Воскресный паром в Палестину

    — Почём тебе знать? — сказал он. — Четверо свидетелей видели, как он, весь бледный, выходил из дома убитого как раз за полчаса до того, как Аманда нашла тело.

    — Этот парень ни в чём не виноват, сеньор, — повторил Игнасио Перес. — Мало ли зачем он мог приходить к Чиньесу. У того было много должников.

    — Но часом раньше у Чиньеса был его брат, и тот был жив и здоров.

    — Сильвестре Ибаньес ни в чём не виноват, сеньор, — сказал Игнасио Перес. — Это я убил Матео Чиньеса.

    — Повтори, — произнёс алькальд после минутного молчания. Взгляд его чёрных глаз упёрся в лицо собеседника.

    — Это я убил Хосе Матео Чиньеса, сеньор, — сказал Игнасио Перес.

    — Как ты это сделал?

    — Обыкновенно. Набросил удавку ему на шею. Я оставил её на вешалке. Вы нашли её?

    — Нашёл, — сказал Алькальд. — Почему ты убил его?

    — Я был ему должен.

    — Многие были ему должны. Но никто не пошёл его убивать.

    — Хосе Матео Чиньес был сволочью.

    — В мире много сволочей, и никто их не убивает, хорошо это или плохо.

    — Он… обесчестил мою сестру.

    Алькальд отпил из фляжки.

    — Ты уверен? — сказал он.

    — Я видел, как он приходил к ней и…

    — Нет, — перебил алькальд, — я спрашиваю, ты уверен, что это ты убил его?

    — Я убил его. Задушил верёвкой, на которой повесилась моя сестра.

    — У того парня, у Сильвестре, были полные карманы денег, когда его взяли. И два кольца, снятые с пальцев Хосе Чиньеса. Подумай…

    — Я убил его, потому что он был сволочью. Удавил верёвкой, на которой повесилась Эванхелина. А Сильвестре ни в чём не виноват, сеньор.

    — Его сегодня расстреляют, и никто ничего не узнает.

    — Я буду знать, — сказал Игнасио Перес. — Вы будете знать. Ваша мать святая Долорес будет знать — вы расскажете ей в вечерней молитве. Этот парень ни в чём не виноват. Как вы будете жить, зная, что отправили на смерть невинного?

    — Так же, как жил до сих пор, отправив на смерть десяток других невиновных. Я очень хороший алькальд, ещё ни один преступник не избежал наказания.

    — Вы боитесь признать, что взяли не того? Боитесь подмочить себе репутацию?

    — Я давно уже ничего не боюсь. У этого парня были полные карманы денег. И два перстня. Он снимал их с пальцев убитого, когда тот лежал у кровати, весь посиневший, с вывалившимся языком. Он снимал перстни с его пальцев, и пот стекал по его лбу и щекам. С перекошенным ртом он рылся в бумажнике убитого, а пот капал с его носа, и зубы его стучали от страха, что кто-нибудь войдёт и всё увидит, и тогда его обвинят в убийстве. А ведь так и должно было бы случиться, если бы господь чуть получше исполнял свои обязанности. Разве он не достоин смерти?

    — Господь? — спросил Игнасио Перес.

    — Не валяй дурака!

    — Может быть. Это не мне решать, сеньор.

    — Уверен, что ты оговариваешь себя. Не знаю, зачем… Впрочем, мне это и не важно. Плевать я хотел. Так что, парень, не пытайся помешать закону. Закон суров. Но это закон.

    — Когда я вошёл к нему, он дремал в своём кресле и по его подбородку текла слюна. Концы верёвки я намотал на кулаки, чтобы она не выскользнула. Подошёл к нему сзади…

    — Ладно, парень, надо идти. Паром уже на подходе.

    — Наверно, ему было очень страшно проснуться вдруг с верёвкой на горле и слышать, как набат смерти стучит в голове. Я шептал ему на ухо: «Эванхелина!» Мне пришлось хорошо постараться, чтобы удавить этого борова. У него была толстая шея, крепкие руки, и он очень хотел жить.

    — А ты? — алькальд снова хлебнул из фляжки. — Ты разве не хочешь жить?

    — Не больше, чем Сильвестре, я думаю, сеньор. Когда он перестал дёргаться и обмяк, я ещё некоторое время стягивал удавку, чтобы убить его наверняка. Уж очень толстая у него была шея, и он так хотел жить… будто бы и не был сволочью… Я бросил его у кровати и ушёл. А тот парень ни в чём не виноват.

    — У него были полные карманы денег и перстни. Ему всё равно светит каторга.

    — Но не расстрел?

    — Ещё не известно, что лучше.

    — Это я подбросил деньги и кольца Сильвестре.

    — Что?

    — Это я подбросил Сильвестре те кольца и деньги. Специально, чтобы подумали на него. Но теперь я раскаиваюсь, сеньор Домингес. Это я снимал их с толстых пальцев того борова, и с носа у меня капал пот. Потом я подбросил их Сильвестре, специально, чтобы навести подозрения на него.

    — Ну уж нет! — сказал алькальд. — Этого ты от меня не дождёшься. Идиот! Тебе так надоела жизнь?

    Игнасио Перес пожал плечами.

    — Без Эванхелины у меня никого больше нет. А у Сильвестре?

    — У тебя будет жена. Дети.

    — А у Сильвестре?

    — Дался тебе этот мозгляк!

    — Он ни в чём не виноват. Почему он должен умереть?

    — Деньги и перстни. Я расстреляю этого поганца с лёгким сердцем. Ведь если бы тебя взяли, эти деньги тоже повесили бы на тебя. А он стал бы жить-поживать как ни в чём не бывало.

    — Но ведь он не убивал Матео Чиньеса.

    — Что с того?

    — Это неправильно, сеньор.

    — Хорошо. Сколько денег ты взял у Чиньеса?

    — Не знаю. Я не считал. Всё, что нашлось.

    — Что ещё ты подбросил Сильвестре Ибаньесу?

    — Что ещё?.. — Игнасио Перес растерялся. — Ещё… Больше ничего.

    — Вот то-то и оно, — усмехнулся алькальд. — Ты не знаешь, потому что ты этого не делал. А там было ещё кое-что.

    — Что?

    — Так я тебе и сказал! — алькальд поднялся. — В общем, не будь дураком, парень. И всё на этом. Поболтали и разошлись.

    Аурелио Домингес неторопливо завинтил пробку на фляжке, сунул её в карман и медленным шагом двинулся к пристани. При этом у него был такой вид, будто он уже забыл всё сказанное Игнасио Пересом. Или будто сказанное было столь незначительно, что о нём и думать нечего. Кажется, он даже улыбался краешком губ. «Привет, Эрнандо», — крикнул он старику. Тот махнул рукой, что-то сказал в ответ и почему-то оглянулся на Игнасио Переса. А Игнасио Перес смотрел на пленника. Игра в карты приостановилась, как только подошёл алькальд. Карабинер и арестант держали карты в руках, но взгляды их были направлены на алькальда. В глазах арестанта Игнасио Перес не увидел ни обиды, ни страха близкой смерти. Взгляд этих глаз был спокоен, если не сказать равнодушен. Наверно, Сильвестре смирился с предстоящей казнью — попался, значит попался, говорил его вид, что уж теперь, знать, судьба такая.

    Алькальд постоял, глядя на медленно приближавшийся паром, а потом отошёл ко вдове, что по-прежнему стояла у гроба в окружении нескольких женщин, собравшихся утешать её. Но утешать вдову, кажется, не было нужды, потому что она не убивалась и сохраняла вид строгий и величественный, будто присутствовала на похоронах чужого человека, а не собственного мужа. Тем не менее, женщины что-то говорили ей и кивали головами, иногда утирая глаза краешком платка.

    Подойдя, Аурелио Домингес взял женщину за локоть, вывел из круга плакальщиц и отошёл с ней в сторону. Он что-то говорил ей, кивая то на паром, то на небо, то на покойника, чей парафиновый нос, лоскут бледного лба и сложенные на груди руки Игнасио Перес мог видеть со своего места. Игнасио Перес думал о покойнике, о сестре Эванхелине, чьё имя было последним, что услышал Матео Чиньес в своей жизни, о Сильвестре Ибаньесе и о том, как хорошо, что в Пасабильдо нет собственного кладбища и покойников приходится возить в Палестину. Хорошо, потому что иначе он ничего бы не знал об аресте Сильвестре.

    Между тем жара спадала, но становилось так душно, что воздух, кажется, можно бы резать ножом. Поднявшийся ветер не мог управиться с этой духотой. На край неба наползали чёрные тучи и отгрызали от него голодными ртами кусок за куском.

    Будет дождь, подумал Игнасио Перес, покойника придётся закрыть. Ни у кого из собравшихся на похороны не было видно в руках зонта. Если паром не успеет до дождя, они все промокнут до нитки, подумал Игнасио Перес. Кроме мертвеца. Да уж, неважные у тебя, Хосе Матео Чиньес, выдались похороны, подумал он. Других ты, конечно, и не заслужил, — ты и таких не заслужил. Бог велит нам прощать, но я не прощаю тебя, Хосе Матео Чиньес. И если бы ты сейчас вдруг ожил, я бы убил тебя ещё раз, прямо на глазах у этих людей. Жаль только Сильвестре. Быть может, он и не самый хороший человек, но его всё равно жаль.

    Да, вот что я сделаю, подумал Игнасио Перес и поднялся. Бросив взгляд на арестанта, который как раз с любопытством смотрел на него и, наверно, гадал, что это за человек и откуда бы он мог быть, Игнасио Перес кивнул ему и пошёл к траурной процессии.

    Он приблизился к алькальду, встал в трёх шагах у того за спиной и стоял, дожидаясь пока он закончит разговор с женой покойника. Когда наконец алькальд повернулся к нему, Игнасио Перес сказал:

    — Придётся мне всё рассказать Пабло Висенте.

    — Что? — алькальд нахмурился. — Что ты сказал?

    — Я говорю, придётся, видно, мне сдаться Пабло Висенте.

    — Ах ты скотина! — проворчал Аурелио Домингес. — Пабло Висенте — никто. Это ничтожество, сопляк, который ужас как хочет выбиться в люди. Но он никто. И твой рассказ ничего не изменит.

    — Пабло Висенте очень постарается, чтобы мой рассказ всё изменил. Ведь я настоящий убийца Хосе Матео Чиньеса. И деньги Сильвестре тоже подбросил я, чтобы навести на него подозрения. Я поступил очень плохо, сеньор. Да, очень плохо, но я не раскаиваюсь, вот ни на столько.

    Под щеками алькальда гуляли желваки. Он смотрел на Игнасио Переса с суровой неприязнью.

    — Дурак. Чего ты добиваешься? — сказал он.

    — Справедливости, — сказал Игнасио Перес.

    Алькальд усмехнулся. Покачал головой. Потом достал из подмышки шляпу, расправил примявшуюся ленту, надел. Расстегнул кобуру и положил руку на рукоять револьвера

    — Именем закона! — сказал он. — Ты арестован по обвинению в убийстве Хосе Матео Чиньеса. Встань на колени и протяни руки.

    Игнасио Перес послушно опустился на колени и протянул руки. Люди заметили происходящее и стали с интересом наблюдать, забыв о покойнике. Алькальд окликнул карабинеров. Когда один из них, тот, что играл с арестованным в карты, подбежал, Аурелио Домингес сказал ему:

    — Этот человек обвиняется в убийстве.

    — Да, сеньор, — ответил карабинер и растерянно посмотрел на Игнасио Переса.

    — Свяжи его и возьми под стражу.

    — Да, сеньор, — сказал карабинер, краснея. — А… а чем его связать, сеньор?

    — Верёвкой, болван!

    — У нас нет верёвки, сеньор.

    — Ты хочешь, чтобы я искал тебе верёвку, недоносок?

    — Нет, сеньор. Простите, сеньор.

    — Сними проволоку с рук того ублюдка и скрути руки этому.

    — Да, сеньор. Слушаюсь, сеньор.

    — Пошёл!

    Карабинер стремглав бросился исполнять распоряжение сурового алькальда. А тот посмотрел на Игнасио Переса.

    — Доволен? — спросил он.

    — Пусть всё будет по справедливости, — ответил Игнасио Перес.

    — Ну что ж, пусть будет, — сказал Аурелио Домингес. — Много раз я видел, как люди добивались справедливости, а потом жалели об этом.

    — Может, и я пожалею.

    — Наверняка пожалеешь.

    — Может быть, сеньор. Что об этом говорить. Но разве ваша работа не состоит в том, чтобы добиваться справедливости?

    — И всё равно ты дурак.

    — Пусть так, сеньор. Но мне некого винить.

    Вернулся карабинер с проволокой снятой с рук Сильвестре. Игнасио Перес видел, как арестант удивлённо смотрит на свои запястья, на которых остались красные рубцы, и поглаживает их, и растерянно улыбается. Карабинер принялся неловко обматывать проволокой запястья Игнасио Переса. Родинка на его щеке потемнела ещё больше, наверное, потому, что он покраснел от волнения. Он старался не смотреть на Игнасио Переса и то и дело извинялся, когда проволока слишком впивалась в кожу и тот невольно морщился. Люди продолжали наблюдать за происходящим, и некоторые из них даже подошли поближе.

    — Кто этот человек, алькальд? — спросил один из подошедших, грузный пожилой мужчина с красным лицом и отвислыми усами. Он посасывал погасшую сигару и потел.

    — Убийца, — не сразу ответил алькальд, словно ещё давал время Игнасио Пересу всё переменить. Но тот упорно молчал и смотрел на свои запястья, которые виток за витком обматывала толстая проволока. — Убийца, сеньор Ривальдес.