это гибель человечества. Теперь без технологий уже не выжить даже выживальщикам.

Выражение его лица не изменилось, словно другого ответа и не ждал, только взгляд стал жестче.

– Ответ получен, – произнес он. – Вы не остановитесь. Жаль… даю вам двадцать четыре часа на то, чтобы переменить свою позицию и сообщить об этом. Прощайте.

Экран погас, я продолжал оцепенело смотреть в темную поверхность, Сюзанна деликатно держит выключенным, шефу нужно собраться с мыслями и, возможно, менять стратегию.

– Общий сбор, – сказал я наконец не своим голосом. – Война объявлена уже официально.

Даже в начале прошлого века война начиналась не с передвижения войск на границе, а с чертежных досок. Сейчас война вроде бы идет в медийном пространстве, но перед горячей фазой обостряется самыми нелепыми слухами, которые в другое время даже простейшие приняли бы с недоверием, зато в предвоенное глотают, как голодные утки лягушек.

Массовая безработица давно не пугает, простейшие ей только рады, пособие втрое больше прежней зарплаты, но сейчас какая-то сволочь, туманно ссылаясь не некие источники в верхах, начала очень усердно вбрасывать в медийное пространство слух, что от «лишнего населения» правительство с подачи высоколобых начало незаметно избавляться.

Не по старым рецептам гомосексуализма, лесбиянства, чайдлфришности, а более радикально. Якобы вывозят в море и затапливают на больших глубинах. Начали с малых групп, проверили, отработали, а когда прошло незамеченным, вообще распоясались…

Сюзанна отслеживает эти слухи, выводит на экран в виде графиков, сотрудники жужжат, что я все чаще выдаю очень тревожащие прогнозы, хотя опасность коллапса, по их мнению, все еще далека от угрожающей.

Сегодня неолуддисты ухитрились нанести удар в самом центре Москвы. Величественный Елисеевский гастроном, построенный в допотопные времена, переживший революцию и все войны, исправно работающий на благо, впервые понес тяжелые потери.

Огромная группа неолудов ворвалась в здание и уничтожила гнезда с видеокамерами, требуя возвращения к прежней системе, когда за прилавком продавцы спрашивают покупателей, что надо, получают бумажные деньги и передают товар из рук в руки.

Трансляция из магазина прекратилась, но с низкоорбитальных спутников хорошо видно, как усиленные наряды ОМОНа в конце концов пробились через толпу сочувствующих неолудам, а также просто зевак, которые обожают видеть затруднения властей. Вандалов схватили и преповодили в автозаки, а набежавшие корреспонденты принялись расспрашивать народ, как они сами относятся к бесчинству кровавой и злобной власти, что виновата всегда и во всем.

Сюзанна быстро и умело укрупняла лица интервьюированных, считывая эмоции, очень часто человек говорит на камеру одно, а думает другое, на соседнем экране с ее подачи тут же появляются результаты.

– Сагиб!.. Только взгляните!

– Что там?

– Непонятное расхождение…

Я бросил косой взгляд на столбик с цифрами и отмахнулся.

– Это не математика… Аршином общим не измеришь. Большинство луддистов весь этот вандализм в Елисеевском считают перегибом. Намного удобнее зайти, взять нужное и выйти, а со счета спишется нужная сумма, как только переступишь порог, но вслух не скажут…

Она спросила с точной дозой непонимания в милом и одновременно деловитом голосе:

– Почему?

– Из солидарности, – пояснил я. – Есть такое стадное чувство у приматов, красиво называемое чувством локтя. И понимание, что кого-то довело до белого каления еще шибче, чем их… Надо же показать, что они против засилья техники и наблюдения за их приватной жизнью! А что? Если бы не видеокамеры, простой человек и в Елисеевском может помочиться на прилавок. А с видеонаблюдением нельзя, обидно.

Она промолчала, тоже не понимает, почему нельзя помочиться, если у людей такая потребность, но уже усвоила, что это можно делать только в специально отведенных для этого местах и такое не обсуждаемо.

– Вы говорили, основная масса требует зрелищных разрушений?

– Панэм эт цирцензес, – сказал я. – Остановить науку невозможно, разве что уничтожить и ее носителей, а это конец всему.

– Сагиб?

– Электричество тоже хай-тек, – сказал я с тоской, – как и автомобили. Даже сотворение огня трением.

– И добывание огнивом?

– Уже высокий хай-тек, – ответил я. – Переход от допещерного времени к продвинутому пещерному.

Невозможно, мелькнула горькая мысль, отказаться ни от одной технической новинки, это повергнет мир в хаос. Если остановить всего лишь интернет, что начнется? Нет, не с людьми, а с более важным: транспортом, заводами, самолетами и движением на дорогах?

Двадцать четыре часа на раздумье вовсе не значит, что завтра нас всех арестуют и повяжут. Координатор «Народной воли» это не власть и не армия, а всего-навсего вожак части объединившихся движений, объединений и партий, все из которых, при несхожести взглядов в других областях, сходятся в одном: остановить мгновение!.. Наконец-то пришло самое счастливое время!.. Ни шагу дальше, там искусственный интеллект захватит власть и всех нас уничтожит!..

У Ивашенко трудная задача, к которой не очень-то готов, но решать придется. Всю жизнь получал приказы от вышестоящего командования, честно выполнял, и все было хорошо. И теперь власть растеряла все рычаги управления, хаос нарастает по всей планете, в городах просто заметнее.

Теперь он, Ивашенко, хоть и в отставке, уже по своему выбору должен брать на себя руководство и решение очень сложных и не до конца понятных проблем. Не думаю, что ему это хотелось, придется решать и кучу неприятных хозяйственных вопросов, но человек долга и чести помимо присяги понимает и свою ответственность за вверенных его власти людей.

И, конечно, хотел бы прекратить беспорядки быстро и решительно. С минимальными потерями. И, похоже, принял наихудшее для нас решение. То есть ликвидировать источник возмущения в обществе. И тогда, дескать, все снова будет хорошо.

– Типичное рассуждение военного, – сказал Уткин, когда я поделился с ним вариантами развития событий. – Смотрит аж на два хода вперед. А что на третьем упадет в яму…

– Может и не упасть, – сказал я трезво. – На их стороне ощущение правды.

– Шеф?

– Ощущение, – повторил я, – это тоже важно. Если человеку кажется, что он на правой стороне, он сильнее. И сражается яростнее. Так что на той стороне не только полные придурки, как нам хочется думать. Даже в наше рыночное время за идею бьются злее, чем за деньги.

Он поморщился.

– Да, парочка нобелевских лауреатов тоже в их рядах. Заблудшие души. Или слишком испуганные непонятным грядущим, что не когда-то, а уже вот-вот, через год-два изменит все… и не все, а все-все!

Я коротко взглянул ему в глаза.

– А ты сам? Уверен, что в сингулярности не пропадем?

Он тяжело вздохнул.

– До конца, конечно, не уверен. Даже слова какие… уверен – не уверен. От веры отталкиваемся, не от расчетов. Верим, что в сингулярности будет лучше, чем вчера, но пока не представляем, что же там. А это поганенько как-то… Мы же ученые! А тут приходится просто верить. Как будто и мы простейшие…

– Основа у нас с простейшими одна, – согласился я. – Хотя, конечно, мы ушли от питекантропов дальше. В общем, будем работать, как работали. Я бы сказал, что надо еще шибче, но шибче невозможно, вижу, мы пока еще не сингуляры. Если какие затруднения…

Он прервал:

– Шеф, вы наши затруднения видите раньше, чем натыкаемся мы!..

Дверь за ним неслышно закрылась, я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В голове как молоточек стучит угнетающая психику мысль, что и без неолудов можем не успеть. Из-за возникающих фундаментальных трудностей на пути хай-тека и всяких там черных лебедей, которых ни один футуролог не предусмотрит.

Даже я не в состоянии, только чувствую всеми фибрами своей трусливейшей души грозное приближение, но не могу сказать, с какой стороны ударит по голове большой сучковатой дубиной.

Если прогресс заметно замедлится, даже нынешнее продление жизни не спасет от случайной гибели в ДТП, удара молнии, падения чемодана с пролетающего самолета или гибели в эпицентре разбушевавшейся стихии. Вон в прошлый внезапный ливень только в Москве погибло восемьдесят человек, а неожиданное землетрясение в Чехове убило сто сорок ничего не подозревающих людей и просто граждан.

Стихия бушует, хотя так пугающее всех потепление почти не сказалось на темпах роста человеческой мощи. Мировая температура повысилась всего на пару градусов, но этого хватило, чтобы затопить примерно два-три процента прибрежных земель. Для планеты пустяк, но человечество всегда селилось по берегам рек, морей и океанов, потому потеря даже процента земли нанесла тяжелый удар не только любителям полежать на пляжах, но оказались затопленными многие курортные, да и не только курортные города.