Помоги проекту - поделись книгой:
Такие же труппы, иногда постоянные, а иногда временные, готовили в течение долгих месяцев представления мистерий, инсценировки священной истории или «Золотой легенды» (житий святых), или же моралите, в которых расцветал аллегорический дух той эпохи.
Случалось, что постановку мистерии брал на себя ремесленный цех или братство: в 1443 и 1450 гг. «парижские башмачники» устроили и представили мистерию о святых Крипине и Крипиниане, покровителях своего цеха. Для представления главной мистерии, «Мистерии Страстей», – этот сюжет преобладал в религиозном театре, равно как и в пластических искусствах, – в Париже и других городах создавались особые братства. «Братства Страстей» появились в Париже в царствование Карла VI и получили своего рода монополию на представление религиозной драмы, при этом постоянно сотрудничая с «Беззаботными ребятами», поскольку серьезный спектакль то и дело перебивался комическими интермедиями. Клирики нередко становились участниками мистерий, поскольку к представлениям этого рода Церковь не проявляла такой враждебности, как к светским. В городе Бар-сюр-Об каноники церкви Сен-Маклу получили от епископа Лангрского разрешение «представлять и рассказывать с различными костюмами и персонажами на городских площадях». Во время представлений «Страстей» в Меце между 1409 и 1437 гг. роли Христа, Св. Иоанна, Иуды и Тита исполняли священники. Актерами часто становились и законники, адвокаты и прокуроры; мы встречаем здесь даже простолюдинов, выбранных, должно быть, за их талант.
Накануне представления, после того как о нем оповестили, расклеив афиши и протрубив на всех перекрестках, устраивался генеральный «показ» всех актеров, которые при полном параде шли по улицам города, а иногда и везли повозки с декорациями, где должно было происходить действие. Само представление, как правило, продолжалось несколько дней даже в том случае, если речь шла об одном произведении. В моралите «Праведник и мирянин» насчитывалось не менее двадцати пяти тысяч стихов… Но непомерной длиной отличались главным образом мистерии: в «Страстях» на самом деле рассказывалось обо всей жизни Христа, чему нередко предшествовали пророчества из Ветхого Завета и к чему нередко прибавлялось все, что говорится в апокрифических Евангелиях. Основное действие перебивалось «вставками», которые должны были оживить внимание публики; такие вставки были искусственно к нему привязаны наподобие балетных эпизодов в современной опере. Это могли быть торжественные выходы или парады, в которых появлялись экзотические животные – слоны, верблюды; или же сценки в лавках и кабаках, комические интермедии, сражения или штурмы городов при помощи огня, а иногда и артиллерии – даже в том случае, если речь шла о взятии Иерусалима римлянами… Наконец, все представление неизменно бывало с «начинкой», то есть между серьезными произведениями, мистериями или моралите, вклинивались фарсы и соти. В 1447 г. в Дижоне исполнителями были «некоторые монахи из ордена братьев-кармелитов, некоторые священники, а также некоторые миряне… и помимо мистерии показали некий фарс, примешанный к ней таким образом, чтобы пробудить или рассмешить людей…»
Продолжительность спектакля требовала делить его на «дни», каждый из которых включал в себя одно утреннее и одно вечернее представление. Антракт нередко бывал очень коротким, если судить об этом по одной из формулировок, к которым прибегали для того, чтобы объявить перерыв:
В конце вечернего представления зрителям рассказывали содержание следующего эпизода:
Масштаб зрелища и количество зрителей лишь в исключительных случаях позволяли давать представления в замкнутом пространстве (тем не менее «Братство Страстей» в Париже использовало госпиталь при церкви Троицы). Подмостки, на которых устраивалась сцена и галереи, где размещались наиболее знатные зрители, строились под открытым небом; позади галерей были скамьи для прочей публики.
Декорации включали в себя сразу несколько «мест» или «mansions» (помещений), в которых происходили главные эпизоды спектакля; рай и ад в мистериях были расположены в противоположных концах сцены, между ними размещались «mansions», изображавшие Назарет, Иерусалим, гору Фавор и т. д. Тем не менее число их все-таки было меньше числа сменявшихся мест действия, и потому одна и та же декорация изображала различные места, а для того, чтобы зритель не запутался, вывешивались таблички.
Постановщики изо всех сил старались оживить эти достаточно примитивные декорации и произвести впечатление на зрителей. Театральные механизмы позволяли делать полную перемену декораций на глазах у зрителя: превращения, подъемы, появления; для того чтобы изобразить море или показать, как прибывают воды Потопа, использовались большие резервуары; фейерверки озаряли рдеющее устье ада, откуда вырывались серные пары. В мистерии Воскресения (середина XV в.) декорация ада включала в себя укрепленную башню, колодец (куда Иисус сбрасывал Сатану) и вход в виде пасти, которая распахивалась и захлопывалась. Когда Христос устремлялся к вратам ада, чтобы разбить их, «все черти, за исключением Сатаны, собирались у входа в ад, а там должны были знаками показывать ужас и изумление, выставляя для защиты кулеврины, арбалеты и пушки». Перемена «при поднятом занавесе» производилась в ту минуту, когда Христос разбивал врата; черная завеса, скрывавшая лимб, раздергивалась, и зрители видели находившиеся за ней «души», окутанные прозрачной тканью.
Намеренный анахронизм, состоявший в использовании артиллерии в мистериях, проявлялся и в костюмах актеров, в которых, за редчайшими исключениями, не было и намека на местный колорит. Зато, когда речь шла, к примеру, о представлении сцен мученичества, исполнители были предельно реалистичны; в самом деле, для того чтобы задеть чувства публики, привыкшей к суровой жизни в ту эпоху и в том обществе, где царило насилие, никакие эффекты не казались слишком грубыми. И иногда такой реализм приводил к самым неприятным для актеров последствиям. В 1437 г. в Меце кюре Николь, исполнявший в Мистерии Страстей роль Христа, «едва не умер на кресте, потому что сердце у него не выдержало, и он умер бы, если бы ему не оказали помощь… И в той же игре был еще другой священник, по имени сеньор Жан де Миссей, исполнявший роль Иуды; из-за того что слишком долго оставался повешенным, он также оцепенел и едва не умер, потому что сердце у него не выдержало, и его поспешили вынуть из петли и унесли в другое место неподалеку, чтобы там растереть уксусом и другими средствами и тем самым привести в чувство». А после того как зритель с содроганием смотрел на пытки или трепетал, глядя на муки ада, спектакль завершался веселой сценкой, успокаивающей умы. Затем толпа расходилась, обсуждая представление, насмехаясь над актерами, сошедшими со сцены в реальную жизнь, и отпуская грубые шутки насчет тех самых эпизодов, которые всего каких-то несколько минут назад так его трогали и волновали. Повседневная жизнь входила в свое русло…
Романтизм с удовольствием и подробно изображал жизнь «дворов чудес», чья отталкивающая живописность в нашем представлении неотделима от городской жизни конца Средневековья. С другой стороны, необычная судьба Франсуа Вийона придала некий ореол низам современного ему общества и надолго привлекла внимание эрудитов к темному миру оборванцев, бродяг и сутенеров, с которым он был связан и чьи жаргоном пользовался в своих сочинениях.
Тем не менее существование таких «опасных классов» не является чертой, свойственной лишь той эпохе: бродяжничество, попрошайничество и разбой были незаживающей язвой средневекового общества, и сама частота, с которой появлялись королевские указы, направленные на то, чтобы пресечь злоупотребления в этой области, указывает на неспособность государственной власти покончить со всем этим злом. И все же представляется несомненным, что война и различные смуты, тревожившие Францию в течение более чем столетия, способствовали увеличению числа темных личностей. Перемирия, на время приостанавливавшие войны, «выбрасывали на улицу» людей, привыкших к суровой жизни и не склонных, да и не способных заново привыкнуть к размеренному существованию. «Некие люди, пришедшие с войны, – пишет Матье Эскуши, – исполненные злой воли и намерений, отправились на рынки в различных местах Франции и Нормандии, с фальшивыми лицами (это означает, что они были в масках), чтобы нельзя было их узнать, и там множество раз грабили и обирали торговцев». Преступниками делались и те, кого война разорила, выгнала из дома, сделала изгоями. Наибольшая часть этих людей, живущих вне законов и обычаев общества, стекалась в города. Средства к существованию они – по крайней мере, так считалось – добывали попрошайничеством, которое воспринималось не как порок, а едва ли не как нормальный образ жизни, поскольку давало возможность другим проявить христианское милосердие, заняться благотворительностью. Стремясь подчеркнуть роскошь и великолепие Парижа начала XV в., Гильберт Мецский не преминул сообщить, что там было восемьдесят тысяч нищих. Если это число и является непомерным преувеличением, оно тем не менее указывает на то, каким значительным был «класс нищих», немаловажный элемент городского населения.
Но чаще всего попрошайничество лишь прикрывало еще более заслуживающую порицания деятельность, а во многих случаях и само по себе являлось систематической эксплуатацией доверия людей. В текстах того времени мы можем найти множество рассказов о фальшивых нищих, выставляющих напоказ поддельные увечья и поддельные раны. В королевском указе Карла VII, направленном против «caimans ou belistres» (жуликов), перечислены кое-какие ухищрения, к которым прибегали «мошенники и мошенницы», «притворявшиеся, будто не могут двигать членами, без надобности опиравшиеся на палку и прикидывавшиеся дряхлыми и немощными, изображавшие кровавые раны, паршу, коросту, чесотку, опухоли у детей, налепляя для этого тряпки, разрисовывая кожу шафраном, мукой, кровью и прочими лживыми красками; а также с цепями на руках, обвязанными головами и в грязных, липких, мерзких лохмотьях являвшиеся даже в церковь, и в таком виде они валялись посреди самой большой и людной улицы или на пути у самой большой компании или общества, какие только удавалось найти, например у процессии, и пускали изо рта и ноздрей кровь, сделанную из ягод или киновари, и все это делалось для того, чтобы неправедным образом выманить подаяние, которое причитается истинным Божьим беднякам». Среди всех, притворявшихся нищими, была одна особенно опасная разновидность – «кайманы»: их боялись, потому что они крали детей, уродовали их и калечили, с тем чтобы вернее разжалобить прохожих.
То уважение, каким окружены были паломники, побуждало многих попрошаек взять посох и нашить на одежду ракушки, эмблему Св. Иоанна. Поэтому слово «coquillard» (от «coquille» – ракушка) с начала XV в. приняло уничижительный оттенок, и в конце концов «кокийярами» стали называть организованные шайки преступников. «Египтяне», которые прошли через Францию в 1430 г., уверяли, будто совершают долгое паломничество, предписанное им папой в наказание за то, что прежде они отступились от христианской веры. Некоторые паломники не только попрошайничали, но и торговали драгоценными реликвиями, которые, по их словам, приносили из далеких краев – соломой из Вифлеемских яслей, перьями из крыла архангела Михаила – и о подлинности которых нечего и говорить. Для того чтобы вернее привлечь покупателя и надежнее убедить его в подлинности реликвий, «они оправляли в золото или серебро, или другие металлы, кости, какие им заблагорассудится, и рассказывали людям всякие небылицы, чтобы получать и требовать деньги и другое имущество».
Несмотря на страшные кары, угрожавшие фальшивомонетчикам (их бросали в кипящую воду или масло), огромное разнообразие монет, которые в те времена были в ходу, подталкивало к изготовлению фальшивых денег. Поддельные деньги или предметы (фальшивые слитки, золотые цепочки или пояса) сбывались по искусно разработанному плану: в трактире появлялся «baladeur» (гуляка), который сообщал, что потерял очень дорогую цепь, и горько жаловался на свое невезение; через некоторое время после его ухода появлялся сообщник: он говорил, что нашел золотую цепь и готов дешево ее продать, запрашивая при этом намного меньше ее предполагаемой стоимости. На дне общества существовало и множество других разновидностей «специалистов», перечисленных в королевских указах: взломщики, при помощи отмычки «rossignol» («соловей») вскрывавшие замки и церковные кассы; шулера, игравшие в тавернах в кости из «твердого воска» («forte cire») или поддельные карты; «triacleurs» – шарлатаны, которые торговали чудодейственными мазями, никого ни от чего не вылечившими; «ribbleurs» – преступники, старавшиеся ускользнуть от королевского правосудия, для чего выбривали тонзуру и утверждали, будто подлежат церковному суду. Дело в том, что церковные власти непримиримо требовали выдавать им худших злодеев, если только те ссылались на свое право быть судимыми церковным судом; речь шла не о том, чтобы избавить их от заслуженной кары, но о том, чтобы избежать всякого посягательства на права Церкви. Студенты, «дурные школяры», которых их звание приравнивало в юридическом отношении к духовенству, не преминули этим воспользоваться. В указе Карла VII о пресечении разбоя этим «ribbleurs» посвящен отдельный параграф: «Кроме того, и поскольку в университете, под прикрытием учебы, творятся злые дела, и занимаются этим задиры, называющие себя студентами, беспутные люди, которые только дерутся и развратничают, для прекращения этого всем студентам запрещено иметь при себе оружие или палки, и если таковые обнаружатся, они будут наказаны как миряне. Кроме того, поскольку многие называют себя студентами, не являясь ими, было решено, что все студенты должны иметь письменное подтверждение руководителя колледжа, в котором они учатся, а если они покинут его и перейдут в другой, они должны будут взять у вышеназванного руководителя свидетельство о том, как они учились и сколько времени, иначе такой человек не будет пользоваться привилегиями студента, и, если будет на чем-нибудь пойман, то понесет обычное наказание».
На дне общества, как и в других социальных группах, существовали свои объединения, своя иерархия и свои законы. Нищие «Двора чудес» составляли «Королевство оборванцев» и подчинялись власти своего короля. Наиболее типичный пример организации подобного рода – знаменитая шайка «Кокияйров», которая орудовала в Бургундии и соседних с ней провинциях в середине XV в. и в которую входили не только обычные злоумышленники, но и молодые люди из хороших семей, священники-расстриги и даже почтенные торговцы, скупавшие краденое. Шайка была организована наподобие ремесленного цеха, в ней существовала иерархия мастеров, подмастерьев и учеников, и переход с одной ступени на другую происходил после ряда испытаний, чья трудность постепенно возрастала, а в конце следовало «создать шедевр»: срезать по всем правилам кошелек у женщины, преклонившей колени в церкви; обчистить карманы у манекена, обвешанного бубенчиками, так, чтобы ни один не зазвенел… У «кокийяров» был собственный язык, «жаргон», едва ли не возведенный в литературное достоинство Вийоном в нескольких его балладах – образный язык, на котором вор, срезающий кошельки, именуется «сборщиком винограда», священник с тонзурой – «бритым», а страшные слова заменяются другими:
Что касается «девиц для утех», число которых пропорционально ко всему городскому населению представляется достаточно высоким, то они подчинялись правилам и запретам, исходившим от городской или королевской власти. Как правило, они должны были располагаться на определенных улицах, покидать которые им воспрещалось. Но частые жалобы горожан на несоблюдение этих правил достаточно ясно показывают, что за применением их обычно следили не слишком строго: в 1425 г. прихожане Сен-Мерри жаловались на постоянное присутствие в месте, называвшемся Байбу, «женщин, ведущих дурную и беспутную жизнь», что стесняло идущих в церковь «почтенных, уважаемых и добропорядочных людей». И королевский прево, «решив, что в нашем городе есть множество других мест и площадей, для этого предназначенных, приказал им перебраться на улицу Кур-Робер». «Публичные девки» также подвергались определенным запретам, касающимся одежды. Они не имели права носить одежду или украшения, из-за которых их могли бы принять за честных горожанок; драгоценности, позолоченные пояса, широкие юбки, меховые воротники им носить не полагалось. Но и здесь запреты нарушались, а искушение уподобиться «даме» было сильнее страха перед любым наказанием. В 1427 г. Маленькая Жаннетта предстала перед Парижским Шатле, и там, на глазах у собравшейся толпы, срезали ее «отвернутый» воротник, сняли подбитые беличьим мехом рукава и укоротили шлейф ее упланда; серебряный пояс, который она носила «с излишеством тканей и мехов», был с благотворительными целями передан в госпиталь Отель-Дьё.
Напрасные старания: несколько лет спустя снова пришлось объявлять по всему Парижу, что «развратницы больше не будут носить серебряных поясов, а также отложных воротников и беличьего меха на платье, и будут жить в публичных домах, как в прежние времена…».
ГЛАВА IV. МИР ТРУДА
«Те, кто молится, те, кто сражается, те, кто трудится»: старинное разделение, отражавшее иерархию, самим Богом установленную для своих творений, по-прежнему жило в умах, хотя и не вполне отвечало земной реальности. «Переходя к третьему члену,
И потому современные хронисты, так многословно описывавшие дворцовые праздники или рыцарские подвиги, едва упоминают о том, какой была повседневная жизнь этих «трудящихся» – ремесленников или торговцев, – которые вместе с крестьянами составляли основание социальной пирамиды. Если они иногда и выходят на первый план, то лишь в тех случаях, когда речь идет о событиях исключительных – гражданских войнах, попытках социальных переворотов, – когда «простонародье» внезапно показывает свою силу, покушаясь на установленный свыше порядок вещей. Но скромная повседневная жизнь в лавке и мастерской, на ярмарках и рынках открывается перед нами лишь редкими проблесками; лишь иногда судебные документы, королевские грамоты о помиловании, реже – литературные тексты позволяют нам разглядеть мастеров и подмастерьев, занятых обычной работой.
Конечно, существует и другой источник информации, и очень богатый, если речь идет о последних столетиях Средневековья: уставы ремесел, цехов и братств, к которым следовало бы прибавить указы и различные постановления, исходившие от государственной власти и касавшиеся экономической жизни. Но какими бы интересными ни были эти документы, они дают скорее теоретическое, чем конкретное представление о жизни трудовых классов; а главное, они рискуют подкрепить и без того слишком распространенное заблуждение, по которому выходит, будто все ремесленники были организованы в цехи, обладавшие монопольным правом производства или продажи, содержавшие строго ограниченное число мастеров и предписывавшие подмастерьям, стремившимся к «мастерству», исполнение «шедевра», который свидетельствовал бы об их профессиональных знаниях и умениях.
Однако в начале XV в., несмотря на выраженную тенденцию к росту количества цехов, общим правилом оставался свободный труд. В крупных городах – Лионе, Бордо, Нарбонне – не было ни цеховой организации, ни связанных с ней монополий; даже в Париже две трети ремесленников существовали вне этой организации, и всякий подмастерье, у которого хватало средств на то, чтобы создать мастерскую или открыть лавочку, мог сделать это на свой страх и риск. Впрочем, эта свобода большинства ремесел была относительной: если они и не знали ограничений (установления предельного числа мастеров, а часто также и подмастерьев и учеников), свойственных «metiers jures», цехам, они не могли не подчиняться постановлениям государственной, королевской, муниципальной или феодальной власти, касавшимся условий труда, качества продукции, продажной цены и т. д. В целом и если смотреть на них с точки зрения повседневной деятельности, различные цехи меньше различались по своему юридическому статусу, чем по особым условиям труда, для каждого своим собственным. Между «menestriers» – музыкантами, игравшими на различных инструментах, – и «merciers» – странствующими торговцами, занимавшимися крупной торговлей – при том, что и те и другие были организованы в корпорации, во главе которых стояли «короли» (то есть старшины, занимавшиеся профессиональным контролем), разница явно больше, чем между булочниками из двух соседних городов, если в одном из этих городов существовала цеховая система, а в другом – нет.
Различие существовало главным образом между ремеслами, ориентированными на местный рынок, и предприятиями, работающими на рынок внешний по отношению к месту производства и составляющими то, что можно было бы назвать «крупной промышленностью», которая, в свою очередь, была связана с крупной торговлей, сухопутной и морской.
Большинство городских ремесел сочетало производство с торговлей, и лавка сливалась с «рукодельной», мастерской. Как правило, состав этих мастерских был немногочисленным: редко у какого хозяина служило больше трех-четырех человек учеников и подмастерьев (которых все чаще называли словом «compagnon», вытеснившим прежнее наименование «valet» – слуга, прежде служившее для обозначения работников. Семейный характер предприятия еще усиливался благодаря тому обстоятельству, что ученик постоянно жил в хозяйском доме, и нередко подмастерья в полдень садились за стол вместе с хозяином, чтобы сократить перерыв в рабочем дне. Ученика, которого хозяин нанимал по контракту, с тем чтобы обучить его ремеслу, хозяйка дома нередко использовала как простого слугу, заставляя его делать грязную работу по дому, мыть посуду, заниматься детьми. И потому контракты учеников нередко включали особые оговорки на этот счет, равно как и оговорки насчет признанного за хозяином права наказывать: в 1399 г. парижский столяр Жан Прево, беря в ученики Лорена Алюэля, обязывался обращаться с ним «как с порядочным человеком… и, если тот ошибется, бить его самому, не позволяя бить жене».
Более всего осложняла положение как ученика, так и подмастерья, общая для всех цехов тенденция все более затруднять доступ к званию мастера, устанавливая с этой целью плату за вступление в цех – обычно в виде подарков или угощения для мастеров цеха – а главное, требованием создать шедевр, на выполнение которого уходило иногда несколько долгих месяцев работы и требовалось (например, у ювелиров) дорогостоящее сырье.
Природа шедевра часто определялась самим уставом цеха: у шорников подмастерье должен был изготовить седло для иноходца и седло для мула (или вьючное седло); у скульпторов шедевр представлял собой статуэтку высотой в три с половиной фута; вышивальщики требовали от кандидата на звание мастера вышить картину, рисунок для которой давали «надзиратели» ремесла. Холодные сапожники прибегали для оценки кандидатов к более оригинальному способу: из мешка, наполненного старыми башмаками, старшины наугад вытаскивали три пары, которые «компаньон» должен был починить. Иногда уставы давали лишь самые общие указания, которые старшинам в каждом отдельном случае следовало уточнять: у амьенских столяров подмастерье должен был «сделать и отделать за свой счет и своими стараниями вещь или шедевр названного ремесла, стоимостью в шестьдесят три парижских су, а если ему угодно, то и дороже, такой, какой пожелают ему приказать исполнить „надзиратели“ (eswars). Для того чтобы подмастерью никто не помогал выполнять эту работу, принимались строжайшие меры предосторожности; как правило, он должен был работать в мастерской одного из мастеров; если ему позволяли работать у себя дома, он должен был всякий раз, как на время оставляет работу, отдавать ключ от своей „рукодельни“ хранителям ремесла. Нередко, когда предстояло оценить ценность шедевра, возникали споры, и „провалившиеся“ кандидаты иногда обращались к местным властям, которые могли выбрать экспертов, способных вынести окончательный и не подлежащий обжалованию приговор.
Требование выполнить шедевр, в цехах составлявшее существенное посягательство на свободу труда, тем не менее оправдывало себя в качестве гарантии компетентности мастера, особенно необходимой в тех случаях, когда речь шла о профессиях, всерьез требовавших его ответственности – например, ремесла цирюльника, включавшего в себя и проведение хирургических операций. В Реймсе кандидаты в цирюльники должны были «за свой счет в течение недели служить в доме и мастерской у каждого из мастеров (к счастью, их было всего двое) и выполнить там свой шедевр, то есть суметь хорошо увлажнить и достаточно чисто выбрить, хорошо причесать, подрезать и обработать бороду, что часто бывает необходимо как здоровым, так и больным людям, и правильно делать надрезы для кровопускания, и знать все жилы, какие есть в человеческом теле, и причины, по которым надо пускать кровь, и при этом знать, что, если вместо вены вскроешь артерию, такое кровопускание из артерии будет очень опасным для человеческого тела; и знать также благоприятное время для таких кровопусканий».
Тем не менее препятствия, преграждавшие доступ к званию мастера, как правило, исчезали, когда речь шла о сыне или зяте уже признанного мастера. В этих случаях требование выполнить шедевр превращалось в простую формальность, и это способствовало превращению определенных ремесел в монополию нескольких семей. Наиболее типичным примером могут служить начиная с конца XIV в. мясники, которые не только в Париже, но и во многих провинциальных городах (в том числе Лиможе, Дуэ, Бурже) превратились в очень замкнутую олигархию. Парижская Большая бойня, облагавшая монополией на торговлю вареным и сырым мясом в Париже и его предместьях и имевшая около тридцати прилавков напротив Шатле, была собственностью нескольких семей – Сент-Йон, Легуа, – в которых ремесло передавалось от отца к сыну, «и детей делали мясниками, как только они достигали возраста семи или восьми лет», говорится в королевском указе, в 1416 г., ненадолго упразднившем привилегии Большой бойни. Согласно уставу бойни, мастера должны были работать сами, на деле же они, несмотря на многочисленные напоминания королевской власти, устранялись от этого и сдавали прилавки подмастерьям, платившим им ежегодную ренту (в начале XV в. составлявшую от ста пятидесяти до двухсот ливров за прилавок). Сами мясники ограничивались ролью торговцев мясом, снабжавших парижский рынок, но их корпорация представляла собой настоящий институт власти: у нее было собственное правосудие, которое должно было карать торговые нарушения (например, отбирать признанное несъедобным мясо), а также разбирать конфликты между членами цеха. Кроме того, работавшие на нее бойцы и живодеры, грубые и жестокие, придавали ей весомую силу, которая не замедлит проявиться во время волнений, которыми было отмечено царствование Карла VI.
В некоторых цехах работники, стремясь противопоставить себя всевозрастающей монопольной власти хозяев, объединялись в существовавшие отдельно от корпораций «товарищества». Некоторые из них сложились уже к концу XV в., в особенности в строительных профессиях, и, даже если не возводить их происхождение, как нравилось делать каменотесам, ко временам строительства храма Соломона, вполне возможно, что они зародились на строительстве соборов в XII и XIII вв. Солидарность членов товарищества выражалась в XV в. в поддержке, оказываемой тем, кто «шел из города в город и трудился, чтобы узнать, понять, увидеть и познакомиться с другими». Но странствия подмастерьев по Франции ради совершенствования в своем ремесле («Tour de France») оставались пока явлением исключительным, поскольку большая часть объединений подмастерьев, похоже, как и сами корпорации, не выходили пока за пределы одного региона, а часто оставались строго в пределах города.
Материальные условия труда в различных ремеслах сильно отличались друг от друга. При этом в любом из них рабочий день был очень длинным; как правило, работали от восхода солнца и до заката, с коротким перерывом на обед. Строгое соблюдение этого правила должно было привести к тому, что продолжительность рабочего дня в течение года постоянно изменялась бы; и в самом деле, похоже, что во многих ремеслах существовал летний рабочий день и зимний рабочий день. Час, когда следовало входить в мастерские, возвещал сигнал часового или колокола приходской церкви – а иногда даже и особый, «рабочий» колокол. В некоторых ремеслах случалось и так, что работать приходилось много дольше, чем длился день: иной раз рабочий день начинался в четыре часа утра и заканчивался в девять вечера, и это подразумевало, что в течение определенной части года рабочие трудились при свечах. Ночные работы, в некоторых цехах запрещенные как для того, чтобы избежать брака, так и из-за опасности возникновения пожара, широко применялись в других.
Относительно компенсировало продолжительность рабочего дня то обстоятельство, что количество рабочих дней заметно уменьшалось за счет многочисленных праздников, когда работать не полагалось, а это происходило не только по воскресеньям и большим религиозным праздникам, но и по случаю дня святого покровителя цеха, не говоря уж о прекращении работы по случаю похорон одного из членов братства или мессы, которую служили за упокой его души. Предвосхищая лафонтеновского сапожника, некоторые работники выступали против чрезмерного количества выходных дней, уменьшавших их заработки, и доходили даже до того, что нарушали воскресный отдых: против такого нарушения протестовали многие парижане, в 1426 г. направившие петицию в адрес факультета теологии.
Интересно было бы составить себе представление о том, сколько зарабатывал подмастерье, но, помимо того, что размеры жалованья сильно разнились в различных ремеслах, а еще более – в различных местностях, постоянные изменения ценности денег и стоимости жизни не позволяют нам в точности понять, какой была покупательная способность того или иного жалованья. Самое большее, что нам доступно. – это сопоставлять и сравнивать в ограниченных рамках одного города, если нам известны, на вполне определенную дату, размер жалованья некоторых работников и стоимость определенных основных продуктов. В Лионе в начале XV в. чернорабочий получал 1 турское су (то есть 12 денье), тогда как фунт хлеба стоил 1 денье 1 обол. Еще больше говорят нам различия, которые можно установить между доходами различных социальных категорий: в то время, как лионский чернорабочий получал в месяц от 20 до 25 су жалованья (с учетом нерабочих дней), городской прокурор Лиона в год получал около двадцати ливров содержания, что даже и вдвое не превышает жалованья рабочего. Но, как правило, различия в доходах между рабочими и зажиточными горожанами были более заметными: в документе, составленном реймским духовенством в начале XV в. и долженствующим доказать, что священники были самыми бедными среди жителей города, приводится нечто около средних цифр дохода различных социальных классов. Если верить этому документу – авторы которого, естественно, стремились увеличить доходы всех прочих, помимо духовенства, групп общества – «рыцари города Реймса» (то есть наиболее именитые горожане), крупные торговцы или очень обеспеченные буржуа имели в среднем доход около 1500 ливров; скорняки, торговцы пряностями, суконщики (мастера наиболее могущественных корпораций) – от 200 до 300 ливров; подмастерья (каменщики, кровельщики, плотники) получали 3-4 су за день работы (около 60 ливров в год), и не было ни одного, даже самого низкооплачиваемого работника, который получал бы меньше 20 денье в день (25 ливров в год).
Итак, как мы видим, материальное положение рабочих являлось весьма разнообразным. Но ни цеховая система, ни, как правило, семейный характер предприятий не способны были поддерживать неизменно гармоничные отношения между хозяевами и работниками. Последние, как и во все времена, стремились к улучшению условий своего труда, прибегая для этого к доступным им – и незаконным – способам: созданию профессиональных союзов и забастовкам, которые уже в конце XIII века юрист Бомануар очень точно описал под названием «taquehan»: «…союз, созданный против общей выгоды, когда работники обещают, или заверяют, или сговариваются больше не работать по таким низким расценкам, как прежде, но собственной властью прибавить себе жалованье, уговариваются не работать за меньшее жалованье и решают между собой, какие наказания и какие угрозы применять к тем подмастерьям, которые их не поддержат»". Создание подобных профессиональных союзов, скорее всего, было не редкостью в конце XIV и в начале следующего столетия, поскольку рост заработной платы запаздывал по сравнению с ростом цен. В 1412 г. парижские стригали много раз собирались на кладбище Невинноубиенных младенцев, как считалось – для того чтобы обсудить дела своего братства, на деле же, по словам хозяев-суконщиков, «для того чтобы сговориться получать в полтора раза больше того, что получали прежде за стрижку шерсти»; попытки эти успехом не увенчались, поскольку хозяева позаботились о том, чтобы вожаки были арестованы за то, что устроили «проклятую сходку».
Другие споры возникали из-за продолжительности рабочего дня. В 1395 г. парижский прево – представлявший собой высшую судебную власть для цехов – должен был вмешаться, с тем чтобы призвать подмастерьев к исполнению своих обязанностей: «Поскольку до нашего сведения дошло, что многие ремесленники, такие как ткачи, сукновалы, мостильщики, каменщики, плотники и многие другие, работающие и живущие в Париже, желают и требуют позволить им начинать и оставлять работу в те часы, в какие им заблагорассудится, хотя плату за свой рабочий день берут такую, как если бы трудились в течение всего дня, что приносит ущерб и урон как мастерам и хозяевам мастерских цеха, к которому они принадлежат, так и общественному благу… [приказываем], чтобы отныне все люди названных цехов, нанимаемые на рабочий день, отправлялись на работу, чтобы заниматься своим ремеслом, с часа восхода солнца до часа захода солнца и обедали в разумное время».
Государственная власть постоянно вмешивалась в надзор за ремеслами. В частности, она стремилась воспрепятствовать перекупщикам, регулируя торговлю произведенными товарами: запрещалось покупать оптом с тем, чтобы перепродавать в розницу; предписывалось являться «в привычные места» для того, чтобы раскладывать там свой товар; в определенные дни предписывалось закрывать лавки и продавать свой товар на рынках с тем, чтобы покупатель мог сделать лучший выбор. Постоянное возобновление таких предписаний заставляет предположить, что на практике они почти не исполнялись. В Париже к середине XV в. в конце концов отказались от того, чтобы заставлять розничных торговцев торговать на Центральном рынке.
Контроль за «мерами и весами», имевший особенно большое значение в те времена, когда в этой области существовало огромнейшее разнообразие, был доверен приводимым к присяге уполномоченным: «измерителям» зерна, леса, угля, измерителям-разносчикам соли; мерщикам и разносчиками вина, чьи права и полномочия скрупулезно определены указом, изданным в 1415 г.
Для того чтобы воспрепятствовать росту цен или приостановить его, нередко прибегали к установлению твердых расценок. При Иоанне Добром королевская власть уже пыталась остановить рост стоимости жизни и уровня заработной платы, вызванный опустошениями, произведенными Черной Смертью и как следствие – уменьшением числа рабочих рук. С начала XV в. королевская власть еще не раз будет вмешиваться, устанавливая потолок цен на некоторые продукты. Существуют документы, показывающие нам «экономическую полицию» в действии: в 1421 г. сержанты парижского Шатле явились к торговцу растительным маслом, чья лавка была рядом с воротами Бодуайе и который продавал масло по три парижских су за пинту, тогда как максимальная установленная цена была два су три денье. Но торговцу удалось подкупить сержантов, которые прекратили преследование. Менее удачливым оказался портной, который несколькими месяцами позже подменил выбранное покупателем сукно на другое, более низкого качества; покупатель заметил подмену и потребовал от сержанта опечатать сукно, ставшее предметом мошенничества; портной, разозлившись, сломал печати, за что поплатился заточением.
В цехах контроль за торговым качеством продукции был доверен «maitres jures», которых иногда называли «надзирателями», «синдиками» и даже «королями» и которых избирали на общем собрании мастеров. Они должны были следить за соблюдением уставов корпораций как во всем, что касалось условий труда, так и во всем, что было связано с технологией изготовления; они вмешивались также в конфликты мастеров между собой или в конфликты между мастерами и работниками.
Жизнь людей труда протекала не только в мастерской или в убогом жилище, куда подмастерья, окончив рабочий день, приходили всего на несколько часов, чтобы поспать. Цехи участвовали в общественной жизни, создавая ее основу. Почти повсеместно цехи представляли основу электората на выборах городских чиновников. Впрочем, здесь не все помещались на одном и том же уровне: как правило, избирательное право предоставлялось лишь мастерам наиболее ценимых цехов. В Париже в XIV в. шесть из них отделились от прочих, чтобы создать своего рода промышленную и торговую аристократию: суконщики, торговцы пряностями (то есть те, кто занимался оптовой торговлей), скорняки, продавцы галантереи (оптовые торговцы), менялы, ювелиры. Отныне они составят «шесть гильдий» («six corps»); входившие в них мастера обладали привилегией избирать торгового прево. В начале XV в. в Труа только мясники, булочники и ювелиры могли входить в городской совет, но представители пятнадцати других профессий принимали участие в собраниях, обсуждавших экономические вопросы (обесценение денег и т. д.), о содержании укреплений и о предоставлении налога «эд» по просьбе короля. Эта фискальная роль была одной из тех, с какими мы встречаемся чаще всего, поскольку государственной власти было удобно свалить на цехи сложную задачу распределения налогов или чрезвычайных поборов, которые приходилось умножать из-за расходов на войну. Иногда даже всех горожан – в том числе и тех, кто по роду своих занятий не принадлежал ни к какому определенному цеху, – обязывали взять на себя контроль за одним из налогов, чтобы обеспечить его распределение и сбор, осуществлявшиеся «jures» («старшинами») или же сборщиками, специально с этой целью назначенными собранием мастеров.
Не менее важными представлялись и военные повинности, которые во всех городах возлагались на цехи. Хозяевам мастерских нередко вменялось в обязанность иметь у себя полное боевое снаряжение, и иногда во время похода или военной кампании воины собирались под знамена своего цеха или своего братства. Но наиболее неизменной оставалась обязанность обеспечивать «цеховой дозор» для поддержания безопасности в городе. В XIII в. «Книга Ремесел» Этьена Буало уточняла его условия для Парижа: каждый из мастеров обязан был участвовать в дозоре один раз в три недели. Но каждый старался увильнуть от исполнения этой повинности, считавшейся очень тяжкой, и некоторым цехам это удалось, например кольчужникам и лучникам, потому что они одни делали доспехи, а других в военное время призывали охранять замки и укрепления. Такой же привилегии удалось добиться – что несколько неожиданно – и веночницам («chapeliers de fleurs»), потому что они оказывали услуги Церкви, украшая храмы и внося свою долю участия в большие религиозные праздники.
Военная роль цехов, соединяясь с их менее непосредственным участием в государственных делах, давала им в руки средства воздействия, выходившие далеко за пределы области экономики: в 1429 г. именно ремесленники, которым поручено было охранять укрепления, открыли ворота Труа Жанне д'Арк и ее войску, а затем защищали город от врага.
Конечно, ремесленные цехи не могли играть во французском королевстве роли, подобной той, какую они играли в больших итальянских или фламандских городах, где они – и порой успешно – противостояли феодальной власти. Но собрания, объединявшие мастеров и подмастерьев, иногда проходили бурно и едва ли не революционно; именно цехи выступали на первый план в городских беспорядках, участившихся в Париже и других городах королевства (Тулузе, Руане, Монпелье и других) в правление Карла VI, и именно цехам пришлось испытать на себе всю тяжесть репрессий. После волнений 1392 г. в Париже купеческий прево, ставленник высшей торговой буржуазии, был смещен и заменен в исполнении своих обязанностей королевским наместником; «контролеры», назначенные королевским прево, заменили старшин различных корпораций. Подобные меры были приняты и в Руане, где во время волнений в феврале 1392 г. ремесленники выбрали себе «короля» и заставили его скрепить своей подписью принятые ими революционные меры. И хотя между «цеховой демократией» разных городов никогда не устанавливалось никаких прочных соглашений, все же между ними иногда возникало чувство солидарности: во времена господства Кабоша[15] делегация от города Гента была принята в парижской Ратуше, и король Карл VI вынужден был надеть белый колпак фламандской демократии, символ народных требований.
У цехов были и более мирные проявления: они занимали свое место в больших гражданских или религиозных церемониях. При торжественных въездах правителей они в полном составе участвовали в процессии, а иногда мастерам главных цехов оказывали честь нести балдахин, под которым шла венценосная особа: символ союза, который должен существовать между королевской властью и торговой буржуазией, обеспечивающей благополучие государства. Английское господство с этой практикой не покончило: когда в 1431 г. молодой король Генрих VI торжественно въезжал в Париж, его за городскими стенами встретили эшевены, которые несли над ним балдахин до ворот Сен-Дени; там их сменили суконщики, у кладбища Невинноубиенных младенцев уступившие место торговцам пряностями. Затем, от Шатле до Турнель, государя поочередно сопровождали менялы, ювелиры, торговцы галантереей, скорняки и, наконец, мясники.
Братство, будучи организацией экономической, еще в большей степени, чем цех, при проведении подобных церемоний выступало на первый план. Братства, которые в последние столетия Средневековья заметно развивались, не обязательно были связаны с ремеслами. Создаваемые ради благочестивых дел и благотворительности, они могли объединять людей, принадлежащих к самым разнообразным профессиям и слоям общества; именно так было с одним из самых крупных парижских братств, братством Св. Иакова, объединившим тех, кто некогда совершил паломничество в Компостеллу, и содержавшим в Париже приют для тех, кто направлялся в Галисию.
И все же солидарность, наличие которой предполагает братство, осуществлялась главным образом в рамках ремесел. Как правило, каждая из корпораций дублировалась братством, и их отношения нередко были такими тесными, что не всегда легко провести между ними грань. Уставы некоторых цехов (например, парижских холодных сапожников) предусматривали непременную принадлежность к братству. Но существовали и братства, объединяющие мастеров и подмастерьев нескольких родственных цехов, и наоборот, определенный цех мог включать в себя несколько братств, у каждого из которых был свой святой покровитель и своя собственная организация: в Париже находились не меньше четырех братств ювелиров, и покровителем самого крупного из них считался Св. Элигий.
В основе существования братства лежали два элемента: культ святого, которого оно просило о покровительстве, и обладание часовней, которая использовалась не только для этого культа, но также и для собраний членов братства. Некоторые покровители стали в каком-то смысле традиционными: Св. Юлиан для музыкантов, Св. Иосиф для плотников, Св. Крипин для башмачников. Но существовали и менее «специализированные» святые – Пресвятая Дева, Св. Анна, – к которым обращались за помощью самые различные объединения: мастерицы ткацкого цеха (ткачество было по преимуществу женским ремеслом) в 1422 году добились разрешения создать товарищество в честь Пресвятой Девы при церкви Сен-Жюльен-де-Менетрие; несколькими годами позже парижские перчаточники возродили братство Святой Анны, некогда учрежденное торговцами скобяными изделиями и пришедшее в полный упадок из-за внутренних распрей.
Между наиболее могущественными братствами существовало настоящее соперничество во всем, что касалось богатства их часовен и блеска публичных выступлений. Ежегодно по случаю торжественного праздника святого покровителя устраивалась большая процессия, в которой за стягом с его изображением двигались члены братства, иногда просто принаряженные, а иногда и одетые одинаково; они шли по улицам, неся на большом щите «свечку» – огромную восковую свечу, украшенную цветными лентами и окруженную другими свечами, поменьше. После мессы, как правило, в самой часовне устраивалось собрание, на котором выбирали руководство братства, а иногда и цеха. Церемония заканчивалась пирушкой, торжественное настроение сменялось шумным весельем, иногда переходившим в беспорядки.
На членов братства возлагались и другие обязанности, в частности – присутствовать на похоронах скончавшихся собратьев и слушать заупокойные мессы; уставы предусматривали крупные штрафы для тех, кто уклонялся от их исполнения. Но даже и похороны иногда давали повод к нестандартным обычаям: у парижских разносчиков вина товарищи провожали покойного, звоня в колокола, и двое из них, один с кувшином, другой с чашей, наливали вино тем, кто нес гроб, и всем присутствующим. На каждом перекрестке похоронная процессия останавливалась, гроб ставили на козлы, и всех провожающих угощали за счет братства.
Наконец, братство было и организацией взаимопомощи, чью «кассу» пополняли членские взносы и штрафы, а также плата, которую требовали от кандидата на звание мастера. В Сент-Омере ножовщики, становясь мастерами, должны были уплатить десять ливров (сумма немалая) «для помощи бедным подмастерьям»; с басонщиков взимали по двадцать су, предназначавшихся «для бедных, больных и престарелых мастеров». Благотворительность нередко выходила за пределы круга ремесленников: в Париже, в день праздника своего братства, перед тем как сесть за стол, суконщики посылали хлеб, вино и мясо беднякам из Отель-Дье и узникам Шатле. Во время пиршества угощали всякого, кто стучался у дверей, а на следующий день остатки с праздничного стола отправляли в приюты и лепрозории парижских предместий. Некоторые, наиболее богатые братства создавали своего рода «центры»: ювелиры, объединенные под знаменем Св. Элигия, устроили в купленном ими в 1395 г. доме часовню, богадельню, зал для собраний и, наконец, помещение для сержантов корпорации.
Братства, соединявшие в себе корпоративный дух, благотворительные заботы и религиозное чувство, представляли собой существенный и значительный фактор общественной жизни последних столетий Средневековья.
Несмотря на то что объединение придавало им силу, цехи представляли собой очень маленькие предприятия, столько же из-за незначительности вложенного в каждую из мастерских капитала, сколько и из-за отсутствия настоящего сосредоточения работников. Тем не менее уже и в эту эпоху существовали зачатки крупной промышленности, предполагавшей наличие значительных денежных средств и объединявшей, вне рамок ремесел, сравнительно большое число рабочих: речь идет о рудном промысле. Добыча каменного угля в те времена во Франции играла лишь вспомогательную роль, и «герольд Франции» в своем споре с «герольдом Англии» признает отставание в этом деле своей страны: «На ваши громогласные похвалы вашему каменному углю отвечу, что во Франции он есть во многих местах, и всякий, кто потрудился бы этим заняться, нашел бы его в изобилии, но мы используем его только для кузниц и горнов, потому что французское королевство так хорошо поделено, что в любом его уголке найдутся зерно, вино и дерево, которым обогреваются и на котором готовят мясо, и оно куда лучше вашего каменного угля». Зато в различных регионах активно добывали металл, особенно в Нормандии, Форе, Дофине. Жак Кёр немало способствовал развитию рудников, которым владел в Лионне и Божоле; когда после его опалы они были конфискованы в пользу королевской казны, люди короля разработали правила эксплуатации (должно быть, на основе тех, что существовали раньше), служащие примером совсем иной организации руда, чем в цехах.
В рудниках трудились многочисленные работники различных специальностей: под властью «управляющего» мы видим контролеров за доходами и расходами, счетоводов, инспекторов, «горных мастеров», «молотобойцев», чернорабочих, плотников, ставивших крепь. Рабочие были собраны в команды, каждой из которых задавалась работа на день или «piarde»: «…и все должны собраться до наступления часа распределения работ у входа в гору, где вместе возьмут свои свечи и одновременно по порядку войдут в эту гору». Опоздавшим не позволялось присоединиться к товарищам, и они теряли дневной заработок. Команды должны были без перерыва сменять одна другую, и каждая должна была дождаться, пока ее сменит следующая. Всякое преждевременное прекращение работы наказывалось уменьшением платы, а в случае повторения – большим штрафом (десять су). Рабочие отвечали за доверенные им инструменты.
Эта строгая дисциплина компенсировалась некоторыми материальными выгодами. Компания строила для своих рабочих жилые дома, за свой счет освещала и обогревала их. Пища была изобильной и вкусной: основу ее составляли белый хлеб, мясо и вино. В распоряжении служащих была медицинская помощь, обеспечиваемая лионским хирургом. Наконец, заработная плата, с учетом выплат натурой, которые получали рабочие, была намного выше, чем у подмастерьев в цехах: простой молотобоец получал от двух до четырех ливров в год; разнорабочие – от пяти до десяти ливров; руководители работ или «горные мастера» – от тридцати до пятидесяти ливров. Надо прибавить к этому, что в распоряжении рабочих, как и сегодня в большинстве горных районов, были маленькие садики, дававшие им дополнительные средства к существованию.
Горная промышленность представляла собой совершенно особый случай. Как правило, крупная промышленность, в той мере, в какой этот термин применим к XV в., больше определялась своей экономической функцией, чем своими техническими элементами; она определялась тем обстоятельством, что работала на обширный внешний по отношению к месту производства рынок, и ее деятельность была связана с «крупной торговлей». Наиболее характерным примером могут служить производство шерсти и сукна. Если производство иногда и было очень значительным, то техническая организация труда оставалась той же, что и в ремесленных цехах, с мастерами, подмастерьями и учениками. Но к этому присоединяется и внешний элемент: капиталист – как правило, богатый торговец – поставлял сырье, обеспечивал координацию между различными ремесленными корпорациями (сукновалы, ткачи, красильщики), участвовавшими в производстве готовой продукции, и открывал им выход на рынок. Именно купцы, дававшие работу сотням, а иногда и тысячам рабочих, распределенным между различными цехами, составляли истинную промышленную аристократию, порой притеснявшую работников, не только во Фландрии, но также и в Нормандии и на юге Франции.
Итак, крупная промышленность зависела от крупной торговли, и поле деятельности последней нередко оказывалось весьма обширным, несмотря на встречавшиеся на ее пути физические или юридические препятствия. Плохое состояние дорог ограничивало объем сухопутных перевозок; тем не менее все еще можно было увидеть торговые караваны лошадей или мулов, на своих спинах развозящих товары по всей Франции. Но такие путешествия являлись небезопасными: хотя купцов иной раз сопровождал вооруженный эскорт (а то и сами они отправлялись в путь в боевом снаряжении), они нередко становились жертвами – особенно в мрачные годы первой половины века – разбойников с большой дороги. Одна королевская грамота о помиловании времен Карла VI рассказывает нам о злоключениях богатого купца, который по пути на Женевскую ярмарку и другие ярмарки и рынки не раз был ограблен солдатами, «принадлежащими к нашей партии, и другими тоже». Желая возместить понесенные убытки, он стал фальшивомонетчиком, за что и был посажен в тюрьму. Учитывая причины, приведшие его к преступлению, король даровал ему помилование. Другой документ, датируемый примерно тем же временем, показывает, с каким размахом велись торговые операции некоторыми купцами, а также и то, какому риску они при этом подвергались: некий Жаке де Станфор, «который занимался сукном и прочими товарами», купил большую партию шерсти и вез ее на Женевскую ярмарку. Там он встретил купцов «из-за гор» (то есть итальянских), которые торговали золототкаными сукнами и шелком, и присоединился к ним, чтобы «вместе продавать свой товар» в Лангедоке, Пьемонте, Лионне, Берри, Пуату и Бретани, «как торговцы имеют обыкновение делать, сбывая свой товар». Но Станфор во время одной из таких торговых поездок скончался, и оставленные им в Type товары на сумму в полторы тысячи золотых экю, золотую парчу и шелка, забрал себе граф д'Омаль. Кроме того, у него был склад товара в Лионе, и его брат, слуга герцога Бургундского, отправился за этой долей наследства. Но он сам был арестован людьми Танги дю Шателя, арманьякского капитана, потерял все, что вез с собой, и, кроме того, вынужден был заплатить выкуп в триста золотых экю…
Путь по воде был удобнее больших дорог: если движение по реке было медленным и с долгими остановками из-за паводков или мелководья, то товаров по воде можно было перевезти намного больше. Именно по Сене в Париж прибывали лес и уголь, именно так город частично снабжался зерновыми и винами. Луара, начиная от Роанна, Рона и Сона, Гаронна, «Байоннская река» также были крупными торговыми артериями.
Купцы, использующие определенные водные пути, объединялись в торговые компании: парижская Ганза[16] и Большая компания руанских торговцев приобрели монополию на торговую навигацию по Сене между Парижем и Руаном. «Купцы, плавающие по Луаре и другим, идущим от нее рекам» также объединились в ассоциацию, но она не была монопольной и трудилась главным образом над тем, чтобы улучшить условия навигации, уменьшая и упраздняя пошлины. Дело в том, что, о каких бы путях, наземных или водных, ни шла речь, пошлины, число которых заметно увеличилось с начала великого англо-французского конфликта, стали серьезным препятствием для торговли. Они не только способствовали росту цен на товары, но замедляли перевозку, отчего страдали скоропортящиеся продукты. Наконец, они нередко принимали оскорбительный для купцов и для судовладельцев характер. В Монсоро, на Луаре, тот, кто вез на корабле кровельный сланец, должен был, прибыв туда, где следовало уплачивать пошлину сеньору этого города, опуститься на колени у борта своего судна, обнажить голову и трижды прокричать: «Я везу сланец», с каждым выкриком бросая в воду плитку сланца. Если он этого не делал, или если приказчики сеньора Монсоро могли выловить какую-нибудь из плиток, одной ногой стоя на суше, торговца приговаривали к штрафу в шестьдесят су…
Сама крупная торговля не могла полностью освободиться из-под власти правил цеховой организации. Оптовые торговцы галантереей, которые перевозили или сопровождали свой товар, находились под надзором «купеческих королей» (то есть старшин корпорации), чья власть распространялась на определенные области королевства и которые назначались «великим камергером короля». Именно они принимали клятву у мастеров цеха, выдавали грамоты, подтверждавшие звание мастера, и контролировали цены и качество продукции, которую имели право конфисковать.
Но если торговец еще был связан с цеховой организацией, то уже встречались крупные торговые дома, имевшие филиалы на главных рынках Западной Европы, располагавшие посредниками, представителями, складами, иногда даже собственным торговым флотом, нередко к выгодам торговли товарами присоединявшие доход от меновых операций
ГЛАВА V. ГОРОДСКИЕ ИНТЕРЬЕРЫ
В последние годы XIV в. один парижский горожанин, человек зрелого возраста, только что женившийся на пятнадцатилетней девушке, решил написать для нее трактат об искусстве вести дом. Делая это, наш Арнольф отвечал, – по крайней мере, он сам так утверждает, – желанию, высказанному его женой, которая, сознавая свою неопытность, смиренно попросила его «никогда не поучать и не стыдить ее при чужих, а также при слугах, но каждую ночь или изо дня в день напоминать ей о неприятностях или глупых поступках, совершенных ею за прошедший день или несколько дней, с тем чтобы, если ему будет угодно, ее наказать». Итак, он сочинил для нее трактат «Парижского хозяина», из которого она могла узнать, о каких двух главных вещах следовало заботиться женщине: «о спасении души и о покое мужа». В девятнадцати параграфах вступления перечислены «заповеди» для жены, сведенные в три «раздела»: долг перед Богом и перед мужем; поучения, как правильно вести дом; советы, касающиеся игр и забав. Остальная часть книги представляет собой иллюстрацию к этим наставлениям, и главы, посвященные ведению хозяйства, приобщают нас к повседневной жизни городского дома в начале царствования Карла VI.
Совершенно очевидно, что речь идет об очень обеспеченном, а то и ведущем роскошную жизнь горожанине. В наставлениях о том, как правильно вести домашнее хозяйство, автор намекает на то, что имеет значительные доходы. Он не только является владельцем дома в Париже, но, подобно многим жителям столицы, имеет и земли в предместье. И потому его жене необходимо хотя бы немного разбираться «в садовых работах», уметь «в срок прививать растения и сохранять зимние розы», а также заниматься скотом, «когда она будет в деревне».
Автор – к величайшему сожалению – не дает нам подробного описания городского дома, которым призвана управлять его жена. И все же, основываясь на разрозненных указаниях, которые мы находим в его сочинении, мы можем представить себе интерьер наподобие тех, в которые художники и миниатюристы того времени помещали свои религиозные или светские сцены. Первый этаж, возможно, занимала лавочка какого-нибудь ремесленника; над ней была расположена «квартира», включавшая в себя один или два просторных зала с выложенным цветными плитками полом. Окна с одной стороны выходили на улицу, с другой – во внутренний двор, где росли цветы и деревья. Наверное, в окна «большого зала» были вставлены маленькие стеклышки, вправленные в свинцовую сетку; в других комнатах довольствовались промасленным пергаментом, потому что оконное стекло стоило очень дорого и представляло собой роскошь, которая не каждому была по карману (полстолетия спустя в счетах Марии Анжуйской упоминаются «две дести бумаги и масло для пропитки. чтобы было светлее», предназначенные для спальни «короля Рене» в Шинонском замке). В больших каминах, иногда доходивших до потолка с выступающими балками, горели дрова, которые хозяин дома получал из своих земель или покупал у уличных разносчиков.
Меблировка, при всем богатстве владельца дома, оставалась достаточно скудной: резные сундуки и лари, в которых держали белье и одежду; буфеты и серванты для посуды и серебра. Стола не было: когда приходило время еды, «ставили стол» на козлах, накрывая его большой скатертью или «touaille», опускавшейся до пола; и закрывавшей ножки «стола» (в домах сеньоров поступали точно так же, мы можем увидеть это на миниатюре из «Богатейшего часослова», где Иоанн Беррий ский сидит за богато накрытым столом). Сиденья были самыми разнообразными: после того как установят стол, по обе стороны его могли поставить длинные скамьи («marchepied»), а в дополнение к ним – «fourmes» или табуреты. Для почетных гостей сиденье иногда снабжалось спинкой, а то и балдахином, превращавшим его в подобие трона. В спальне пол был выложен плитками; и застелен циновкой; очень широкая кровать была по– крыта тканной золотом, серебром и шелком тканью, из которой был сделан и висящий над ней балдахин. На верхнем этаже, если такой был, или по другую сторону двора, рядом с конюшней, где стояли верховое животное хозяина дома и «иноходец», на котором хозяйка каталась или ездила на охоту, помещались комнаты слуг и служанок. Судя по тому, какое место автор «Парижского хозяина» уделяет проблемам прислуги и как подробно об этом рассказывает, дом был поставлен на широкую ногу, представляя собой нечастый случай даже для той эпохи, когда у каждой городской семьи было множество слуг; кроме того, мы находим здесь любопытные, а иногда и живописные детали, касающиеся положения прислуги в конце XIV в.
Слуг, по словам нашего автора, следует делить на: три категории: люди, которых нанимают для тяжелых; работ (носильщики, грузчики, водоносы, а в деревне – косцы и пахари), ремесленники, работающие сдельно (пекари, портные, различные поставщики), и, наконец, слуги и служанки, составляющие собственно домашнюю прислугу. У каждой из трех категорий есть свои недостатки: люди, принадлежащие к первой из них, обыкновенно бывают «неприятны, грубы, скоры на перебранку, наглы, заносчивы и готовы осыпать оскорблениями и попреками, если им не заплатить, как им хочется, как только работа будет выполнена». Не следует полагаться на их сговорчивость и заверения, и надо всегда заранее назначать плату за работу, потому что вначале они скажут вам: «Сударь, это пустяки; здесь делать нечего; вы ведь мне что-нибудь заплатите, а я буду доволен, сколько ни дадите», но, когда работа будет выполнена, они явятся с жалобами: «Сударь, работы оказалось больше, чем я думал; пришлось сделать и то, и это, и так далее», а если вы откажетесь заплатить им столько, сколько они хотят, они начнут «выкрикивать скверные и грубые слова…».
Что касается слуг и служанок, их следовало нанимать на работу с особыми предосторожностями. В Париже в то время существовали конторы по найму, которые держали «поручительницы», порядок работы в этих конторах и тарифы был установлен королем Иоанном Добрым: восемнадцать денье в день за устройство на работу горничной, два су за кормилицу, с запретом, под страхом позорного столба, устраивать или рекомендовать на место одну и ту же служанку больше одного раза в году. Но сведения, предоставляемые такими «агентствами», требовали проверки, благоразумнее было самому провести расследование насчет новой служанки или горничной. «Не берите в дом ни одной из них, не узнав прежде, где она жила, и не послав своих людей расспросить о ее поведении, не слишком ли много она болтает и не слишком ли много пьет; сколько времени она там прожила, какие услуги оказывала и что умеет, есть ли у нее в городе комната или знакомства, из каких она краев и из каких людей, сколько прожила на прежнем месте и почему оттуда уехала». Для большей надежности в день, когда нанимали новую служанку, домашний «эконом» должен был записать «ее имя и имя ее отца и ее матери и прочих ее родных, место ее проживания и место ее рождения, равно как и ее поручителей, и таким образом она больше будет бояться совершить ошибку, поскольку будет помнить о том, что вы записываете все эти вещи на случай, если она сбежит от вас, не получив расчета, или причинит вам какой-либо ущерб, если вы на нее пожалуетесь или обратитесь к правосудию в ее краях». Другая существенная мера предосторожности, касавшаяся молодых горничных, состояла в том, чтобы «укладывать их спать в гардеробной либо в комнате, где нет ни слуховых, ни низко расположенных и выходящих на улицу окон».
Приняв все эти меры предосторожности, следовало озаботиться тем, чтобы хорошо обращаться со слугами, и в частности проследить за составлением их меню. «В надлежащие часы усаживайте их за стол и пусть насыщаются подолгу только одним сортом мяса… и пусть пьют только один напиток, насыщающий и не ударяющий в голову, вино или какой-либо другой, но не несколько разных; и убедите их есть побольше и пить вволю».
В «Парижском хозяине» не указано, каким было обычное жалованье прислуги, но максимальный тариф, установленный в 1351 г., позволяет, по крайней мере, сравнить заработок слуг с заработком других работников: горничные должны были получать тридцать су в год (и пару башмаков), хороший возчик (кучер) имел право на семь ливров в год (сто сорок су), тогда как жнец получал два с половиной су в день, или около сорока ливров в год, с учетом многочисленных праздников.
Хозяйке дома полагалось объяснять слугам и горничным, в чем состоит их работа, учить их «пересыпать зерно, чистить, проветривать и просушивать платье», а также «сохранять и исцелять вино». Эта последняя работа связана уже с заботами о кухне и столе, чему наш славный хозяин, судя по тому, сколько страниц посвящено этой теме, придавал совершенно особенное значение. Его жена должна уметь «распоряжаться обедами и ужинами, блюдами и тарелками, управляться с мясником и торговцем птицей и разбираться в пряностях»; ей придется «приказывать, распоряжаться, рассчитывать и заказывать всевозможные супы, рагу из дичи, соусы и прочие мясные блюда». Для того чтобы помочь ей справиться с этой работой, муж включил в свое сочинение несколько глав, показывающих «искусство застолья» в конце XIV в. Он не ограничивается тем, чтобы дать несколько общих указаний насчет того, как «вкусно поесть», но предусматривает целый ряд меню, приспособленных к самым разнообразным обстоятельствам, от простого семейного обеда до торжественного пира.
Всякое застолье включало в себя множество перемен или «тарелок», между которыми подавали легкие блюда. Каждая из «тарелок» соединяла самые разнообразные кушанья (разные сорта мяса и рыбы, супы), число которых возрастало в прямой пропорции к торжественности застолья. Но похоже, не существовало никаких правил, которые указывали бы, из чего должна состоять каждая перемена: один и тот же вид мяса, одна и та же рыба появляются в них снова и снова, приготовленные, должно быть, разными способами; можно предположить, что как это делается и сегодня на парадных обедах в Китае и на Дальнем Востоке, гости выбирают, что им больше понравится, или ограничиваются тем, что берут понемножку от каждого блюда. Какой бы аппетит мы ни приписывали этим людям, ведущим суровую жизнь, трудно поверить, что они способны были поглотить целиком тот «простой обед в две перемены», меню которого приводит Парижский горожанин.
Первое блюдо: Белый порей с каплуном; гусь со свиной шейкой и жареным угрем; куски говядины и баранины; похлебка с зайчатиной, телятиной, крольчатиной.
Второе блюдо: Каплуны; куропатки; кролики; ржанки; фаршированные поросята; фазаны для сеньоров; заливное из мяса и рыбы.
Легкие блюда в перерыве между основными:Щуки и карпы.
Изысканные легкие блюда (видимо, предназначавшиеся для сеньоров): Лебеди, павлины, выпи, цапли и прочее.
Десерт: Мясо крупной дичи, рис с молоком и шафраном, паштет из каплунов; флан; слоеные пирожные с миндальным кремом; угорь, приготовленный в формочках; фрукты, вафельные трубочки, estrees (разновидность вафельных трубочек) и кларет (гипокрас с медом и белым вином).
Мы замечаем особые блюда, предназначенные для знатных господ, которых хотят почтить особо: лебеди, цапли и различные птицы, считающиеся благородными (и над которыми, как на прославленном «Пире Фазана»[17], иногда дают торжественную клятву). Их готовят таким образом, чтобы подать на стол в оперении и с поднятой головой.
Тем не менее речь здесь шла об относительно скромном меню. В «Парижском хозяине» приведены и другие, включающие в себя не меньше трех десятков блюд, распределенных по шести переменам… На периоды поста там предлагается широкий выбор постных меню, таких как, например, следующий рыбный обед из трех перемен:
Первая перемена: Вареный картофель, печеные провансальские смоквы с лавровым, листом; кресс-салат и soret (?) с уксусом; вареный горошек; соленый угорь; белая сельдь с жареной морской и пресноводной рыбой.
Вторая перемена: Карпы; щуки; морские языки; барабулька; лосось; угорь и arbolastre.
Третья перемена: Печеные pimpernaux; жареный мерлан; морская свинья в кляре; блины и скандинавские пироги.
Десерт: Фиги и виноград; гипокрас и «metier» (род вафель).
Этот пространный список позволяет нам представить себе, что подразумевали богатые горожане под словами «хорошо поесть». Основу, а иногда и весь обед, составляли различные виды мяса; овощи на столе не появлялись, разве что в качестве гарнира. Тем не менее автор часто упоминает об овощах и используемых при готовке травах, когда преподает жене азы садоводства; в его загородных владениях арендаторы выращивают капусту, петрушку, бобы, пастернак, щавель, шпинат, порей, латук (хотя «Авиньонский латук», который белее французского, ценится больше, замечает он). Но похоже, что, за исключением ароматных трав, используемых для приготовления соусов (мяты, майорана и прочих), зелень предназначалась только для слуг и не считалась пищей достаточно изысканной для того, чтобы хозяин дома мог угощать ею гостей. Видимо, то же самое можно сказать и о свинине, которая лишь в исключительных случаях упоминается в приведенных в «Хозяине» меню, тогда как свежая или засоленная свинина («шпик» на языке того времени) играла большую роль в питании простого народа.
Очень много употребляли в пищу дичи. Кроме «благородных» птиц, зайцев, кроликов и куропаток, часто упоминаются даже ежи и белки. Удивляет разнообразие перечисленных в меню видов морских и пресноводных рыб: не только атлантическая и соленая треска, «stofix» (вяленая треска), макрель, морской угорь, лосось, тюрбо, барабулька, карп, щука, но также и стерлядь, морская свинья (которую готовят как свинину) и даже соленый кит, или «craspois», дающий «постное сало» и представляющий собой «рыбу бедняков». Впрочем, его мясо надо было варить очень долго (целый день), и все равно оно оставалось жестким и неудобоваримым. Вареные мидии, приправленные уксусом, и устрицы, приготовленные различными способами, считались изысканным угощением (то же самое относится к «слизнякам», то есть улиткам).
Обеды и ужины, которые наш парижанин предлагает своей жене в качестве образцовых, представляются нам чересчур сытными и тяжелыми – ив особенности после того, как мы прочтем рецепты некоторых представленных в меню блюд. Дело в том, что автор включил в свой труд настоящую «поваренную книгу», которая вместе с другим сочинением того же времени, Большой поваренной книгой, дает нам представление о кулинарном искусстве той эпохи.
Оно отличалось сложными в приготовлении блюдами и соединениями, которые нам кажутся странными на вкус. «Супы», нередко упоминаемые в числе легких блюд («entremets»), были, как правило, не жидкими, а протертыми, представляя собой нечто вроде густого пюре, вроде того удивительного «рагу из устриц», рецепт приготовления которого приведен в разделе супов. «Обдайте устрицы кипятком и очень хорошо вымойте их, отварите, дайте стечь воде и натрите сырым луком или постным маслом; затем возьмите поджаренный хлеб или побольше панировочных сухарей и замочите их в гороховом пюре или отваре из-под устриц со сладким вином; затем возьмите корицу, гвоздику, стручковый перец и шафран, чтобы придать цвет, измельчите и разведите кислым вином и уксусом, смешайте все это вместе; затем измельчите ваш поджаренный хлеб и смешайте его или тертые сухари с пюре или устричным отваром, и прибавьте также устриц, если они недостаточно сварились». Среди мясных блюд, рекомендуемых автором как «очень вкусные», фигурирует фаршированный поросенок. «Поросенка следует убить, перерезав ему горло, обдать кипятком, затем удалить щетину; затем возьмите постные части, срезав жир и вытащив потроха, положите вариться и возьмите двадцать яиц и сварите их вкрутую, с вареными и очищенными каштанами; затем возьмите серединки (желтки) яиц, каштаны, зрелый сыр и мясо заднего свиного окорока, порубите, затем измельчите мясо, прибавив к нему побольше шафрана и порошка имбиря, и, если мясо станет слишком жестким, надо добавить к нему яичные желтки. И не разрезайте вашему поросенку живот, но проделайте сбоку самое маленькое отверстие, какое только сможете, затем насадите поросенка на вертел, а потом наполните фаршем и зашейте большой иглой, и ешьте его с желтым перцем, если готовите его зимой, и с рыжиками, если готовите летом».
Пряностей употребляли много. Перец, корица, имбирь, шафран, гвоздика, мускатный орех прибавляли к большей части блюд. В этом следует видеть не только признак особого пристрастия к острой и пряной пище; употребление приправ было необходимостью в те времена, когда не было возможности сохранять мясо и рыбу свежими и когда аромат пряностей заглушал менее приятные запахи.
Поделиться книгой: