Помоги проекту - поделись книгой:
И человек был потрясен и расстроен; нет слов, чтобы описать его состояние. А потом он добрался домой на слабых ногах и записал в дневнике: мол, капусту украли у меня. Но я уже не печалюсь. Свой же украл, ленинградец. Значит, он будет сыт и переживет зиму. Не фашист украл, а свой. Ну, пусть поест и выживет.
Много великого и ужасного в блокадных дневниках. Но эта история про капусту – она все объясняет. Всю душу человека показывает.
Автор дневника выжил. Может, поэтому и выжил – за великодушие ему награда досталась. Жизнь. Это много – жизнь. И капуста – это много. Это тоже была почти жизнь…
для нас. Наша страна. Наш Изумрудный город. А там живут люди – наши люди. Сродственники. И там живет наш человек, которому мы тоже снимся по ночам. И поэтому он не может никого любить. Старается, но не может. Это же наш человек. И в нашем общем доме пустует комната – наша комната. А на нашей веранде стоит наше кресло…
Все это мечты и фантазии, просто сны. А может, и нет. Потому что мне вполне реальная женщина пятидесяти лет рассказала историю из жизни. Она жила в своей стране сорок восемь лет. Вполне хорошо. Работала преподавателем, имела приятелей, нормально зарабатывала. Только семьи у нее не было. Так вот вышло – не смогла она никого полюбить. В юности были увлечения, но ничего серьезного не получилось. Так шла жизнь. Она свыклась. Все хорошо, да? Только ее не очень-то любили и понимали, эту Олесю. С детства. Терпели, уважали, не обижали, но как-то не понимали и не любили…
А два года назад она купила путевку в одну страну на море. Совершенно обычную путевку в недорогой отель. Раньше она бывала за границей; по работе ездила в Европу, ездила в Россию. А в эту страну поехала первый раз в жизни. Обычная поездка на море.
Она приехала и почувствовала запах страны. Он был таким несказанно прекрасным, что у нее увлажнились глаза. Пока ехали на автобусе в отель, она взгляд не могла отвести от пейзажа. Она узнавала и дорогу, и залив, и деревья, и маленькие домики… В отеле она оставила вещи и спешно отправилась в ближайшее селение. Там все рядом. Подошла к дому, – на крыльце сидел старик, разговаривал о чем-то с двумя женщинами в длинных платьях и в платках. К своему изумлению рассказчица поняла, о чем они говорят. Не слова, но смысл уловила. Старик с бородой, в шапочке, посмотрел на нее. И женщины посмотрели внимательно. И стали улыбаться, протягивать руки, приветствовать, словно давно ее знали. И приглашать в дом.
Она безбоязненно зашла и пила с ними чай из маленьких стаканчиков. Они говорили, а она понимала смысл и кивала в нужных местах. А потом расплакалась от любви и восхищения. Так плачут, вернувшись домой из долгого путешествия. Из пятидесятилетнего путешествия…
Долго перечислять все радости узнавания. И радость встречи со своим человеком, – ее описать невозможно. А Олеся его встретила там. Она уехала в эту страну, вот как получилось. Съездила домой, уладила все вопросы, собрала деньги, нашла работу удаленную, и уехала. За два месяца выучила язык. Взяла и выучила. Но она его скорее вспомнила.
А потом вот познакомилась со своим человеком. Вернее, узнала его. Он работал учителем и жил один в своем доме с садом. Не встретил свое счастье до шестидесяти лет. А потом встретил. Вернее, дождался и узнал.
Как это возможно? Никто не знает, не так ли? Может быть, потому человек и несчастлив, и одинок иногда, что он живет среди чужеземцев. Говорит на чужом языке и общается с чужаками. Хорошими, добрыми, но совершенно чужими… А где-то есть его родная страна и родные по духу люди. И они его ждут. Хотя уже и не надеются на встречу. И позабыли, что ждут.
Пусть дождутся.
он бы непременно комментарии писал. Интернета не было, приходилось писать длинные статьи. Но вот точно говорю; непременно писал бы комментарии. Под статьей о премьере оперы Вагнера он вот что написал бы:
«Все это глупо, балаганно, так что удивляешься, как могут люди старше семи лет серьезно присутствовать при этом… Больше я уже не мог выдержать и выбежал из театра с чувством отвращения, которое и теперь не могу забыть».
Хорошо сказано. Ядовито так. Мастерски.
А Шекспиру он написал бы: мол, удивляют глупости и безнравственности вашей пачкотни. «Безнравственность» – капслоком. Потому что в статье Толстой это слово дважды подчеркнул. И добавил, что глупые люди, как вороны на падаль, слетелись читать Шекспира. И раскаркались: «Ах, это гениально!». А на самом деле Шекспир – просто мусор.
А Пушкину Толстой написал бы такой комментарий: «Пушкин – это киргиз». И пояснил так: мол, «крестьянин, торжествуя», – что за бред? С чего крестьянину торжествовать? Поехал в лавочку за табаком, а Пушкин и рад стараться. Заныл свою песнь, как киргизский акын: что вижу, то пою!
И это я ни капли не придумываю. Это Толстой на самом деле писал такое. Только в статьях. Комментарии были недоступны.
Впрочем, Шекспир, Вагнер и Пушкин тоже от него не отставали. И тоже других комментировали, да еще как!
Нет, все-таки хорошо, что интернета тогда не было. И приходилось изливать яд чернилами на бумаге. Это долго. И хорошо, что большая часть населения просто не умела писать и комментировала устно…
Ах, лучше бы, право, написал хороший детский рассказ Толстой-то. А Пушкин – прекрасное стихотворение. А Вагнер вместо того, чтобы бедного Ницше комментировать, написал бы оперу. А Шекспир – пьесу…
Но интернета не было тогда. Это хорошо. А то не узнал бы мир ни Толстого, ни Пушкина… Они бы так увлеклись ядовитыми комментариями, что позабыли бы о своем таланте.
Лучше свое писать. Эссе, пьесы или музыку. А в перерывах подбадривать и поддерживать других талантливых или просто добрых людей. И хороших произведений стало бы больше. А злобы и зависти – меньше…
Жил человек с любящей женой, все хорошо было. Даже очень. А потом стало скучно. Все приелось, мещанский быт, одни и те же слова и объятия… Или на работе все хорошо шло. Деньги платили, относились по-доброму. А потом стало скучно. Все одно и то же, нет ярких красок, все надоело. Старый друг стал скучным. Заранее все знаешь, что он скажет. Скучной стала жизнь…
Хорошее – оно может стать скучным. Потому что оно хорошее. Скучное здоровье, скучные деньги, скучная дружба, скучная забота, любовь скучная. Это так бывает, когда все очень хорошо. Когда счастье. Скучное такое счастье. Однообразное.
И человек знакомится с новой интересной женщиной, не чета жене! Веселая и искрометная. Бросает работу и начинает рискованный бизнес. Это интересно и вдохновляет. И новых друзей находит, энергичных оригиналов. Теперь все не так скучно, наоборот, масса впечатлений. А потом он страшно пожалеет о том, что наделал. Когда его обманут, предадут, используют, бросят, кинут, пренебрегут им. Потому что он скучный. Или еще по какой-то причине.
Кончится скучное счастье. Придет болезнь или утрата случится. Внесет разнообразие в скучную жизнь.
О, как будет жалеть человек о своей скучной жизни! Как будет он молить вернуть ему скучное счастье, когда близкие рядом, когда ничего не болит, когда все так однообразно и буднично, так хорошо!
Но он сам выпросил это у судьбы. Он не ценил хорошее. Не благодарил за мир и покой. Капризничал. Жаловался на скуку.
Мирная жизнь – она скучная. И хорошие, любящие люди – они приедаются. Но ценить все это по-настоящему человек начинает только тогда, когда потеряет навсегда.
Они тогда были подростками. И обе, – какое совпадение! – жили в поселках. В разных, но очень, очень похожих. Все российские поселки похожи друг на друга.
Женщины вспоминали бедность и недоедание, – тогда многие плохо жили. Отцы пили, зарплату не платили на предприятиях… А в каждом поселке стоял магазинчик. «Коммерческий магазин» – так их называли. Вроде киоска. И там чего только не было, на витрине! Жвачка, разноцветные конфеты, какая-то удивительная колбаса-салями, газировка, игрушки… Только стоило все это дорого, а денег не было совсем.
И одна женщина рассказала, что ей хотелось этот прелестный магазинчик сжечь, разломать, ограбить! Она ненавидела этот магазин, но ее как магнитом тянуло к нему. В душе она мечтала разрушить магазин. А вторая рассказала, что темным унылым вечером она подходила к магазинчику и рассматривала витрины. И восхищалась замечательными вещами, которые видела. Она мечтала иметь такой же магазинчик. И в душе благословляла это чудесное, сказочное место, – ведь от него делалось как-то теплее и светлее…
Как вы думаете, кто из них добился успеха? А кто так и остался в поселке, в бедности и прозябании? Нетрудно догадаться. Девочка, которая любила магазинчик, хоть и не могла там что-то купить, жила хорошо. В достатке. А девочка, которая мечтала магазин сжечь, – плоховато жила. И ненавидела богатых. И другую женщину обругала за ее глупые детские мечты и нынешнее богатство. Небось, наворовала себе!
Это старинный способ. Увидели хорошую вещь или счастливого человека – благословите его своими словами. Постарайтесь получить хорошие впечатления и найти добрые слова. Их можно мысленно сказать. Благословите и поблагодарите. «Какая красивая машина! Сколько труда вложили в нее создатели! Она прекрасна, пусть ездит долго и остается такой же прекрасной!», – это нетрудно подумать, правда?
Но некоторым трудно. Невозможно. Они проклянут и машину, и владельца, пожелают им всего самого дурного. И сразу предположат, что хозяин машины – подлец и вор. Поэтому у них, у этих людей, никогда не будет ничего хорошего. Даже если им подарят машину, она от них уедет. А деньги – уплывут…
О хороших вещах надо говорить хорошо. Ничего, что пока их у нас нет. Счастье и богатство приходят к тем, кто умеет их ценить. Хорошие вещи приходят к тем, кто не хочет их разломать или сжечь. Это древняя гавайская техника благословения, – другого слова не подобрать. Говорите хорошо о хорошем. Радуйтесь, что оно есть в мире. И оно придет в вашу жизнь. Счастье, любовь, деньги… Все это есть в магазинчике. А значит, мы когда-то сможем это купить.
Там было написано, что он в ней разочаровался. И еще много такого. Он же драматург был, этот Миллер, вот и записывал свои чувства. Написал, что Мэрилин его разочаровала. Он ее не любит. Брак был ошибкой. Много всего написал, а она прочитала.
И Мэрилин не стала устраивать сцены или истерики закатывать. Она погрузилась в печаль. Снова попала в свою сумрачную комнату, где монстры шевелятся по углам и очень холодно. Она так и написала в своем дневнике; мол, нет у меня злобы. Это нормально, что меня хотят бросить. Это просто отчаяние. Это всегда так бывает; унижение и отчаяние. Меня всегда предают, и это нормально, так и должно быть.
Когда нет ни злости, ни ярости, ни обиды, – это значит, человек привык к предательствам и просто вернулся в свою сумрачную комнату с монстрами. Он привык к своей комнате; очень самонадеянно было выходить оттуда, не так ли? Все равно приведут обратно. Так в детстве Мэрилин передавали из одного приюта в другой, от одних приемных родителей – другим. Это нормально. Еще одно унижение и снова отчаяние. Лучше уж вовсе не выходить из своего мрачного убежища. Оставаться в своем сумрачном приюте.
Ференци написал о том, что душа ребенка горит сначала, как одинокая свеча в темной комнате. Если прикрыть свечу рукой, – в комнате станет в два раза темнее. Сумерки и полумрак. Вот что происходит с жизнью ребенка, которого предают, унижают, обижают, бросают, не любят… Он привыкает потом к этому сумраку. Так и живет. Но об этом никто не знает.
И каждый раз, когда его возвращают от солнечного света в мрачную комнату, он просто говорит себе: «Это нормально. Меня и должны бросать, предавать, разочаровываться во мне. Вот моя комната, не надо больше выходить из нее и верить приглашениям погулять по солнечному саду. Меня снова вернут в мою страшную комнату!»
В конце концов человек просто гасит свечу. Как Мэрилин. По крайней мере, так не видно монстров. И перестает мучить слабая надежда. Сумрак превращается в тьму.
Единицы выходят на свет. Любовь спасает, спасает близкий и преданный человек рядом. Это бывает. Но не очень часто…
в ресторане невкусный паштет. Вроде пирога такого. Писатель съел вкусные блюда, а паштет есть не стал, но официант все равно включил паштет в счет.
На следующий день Диккенсу вновь к обеду подали паштет. Тот же самый. Диккенс отрезал кусочек, но есть не стал. Официант снова включил паштет в счет!
А потом официант снова подал паштет Диккенсу. Починил и подал. Вставил отрезанный кусочек и замазал салом. И снова включил паштет в счет.
Диккенс стал сопротивляться молчаливо. Он выливал в паштет остатки вина и чая, тушил сигары, кости куриные втыкал… Официант терпеливо чинил паштет, очищал и снова подавал к столу. И включал его в счет!
Так длилось неделю, пока Диккенс плыл на корабле. В конце концов он паштет выбросил за борт. Уничтожил решительно! И правильно сделал. Официант был побежден.
Если какая-то ситуация неприятная, проблема повторяется, надо ее решать. Терпение не поможет. Нет смысла делать вид, что все в порядке. Ведь еще и платить заставят…
Иногда единственный способ избавиться от паштета – выбросить его за борт. И громко возмутиться, как матрос на броненосце «Потемкин». Действовать надо решительно и смело, если кто-то повадился нас кормить паштетами. Надо решать ситуацию поскорее. Только так можно избавиться от проблемы.
часто имеют в виду «рабы». Когда говорят, что помогать надо для воплощения идеи, часто идея проста – надо бесплатно поработать на благо этого человека.
Идея хорошая, спору нет. Только лучше бы ее прямо выражали. Без обращения к совести, без давления на жалость, без туманных описаний счастливого будущего. Обычно в другом мире.
«Мне нужна помощь!» – значит, вам не заплатят ни копейки. Вот что это значит. Но после этих слов даже спросить об оплате неудобно. Кто же берет плату за помощь? Помогают даром, от сердца, бесплатно!
Только вот «помощью» работу называть не надо. Это разные вещи. Накормить голодного или довести до дома слабую старушку – это помощь. А бесплатно работать по специальности или строить дом начальнику – это работа. Или носить кого-то в паланкине – тоже работа. Или в свое свободное время принимать пациентов. Или обои клеить.
Лучше прямо сказать: «Я хочу, чтобы вы бесплатно на меня поработали». Но это так грубо звучит! И могут отказаться. Даже скорее всего откажутся. А «помощь» – звучит совсем иначе, правда?
Вот где «помощью» называют бесплатный труд, там и рабство близко. Обычно так бывает, к сожалению…
я помню. Мне лет двенадцать было; подросток. А подростки угловаты и неловки, они еще не привыкли к новому телу. Дедушке в Академии наук на юбилей подарили такую громадную, довольно уродливую штуку из яшмы и малахита с серебряными вставками – письменный прибор. Он занял треть большого стола, за которым мы с дедушкой занимались. У нас общий стол был. Ну, и я этот чудовищный и дорогой прибор как-то уронила. Хотя он тяжелый был и громоздкий. Этот жуткий каменный цветок, так сказать, упал и разбился на тысячу кусков. Там же все было филигранно вырезано из камней, вот они и стали хрупкими. Ба-бах! Дедушка прибежал в комнату. И увидел, что я жива-здорова. Махнул рукой, сказал: «Эх!», и пошел за веником. И мы с ним все убрали. Я бормотала извинения напополам с оправданиями; а дедушка сказал, что все это пустяки и ерунда. Главное, что мне на ногу это тяжелое изделие не упало. Вот это – важно, да.
И с папой в то же время мы как-то жарили кабачки. Папа не очень в кулинарии разбирался, да и я тоже. Мучительный был процесс, скажу я вам. Мы чистили кабачки, потом вынимали семена, потом резали на ломтики, потом обваливали в муке и жарили в подсолнечном масле. Дым, шкворчание, мука, масло брызжет… А в итоге медленно-медленно растет горка пожаренных ломтиков на блюде. Мы на блюдо складывали поджаренные кабачки. На блюдо кузнецовского фарфора.
Ну, и в конце процесса, когда все было готово, когда горка стала большой, я это блюдо и уронила. Бац!
Папа был исключительно аккуратен. Он соблюдал гигиену и санитарию всегда, он же был врач и ученый. Все знают, что на полу – полчища микробов и бацилл! Поэтому и осколки блюда, и кабачки – все мы аккуратно сложили в ведро, помыли пол и пошли выбрасывать мусор. А по пути зашли в магазин и купили банку консервированной солянки. Ей и поужинали.
И тоже папа слова мне резкого не сказал. Даже в момент падения блюда. Только сказал: «Эх!», – немного разочарованно. Он кабачки жареные очень любил…
Вот это и запомнилось. Контуженный под Сталинградом, израненный на войне дедушка и его «эх!». И папа, подбирающий с пола осколки… Он мне не разрешил подбирать – вдруг я порежусь?
Они были очень добры ко мне. И очень любили.
И не надо оправдывать себя минутным раздражением, вот что я думаю. Мол, извини, я погорячился и поэтому на тебя закричал. Мужчины умеют сдерживаться, если любят. И если они – настоящие мужчины.
…Такое и запоминается почему-то. На всю жизнь. И тоже учит сдерживаться. О каждом крике и обзывательстве пожалеешь потом. О каждом! А о блюде не пожалеешь. Или о кабачках…
Все проходит, теряет ценность и смысл. Только любовь остается навсегда. Может быть, навечно…
как англичане говорят, с серебряной ложечкой во рту. И потом потерять эту ложечку; утратить счастье и преимущества. А можно родиться с двумя рядами зубов в ротике, с шерстью и с густой бородой. Да еще иметь в придачу обезьянье лицо и сложение. Но прожить долго и счастливо девяносто лет. Все зависит от того, кто встретится на жизненном пути. Если любящие и добрые люди будут встречаться – можно преодолеть злое заклятие.
Так случилось с Перциллой Лоутер; «девочкой-обезьяной». Она родилась на свет мохнатой и не очень-то похожей на девочку. И родители отдали ее в цирк, чтобы людям показывать на представлениях. На потеху публике. Но владелец цирка Лоутер удочерил девочку, дал ей свою фамилию и хорошее образование. А тех, кто обзывал Перциллу, мог и побить! Он оказался добрым человеком. Перцилла выступала в цирке и отлично зарабатывала. Ее хотела купить одна богатая дама за громадные деньги, – очень подозрительная дама, в своем дворце она разводила обезьян. И неизвестно, зачем она хотела купить Перциллу; может, для опытов! Но Лоутер не продал девочку, он же ее считал своей дочкой. Потом Перцилла вышла замуж по любви за «человека-крокодила»; он был приятный молодой человек, даже красивый. Просто кожа на теле у него была как панцирь. Зато сердце было мягким и добрым.
«Женщина-обезьяна» прожила почти 90 лет. Они с мужем хорошо зарабатывали, а потом ушли на пенсию и провели старость в красивом доме, в полном достатке, в любви и согласии. Перцилла сбрила бороду, когда муж умер, в знак траура. И оказалась вполне обычной симпатичной старушкой; старость всех уравнивает. А хороших людей даже красит…
В начале жизни все может быть очень плохо. Гораздо хуже, чем у других. Но иногда судьба посылает хороших людей-помощников тем, кого страшно обделила при рождении. И в трудной ситуации могут встретиться добрые любящие люди; они помогут исправить вред и обрести успех. Надо быть внимательнее к тем, кто нам встречается; они могут стать нашими помощниками, эти люди. Или мы для них можем стать спасителями; кто знает? Именно люди на пути – вот мощный ресурс для преодоления судьбы. Не надо забиваться в уголок и отказываться от общения. Наоборот. Нужно смело идти навстречу судьбе, и знакомиться, и общаться, и работать. Это увеличивает шансы на счастье.
Их все знают. А про доктора Хавкина кто знает? Не очень много людей знают про Хавкина. И фамилия немного смешная, не героическая. Не Цезарь, прямо скажем. А вот Чехов написал про доктора Хавкина: «Самый незаметный человек». Так и написал. Потому что был потрясен его незаметными подвигами. Его незаметной деятельностью. И незаметным самопожертвованием.
А ведь этот доктор Хавкин спас множество людей. Он сначала учился в университете и хотел делать добро. Поэтому и начал медицину изучать. Примкнул к «народникам», – тогда многие гуманные молодые люди в «народники» шли. Хотели людям помогать и просвещать народ. Но «народники» оказались весьма агрессивными. Владимир Хавкин познакомился с одной «народницей»-террористкой, Верой Фигнер, по прозвищу «Верка-револьвер», послушал о кровавых планах по борьбе с кровавым режимом и решил народ спасать как-то иначе. Без пролития крови и без Верки-револьвера. Ушел он от них
И стал учиться у Пастера. Вместе с Пастером три года разрабатывал вакцину от холеры. И они эту вакцину создали! Надо было ее испытать на человеке теперь. Пастер на себе испытывать забоялся, а доктор Хавкин вколол себе препарат и специально постарался заразиться холерой. На благо людей. Вакцина подействовала. Доктор не заболел!
Доктор Хавкин немедленно отвез вакцину в Россию, где бушевала эпидемия холеры. Но правительство не разрешило вакцину использовать. Мало ли. Если помогло доктору Хавкину, другим может вред причинить. И вообще, как-нибудь народ сам справится. Хавкин вакцину предложил Франции и Испании – задаром! Но они тоже отказались. Мало ли… Англичане оказались хитрее и решили вот что: «Давайте, – говорят, – пошлем этого подвижника в Бомбей, в Индию. Пусть там свою вакцину предлагает. Если это хорошая вакцина, мы потом ее себе возьмем. А если плохая – мы не виноваты. А лучше всего, если этот доктор там и сгинет. Нет человека – нет и вакцины. И рассуждать не о чем!»
Хавкин приехал в Индию и собственноручно привил 42 тысячи человек. Они не заболели холерой, хотя была страшная эпидемия. Он их спас.
А потом его англичане послали снова в Индию, на этот раз с вакциной от чумы. Он от чумы изобрел вакцину и тоже на себе испытал. Ввел вакцину и попытался заразиться чумой. Вакцина подействовала! И он потом в Индии остановил эпидемию чумы. Поехал и всех спас.
Ну, вот и все, пожалуй. Вот и все незаметные подвиги этого доктора. Семью он не завел; он же в очагах эпидемии жил и постоянно подвергался риску. И вообще тихий был человек, незаметный. А деньги свои он отдавал на благотворительность и тайно посылал бедным.
Так что есть незаметные люди и тихое самопожертвование. Когда ни стран не завоевал, ни в царей не стрелял, не метал бомбы и не совершал перевороты. Не собирал пожертвования. Не плыл на плоту через океан…
Просто вот – был такой доктор. Самый незаметный человек. О котором так написал другой доктор, Чехов. Пораженный тихими, незаметными подвигами человека с немного смешной фамилией – Хавкин…
Он любил ее пятьдесят лет. Это долго. Но Виктор Гюго был женат на другой и имел пятерых детей. Жена изменила писателю, он тяжело это переживал и встретил Жюльетт Друэ в театре. Она играла в его пьесе.
Она красивая была, Жюльетт Друэ. Скульптор Праден с нее лепил статую, а публика рукоплескала актрисе, когда она на сцене выступала. Говорят, что она была куртизанка. Но тогда всех актрис считали женщинами вольного поведения. Просто она нравилась мужчинам и они дарили ей дорогие подарки. Она хорошо жила. А потом встретила Гюго.
Их роман продолжался пятьдесят лет. Жюльетт ушла из театра и стала жить затворницей – писатель был страшно ревнив. И скуп. На содержание Жюльетт он выделял скромные суммы. Все верно, ему же надо было семью содержать. А когда Гюго отправили в ссылку, верная возлюбленная последовала за ним. И поддерживала любимого, как могла…
Чудеса любви и самоотречения проявляла Жюльетт. Даже жена Гюго, умирая в старости, попросила у кроткой любовницы прощения за то, что дурно о ней думала. А Гюго называл Жюльетт своей «истинной женой» и любовью всей своей жизни. Хотя и изменял с другими дамами, к сожалению. Даже в дом Жюльетт их приводил.
Он так и не развелся. И на Жюльетт так и не женился. Пятьдесят лет длился этот роман с женатым мужчиной, а потом – со вдовцом. Наверное, это великая любовь и великое счастье…
Но так грустно читать: Гюго жил в одном доме, а для любовницы снимал другой дом. Маленький. И утром романтичный Гюго выходил на балкон, выпив чашечку кофе в кругу семьи. И развешивал на перилах балкона белый носовой платочек. Это был знак для его дорогой Жюльетт: ночь прошла хорошо. Писатель выспался, попил кофе и чувствует себя недурно.
Вроде сообщения в виде «смайлика». Или приветствия «доброе утро!»
Может, это и великая любовь. Наверное. Но так трудно довольствоваться утром носовым платком на перилах балкона. Или коротким сообщением в телефоне. Или прекрасными словами о любви и верности. Которые почему-то должна проявлять одна сторона. Та, что со слезами умиления рассматривает носовой платок на балконе. Знак любви. Очень скромный знак, на мой взгляд. Грустный и безнадежный, как белый флаг. Флаг поражения.
Поделиться книгой: