Воскресный паром в Палестину

Притуляк Алексей

Воскресный паром в Палестину

    Когда Игнасио Перес подошёл к пристани, там уже было шесть человек. Какой-то старик в поношенной серой рубахе и в сомбреро сидел на причале, опустив бледные под задранными штанинами ноги в воду. В зубах у него дымилась кукурузная трубка. Мужчина и женщина — должно быть, муж и жена — стояли, прижавшись спинами к стене домика смотрителя и монотонно спорили о чём-то вполголоса. Два карабинера присели на облезлую лавку, а между ними сидел третий — худой парнишка в клетчатой рубахе и шароварах. Руки его были связаны в запястьях толстой перекрученной проволокой. Один из карабинеров — тот, что слева — болезненного вида, с бледным лицом и большой родинкой на щеке то и дело заходился в сухом кашле. Тогда арестованный поворачивался к нему и что-то говорил, и в уголках его губ подрагивала улыбка. Но улыбка эта не была ни насмешливой, ни издевательской — он, кажется, сочувствовал своему стражнику. Второй карабинер, с лицом деревенского пастуха, со светлыми усиками, что едва пробивались над верхней губой, в усталой задумчивости смотрел на реку. И пленнику и его стражам было едва ли больше двадцати лет. Игнасио Перес несколько минут рассматривал их, пользуясь тем, что они не обращают на него внимания. Ему нравилось исподволь наблюдать за людьми в те мгновения, когда они думают, что их никто не видит и потому с лица их сползает маска, которую носит каждый человек.

    Те двое, у стены, продолжали то ли спорить, то ли ссориться. Но на их лицах не было ни злобы, ни раздражения. Так ссорятся из-за какого-нибудь пустяка люди давно изучившие друг друга и знающие, что их ссора не закончится ничем серьёзным, что она — одно привычное мгновение жизни, которое — и глазом не успеешь моргнуть — сменится другим.

    Кивнув по дороге карабинерам, Игнасио Перес подошёл к старику и присел рядом на землю.

    — Скоро паром? — спросил он.

    — Кто его знает, — отозвался старик, бросив на Игнасио Переса быстрый нелюбопытный взгляд. Трубка его забулькала, когда он вытягивал из неё очередную затяжку.

    — Разве у него нет расписания?

    — Только не на воскресенье, — усмехнулся старик.

    — Да, воскресенье — особенный день, — сказал Игнасио Перес.

    — Точно, — подтвердил старик.

    — За что его, не знаешь? — спросил Игнасио Перес, кивнув через плечо на пленника.

    — Убийца, — с готовностью отозвался старик, словно с самого начала ждал этого вопроса. — Убил одного дельца в Пасабильдо.

    Игнасио Перес обернулся и с новым интересом поглядел на арестанта.

    — Он? Убил?

    — Ну да, он, Сильвестре Ибаньес.

    — А как дознались, что он?

    — Как-то дознались. У них там алькальд ушлый в Пасабильдо, ох ушлый! Аурелио Домингес. Зять Орасио Мартинеса, если знаешь.

    — А если не он убил?

    — Он, как не он? — старик взглянул на Игнасио Переса, покачал головой. — Аурелио Домингес дело знает. Ушлый он. И всегда такой был.

    — Но это же мальчишка совсем, — сказал Игнасио Перес.

    — Если для тебя он мальчишка, так для меня и вовсе ещё не родился.

    Старик рассыпался мелким трескучим смехом. На вид ему было не меньше восьмидесяти. Худоба, живость и быстрая речь делали его моложе, но стоило присмотреться к лицу, шее, рукам, как сразу становилось ясно, что ему никак не меньше восьмидесяти.

    — Тут дело какое… — сказал старик, — чтобы убить, ума много не надо — были бы руки да не было бы совести.

    — Это верно.

    — Теперь его расстреляют.

    Игнасио Перес промолчал.

    — И поделом, — продолжал старик. — Хоть я покойника и не любил, но убивать никому не позволено. Каким бы ни был человек, а жизнь ему богом дана, и только бог имеет право её отнять.

    — Расскажи это Орландо Хуаресу и его полковникам.

    — Эй, эй! — испугался старик и даже оглянулся, не слышит ли кто. — Купи уздечку для языка. Пойди к алькальду, он тебе недорого продаст.

    — Почему ты не любил покойника?

    — А его никто не любил.

    — Ну а ты почему?

    Старик принялся раскуривать погасшую трубку. Долго пыхтел и причмокивал, влажно шлёпая губами. Трубка булькала и сопела.

    Потом он сказал:

    — Да, никто не любил Матео Чиньеса, вот как. А ему от этого хуже не жилось. Плевать ему было, любят его или нет. Лишь бы денежки исправно шли. Теперь-то ему деньги ни к чему. А любовь и подавно.

    — А за что он его убил?

    — Говорят, из-за них же — из-за денег.

    — А если не он?

    — Точно он. Аурелио Домингес — всем алькальдам алькальд. Сколько Пабло Висенте ни пытается занять его место, а только ничего у него не выйдет. Потому что Аурелио Домингес дело знает. Давно уже Пабло Висенте хочет выбиться в алькальды, но разве Аурелио Домингес позволит себя подсидеть? Нет, вот увидишь, найдут однажды Пабло Висенте мёртвым. Скажут, повесился. От несчастной любви к Эстефании Мендес. Он как раз по ней сохнет. Скоро весь высохнет. Если успеет до того, как Аурелио Домингес приберёт его к рукам.

    На холме, со стороны Пасабильдо, появилась траурная процессия и стала спускаться по отлогому склону к пристани. Впереди шёл священник в застёгнутом наглухо чёрном костюме и шляпе. Его щёки блестели от пота. За ним четверо мужчин несли открытый гроб, из которого виднелся острый нос покойника, будто вылепленный из парафина, и бледный лоскут лба. Рядом с гробом, опираясь на руку высокого юноши, шагала строгая женщина в чёрном; лицо её скрывала мантилья. Следом двое несли на головах крышку гроба. Далее молчаливо шествовали мужчины и женщины, человек тридцать или сорок.

    Игнасио Перес некоторое время рассматривал процессию. Потом отвёл взгляд и сплюнул себе под ноги. Лицо его побледнело и осунулось. Но старик ничего не замечал — он возился со своей трубкой.

    — Зачем они его сюда? — спросил Игнасио Перес.

    — Кого?

    Старик обернулся. Посмотрел на процессию.

    — А-а, этого…

    — Зачем?

    — На паром. Иначе в Палестину не попадёшь.

    — А зачем они его в Палестину?

    — В Пасабильдо нет своего кладбища, — сказал старик. Кажется, тот факт, что в Пасабильдо нет собственного кладбища, и мертвецов перевозят через реку в соседнюю деревню, забавлял его.

    — Так уж повелось, что здешних покойников провожают в последний путь через реку и хоронят у нас в Палестине, — сказал он и закашлялся, заперхал, принялся отплёвывать вязкую мокроту. Плевки падали в бурую ржавую воду и превращались в серых слизняков. Наверно, можно ловить на них рыбу, подумал Игнасио Перес. Рыбы ведь очень глупые создания. Гораздо глупее меня.

    — Да, — сказал старик, отплевавшись, — в Пасабильдо нет своего кладбища. А в Палестине есть. А ведь Пасабильдо ничуть не меньше Палестины. Наверно, здесь просто не любят покойников.

    — За что их можно не любить? — сказал Игнасио Перес и удивлённо посмотрел на старика.

    — Всяко бывает, — пожал плечами тот. — Почём я знаю, почему в Пасабильдо не любят покойников и хоронят их за рекой. То-то будет дело, если паром сегодня не придёт.

    — А может не прийти? — спросил Игнасио Перес.

    Старик снова пожал плечами, загадочно ухмыльнулся и ничего не сказал. Но всем своим видом давал понять, что в этом мире возможно всё. Он выбил трубку о колено. Потом достал из штанов старый грязный кисет и принялся забивать новую порцию тёмного табаку.

    Похоронная процессия молчаливо приблизилась к пристани. Мужчины и женщины в чёрном без всякого интереса посмотрели на собравшихся, на карабинеров и их пленника, на почерневшую реку и на тот берег, что терялся за испарениями, поднимавшимися от воды. Гроб медленно опустили на подставленные табуреты. Сквозь группу пробрался невысокий мужчина и подошёл к священнику. Они стали о чём-то разговаривать. Священник то и дело снимал шляпу, чтобы промокнуть платком вспотевший лоб. Было жарко и жара всё назревала, пенилась, вскипала, как бывает всегда перед хорошим ливнем. Человеку, который разговаривал со священником, было за шестьдесят, но был он поджар, подвижен и наверняка не по возрасту силён. Впалые щёки покрывала седая трёхдневная щетина. Под мышкой он держал шляпу, на которой Игнасио Перес заметил бело-синюю перевязь и край медной кокарды.

    — Алькальд, — сказал старик. — Аурелио Домингес. Ох и ушлый парень, ты бы знал!

    — Поди, в Пасабильдо его уважают.

    — Ещё бы! Как не уважать человека, который ходит с револьвером и может хоть сейчас посадить тебя в тенёк.

    — Это точно, — сказал Игнасио Перес.

    Он поднялся, отошёл от старика, сел на длинную скамью, что прижималась к северной стене дома смотрителя. Хотя на этой стороне и пекло вовсю, зато было удобно наблюдать за процессией и за пленником.

    Один из карабинеров, тот, что с усиками, дремал, вытянув ноги, согнувшись и свесив на грудь голову. Ружьё он поставил себе за спину, на лавку. Его товарищ играл с арестантом в карты. Арестанту было неловко играть со спутанными руками — ему приходилось бросать нужную карту, выталкивая её большим пальцем. Он улыбался, когда карта падала неудачно и карабинер вынужден был переворачивать её или поднимать с земли. Игнасио Перес подумал, что карабинер при этом видит карты пленника и легко выиграет.

    Между тем алькальд со священником, кажется, не поладили. Служитель божий раздражённо махнул рукой, прекращая спор, и отошёл к группе женщин. Принялся что-то им втолковывать.

    Алькальд постоял, протирая платком шею и подёргивая рубаху на груди, чтобы под нею погулял воздух. Игнасио Перес видел чёрные пятна пота у него под мышками и на спине. Карабинер забормотал, подсчитывая выигранные очки. Ему пришлось считать за себя и за арестанта. Как и предполагал Игнасио Перес, победа была за карабинером. Легко играть, когда знаешь карты противника, подумал он. Если бы я знал карты на руках у судьбы, я бы не сидел сейчас тут. И этот парень, Сильвестре Ибаньес, тоже не сидел бы со связанными проволокой руками, если бы знал карты своей судьбы, подумал Игнасио Перес. Теперь его расстреляют. А он ведь ни в чём не виноват.

    — Паром! — услышал он крик старика от реки. — Паром пошёл!

    Игнасио Перес поднялся и вышел за угол дома, чтобы видеть реку. Действительно, неясные очертания махины парома сдвинулись с места, отлепились от противоположного берега и медленно, колеблясь во влажном мареве, отползали от него. Донёсся приглушённый треск двигателя, что вращал колесо. Наверно, они там увидели процессию и решили, что народу собралось достаточно. Игнасио Перес вернулся на лавку. Минут через двадцать, наверно, паром будет здесь, подумал он. Потом он отвезёт меня в Палестину. Я не останусь там ночевать, не хочу. Ещё успею на последний автобус. Но даже если не успею, всё равно не останусь там ночевать. Дойду пешком до Пеньи. Как-нибудь. Не хочу спать в одной деревне с этой дохлой сволочью.

    Подошёл алькальд. Остановился напротив и несколько минут рассматривал Игнасио Переса без всякого любопытства. На поясе у него висела большая кобура, из которой торчала чёрная потёртая рукоять револьвера. Шляпу с перевязью и кокардой он держал под мышкой. Постояв, Аурелио Домингес вздохнул и сел на скамью рядом. Достал из кармана фляжку в кожаной оплётке. Отвинтил пробку. Запахло писко. Он сделал два долгих глотка. Протянул фляжку Игнасио Пересу. Тот помотал головой.

    Алькальд сказал:

    — Ты не из Пасабильдо. Из Палестины?

    — Из Каранки, сеньор.

    — Ага. Вот как. Из Каранки, говоришь?

    — Да. Из Каранки.

    — Бывал я в Каранке. Там нельзя жить. Скоро болота совсем задушат деревню… А в Пасабильдо у тебя родственники?

    — Да, сеньор.

    — Понятно. Просто я сначала подумал: наверно, у этого парня невеста в нашей деревне.

    — Сестра.

    — Ага… Сестра — это очень хорошо.

    — Да, хорошо.

    — Брат хорошо, но сестра — лучше. — Алькальд отхлебнул из фляги, поморщился: — На больной зуб, чёрт! Почему этот гад не выносит писко, почему?

    — Не знаю, сеньор. Обычно спиртное помогает от зубов.

    — Вот именно. А этот сразу начинает дёргать. Там вот такое дупло.

    — Больной зуб — дело неприятное.

    — Ты мне говоришь!.. — алькальд снова поморщился, погладил щёку. — Иметь сестру — это лучше, чем брата. Может быть, не всегда лучше, но в общем и целом — точно. Женщина всегда позаботится о тебе, а брат… что брат… Ему о своей семье думать надо.

    — Это верно, сеньор.

    — Сейчас ты можешь этого не понимать, но когда… когда вы оба будете… в возрасте, ты поймёшь. Женщине главное — перебеситься со всеми этими её… сердечными делами. Когда у неё всё утряслось и есть своя семья и дети, тогда она только и делает, что хлопочет о ком-нибудь. А мужчина, он что… У него своих забот полон рот.

    — Верно подмечено, сеньор.

    — Но лучше всего, конечно, — мать, — алькальд положил руку на плечо Игнасио Переса. — Мать, да, запомни. Не всякий это понимает и не всякий помнит.

    — Кто бы спорил.

    — Самой прекрасной женщиной в мире была моя мать, — сказал алькальд, убирая руку и отпивая из фляжки. — Я это понял не сразу, далеко не сразу. Я понял это, когда мне было уже хорошо за сорок. Да и мать моя не всегда была самой прекрасной женщиной в мире. Сначала она была шлюхой, просто грязной шлюхой. Пока ей не стало далеко за сорок. В ту пору я, в свои двадцать с небольшим, понимал, что она шлюха, но и подумать не мог, что это лучшая женщина в мире — святая женщина. А потом как-то так случилось, что она постарела и стала совсем другой. И она стала лучшей женщиной в мире — святой женщиной. С женщинами так бывает: когда они перестают быть женщинами, когда страсти покидают их сердце и уже ничего не значат для них, тогда они становятся святыми. Так стало и с моей матерью Долорес Кабальеро.

    — В чём это выражалось? — спросил Игнасио Перес.

    — В чём выражалось? — алькальд отпил из фляжки. — Ну… это долгая история. Коротко говоря, она перестала просто жить и стала жить для других. Скверна страстей покинула её душу, и душа её воссияла светом доброты и человеколюбия. Аминь.

    — Она стала жить для других — это для вас, сеньор?

    — В первую очередь, — кивнул алькальд. — Но не только, иначе она не была бы святой женщиной, а осталась бы самой обычной, из тех, кого люди зовут хорошими матерями.

    Он усмехнулся.

    — Её нет в живых? — спросил Игнасио Перес.

    — Нет. Господь призвал её два года и восемь месяцев тому назад.

    — Но она жива в вашем сердце, — сказал Игнасио Перес.

    — Она жива в моём сердце. Святая Долорес, мать души моей, я молюсь ей иногда, чтобы замолвила за меня словечко перед богом. Многие годы я молил всевышнего, чтобы он позволил мне пережить мою мать. Чтобы не пришлось ей увидеть смерти единственного дитяти. Она не перенесла бы такого горя! И я молил бога, чтобы она не пережила меня. Чтобы она спокойно умерла на моих руках. И чтобы было кому на том свете замолвить обо мне словечко.

    — Тот парень, которого держат карабинеры, ни в чём не виноват, — сказал Игнасио Перес. — Он не убивал Матео Чиньеса, сеньор.

    Алькальд сделал глоток писко и внимательно заглянул в лицо Игнасио Переса.