Помоги проекту - поделись книгой:
Марселен ДЕФУРНО
ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ В ЭПОХУ ЖАННЫ Д'APK
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
Издательство «Евразия» продолжает серию «Повседневная жизнь» и предлагает читателю книгу французского историка Марселена Дефурно «Повседневная жизнь в эпоху Жанны д'Арк».
Собственно, говоря об «эпохе Жанны д'Арк», автор имеет в виду не столько 1429-1431 гг., на которые пришлась деятельность Орлеанской Девы, сколько вообще первую половину XV в. За эти полвека во Франции произошли значительные изменения. Успехи французской монархии при короле Карле V (1364-1380), который сумел отвоевать почти все земли, захваченные англичанами в ходе первого этапа Столетней войны, сменились параличом королевской власти, исчерпавшей все свои финансовые возможности как во внешней, так и во внутренней политике. Смерть Карла Мудрого явилась своеобразным символом этого бездействия. Новый король Карл VI (1380-1422) был слишком молод, чтобы оказывать реальное воздействие на политику королевства, и поддался влиянию своих дядьев, самым могущественным из которых был герцог Бургундский и граф Фландрский Филипп Храбрый (1463-1404). Каждый из окружавших трон принцев жаждал использовать власть в своих собственных интересах. Борьба за влияние при дворе усилилась после того как Карл VI стал подвержен припадкам безумия, на долгое время сделавших его неспособным править самостоятельно. Именно тогда при дворе появились две основные партии, одну из которых возглавил герцог Бургундский Иоанн Бесстрашный (1404-1419), другую – брат короля Людовик Орлеанский (уб. 1407). В 1407 г. по приказу Иоанна Бургундского Людовик Орлеанский попал в западню и был убит, положив начало долгой цепи политических расправ. Между сторонниками герцога Бургундского (бургиньонами) и приверженцами погибшего герцога Людовика (арманьяками) началась настоящая гражданская война, в ходе которой Париж, столица королевства, то и дело переходил из рук одной враждующей группировки к другой. Перемена власти каждый раз сопровождалась кровавыми репрессиями. В борьбу активно включились городские слои, стремившиеся к проведению реформ и ослаблению налогового бремени. И арманьяки и бургиньоны наперебой просили английскую монархию оказать им поддержку в борьбе за власть. В 1415 г. король Англии Генрих V (1413-1422) высадился во Франции и вскоре разгромил французские войска в битве при Азенкуре. Воспользовавшись непопулярностью арманьяков, большинство из которых были выходцами с юга, герцог Иоанн Бургундский, любимец парижских горожан, захватил Париж, но вскоре был убит арманьяками (1419 г.). В 1420 г. жаждавшие мести бургиньоны заключили союз с англичанами и заставили Карла VI признать Генриха V и его детей наследниками Французской короны. Принц Карл, ставший вождем арманьяков, бежал в Бурж, где основал собственный двор, и после смерти отца Карла Безумного в 1422 г. объявил себя законным королем. Франция оказалась фактически разделена на три территориальных массива – юг, с границей по р. Луаре, где властвовали сторонники дофина; центр (Иль-де-Франс и Нормандия), подчиненный англофранцузскому королю Генриху VI (1422-1461; 1470-1471), сыну Генриха V; северо-восток (Фландрия и Бургундия), где правил герцог Бургундии. Только после долгой и упорной борьбы, ознаменовавшейся битвой при Вернее в 1424 г., где войска дофина потерпели поражение от англичан, и осадой англичанами Орлеана в 1429 г., снятой благодаря Жанне д'Арк и ее соратникам, дофин Карл смог короноваться в Реймсе, заключить мир с бургиньонами и изгнать англичан из Франции, положив конец долгому противостоянию.
Кажется, что Марселен Дефурно выбрал для своей книги одну из самых мрачных периодов в истории средневековой Франции, когда Франция испытала на себе все возможные невзгоды – безумие короля; кровавые распри принцев при дворе; рейды англичан; бесчинства наемников и солдатни, в поисках наживы рыскавшей по всей территории королевства и опустошавшей все на своем пути; грабеж крестьян, которые, потеряв всякую надежду на спокойную жизнь, уходили в леса и грабили всякого, кто попадался им на пути, будь то свой или чужой. Но как ни парадоксально, эта эпоха известна расцветом искусства и культуры, активным архитектурным строительством, меценатством принцев королевской крови, собиравших при своих дворах прославленных поэтов, миниатюристов, художников. При княжеских дворах того времени постоянно устраивались турниры, суды любви, пышные спектакли и представления. Но реальность постепенно менялась. В своей книге Марселен Дефурно отметил, сколь глубокая пропасть образовывалась в начале XV в. между идеальными представлениями рыцарственного общества и миром, который существовал за его пределами. Именно благодаря этой противоречивости эпоха Жанны д'Арк и является необычайно интересной для любого исследователя и читателя.
Жанр повседневной жизни позволяет взглянуть на средневекового человека с более близкого расстояния, нежели большинство общих исследований, рассматривавших историю Средневековья с «высоты птичьего полета». Книга М. Дефурно примечательна также и тем, что в ней читатель может встретить детали, как правило, остающиеся за рамками солидного исторического труда, но необходимые для того, чтобы представить себе полную картину происходящего. К примеру, об истории военного искусства в Средние века написана не одна книга; но Дефурно посвящает целые страницы описанию быта и времяпрепровождения враждебных гарнизонов двух крепостей – английской и французской, – влачивших жалкое существование в отсутствие денег и продовольствия, главной целью своего существования ставивших бесконечный спор за корову, снабжавшую молоком славных вояк. Это позволяет по-иному взглянуть на то, как велась война в XV в. и какими средствами располагали противники.
ПРЕДИСЛОВИЕ
В течение полутора веков – и особенно в последние пятьдесят лет – благодаря техническому прогрессу материальные условия жизни людей так быстро менялись, что «климат» личного и общественного существования, его внешние рамки, его ритм у разных поколений оказывались совершенно различными. Разве не представляется нам сейчас, что «прекрасная эпоха» 1900-х принадлежит далекому прошлому?
Средневековье не знало таких резких и внезапных перемен. Между XII и XV веками условия человеческого существования трансформировались очень медленно, так что многие аспекты повседневной жизни времен Людовика Святого, о которых упоминал Эдмон Фараль в другой книге из той же серии, что и наша, оставались неизменными и во времена Жанны д'Арк и Франсуа Вийона. Конечно, структура любого человеческого общества, образ жизни и быт никогда не сохраняются в течение столетий незыблемо застывшими: положение крестьянина, ремесленника, горожанина и место, которое занимают по отношению к другим в государстве различные общественные классы – духовенство, дворянство, простой народ, – преображались, хоть и не слишком заметно, на протяжении этих трех веков. Но эволюция, различимая для историка, который по прошествии долгого времени сопоставляет свидетельства и документы, почти неощутима при исследовании литератором повседневной жизни эпохи, вертикального среза, идущего через поколения.
Понятно, что культура состоит не из одних только материальных элементов, и последние могут дать лишь очень приблизительное представление о жизни людей того или иного времени. Каким бы значительным ни было давление экономических или политических условий, они не способны полностью подчинить себе человеческую жизнь. Поэтому нам недостаточно выяснить, что те или иные люди ели и во что одевались: может быть, намного важнее узнать, как они думали, любили, молились…
В самом деле, нередко дух стремится вырваться за пределы сковывающих его материальных обстоятельств или расписать их обманчивыми красками, и одной из основных черт «осени Средневековья» являлось, как показал нам Йохан Хёйзинга, исследуя дух и сердце этого времени, стремление к побегу, желание искусственно приукрасить жизнь, создать собственными стараниями нечто контрастное грубой повседневной реальности, сотканной из насилия, страха и вероломства.
Эпоха Жанны д'Арк – с 1407 г., когда Людовик Орлеанский был убит его близким родственником Иоанном Бесстрашным, до 1437 г., времени возвращения Карла VII в отвоеванную столицу, – представляет собой наиболее мрачную часть этой мрачной эпохи. К общим для всех причинам беспорядка и тревоги, с середины XIV в. охвативших всю Европу – экономическому застою или регрессу, социальному протесту, упадку Церкви и желанию реформ, – во Франции прибавились и гражданская война между арманьяками и бургиньонами[1], и английское нашествие, и иностранная оккупация большой части территории. Если сами эти эпизоды и выходили за пределы «повседневной жизни», они тем не менее не могли не сказываться на ней благодаря своему воздействию на физическое и нравственное состояние людей. Вот потому нам показалось необходимым после рассмотрения сословий и нравов деть место «пляске скорби», о которой пишет «Парижский горожанин», современник Жанны д'Арк, – тому трагическому кружению, которое, подобно «Пляске смерти», изображенной в изучаемую нами эпоху на кладбище Невинноубиенных младенцев, увлекло за собой правителей, священников, сеньоров, крестьян и горожан…
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СОСЛОВИЯ И НРАВЫ
ГЛАВА I. КАРТИНА ЖИЗНИ
Для людей, живущих в наши дни, Франция представляет собой четко очерченное географическое образование, страну, где осуществляется единая государственная власть, действующая и проявляющая себя во всех ее частях одинаково. Несмотря на местные различия, вызванные природными условиями, традициями и попросту человеческими характерами, в любом городе и любой деревне у французов преобладает чувство принадлежности к одному и тому же обществу, и чувство это усиливается не только благодаря почти полной общности языка, но и благодаря легкости связи внутри страны, быстроте распространения информации.
Совсем иной была Франция во времена Карла VI и Жанны д'Арк. Несомненно, и тогда существовало восприятие Франции, стоящей выше порожденного феодальным строем дробления земель и власти. Но ни очертания границ страны, ни ее политическая, административная и юридическая структуры не сообщали ей той монолитности, которая является одной из основных черт современного государства. И такое отсутствие единства, усугублявшееся затрудненным и замедленным сообщением между центром и провинциями и между самими провинциями, не только представляло собой основной фактор развития истории в то время, но и сказывалось на многих аспектах материальной и духовной жизни ее населения.
На востоке французское королевство в основном сохранило определенные в соответствии с Верденским договором границы – по Шельде, Маасу, Соне и Роне. Границы искусственные – по крайней мере, в нашем представлении, границы, плохо известные даже современникам, подразумевающие наличие анклавов, спорных территорий, которые никак не могли поделить между собой германская империя и французская монархия'. Последняя, особенно с конца XII века, стремилась распространить свое влияние на территории, расположенные на «земле Империи», где французский язык и французская культура считались родными. Отдельные области перешли под ее власть, как произошло с Барруа, родиной Жанны д'Арк, находившейся на границе имперской Лотарингии, с городом Лионом и Лионским графством, с Дофине, где старший сын короля Франции носил графский титул. Другие области, также французские, оставались за пределами королевства: Бургундское графство (Франш-Конте), Савойя и Прованс (где правила анжуйская династия[2] чьи представители были близкими родственниками французских государей). К Средиземному морю у французского монарха оставался лишь небольшой выход в Лангедоке, с тремя портами: Нарбонном, заметно пришедшим в упадок к XV в., и намного более оживленным Сен-Жилем и Монпелье.
На юго-западе цепь Пиренеев скорее соединяла, чем разделяла жителей обоих склонов, чьи диалекты и образ жизни были сходными. А если на западе французское королевство простиралось до Атлантического океана, из этого вовсе не следует, что власть капетингского государя чувствовалась повсеместно на всей территории до его побережья. Напротив, там ее распространению мешали два «великих фьефа»[3]: Бретонское герцогство на севере и Аквитанское герцогство на юге. Аквитания была поставлена в особое положение по отношению к французской монархии: в XII в. Генрих Плантагенет, ставший герцогом Аквитанским благодаря браку с наследницей герцогства занял английский престол; его преемники в качестве баронов по-прежнему признавали себя вассалами капетингских государей, но считали себя равными им в качестве королей. «Столетняя война» стала последним крупным эпизодом соперничества, существовавшего между ними в течение двух веков.
Как бы там ни было, но на деле господство короля было реальным лишь в пределах его владений, то есть в тех частях королевства, где между ним и его подданными не вставал феодальный правитель, обладающий истинной суверенной властью. На протяжении трех веков Капетинги стремились не к объединению Франции, но к тому, чтобы полностью подчинить себе, подменить собой являвшихся истинными местными государями герцогов и графов. К середине XIV в., когда всерьез начался конфликт между Францией и Англией, эта работа была еще далека от завершения: помимо Аквитании и Бретани на севере и на востоке существовали еще два больших феодальных владения: Фландрское графство и Бургундское герцогство. К тому же и создание «апанажей»[4] для младших сыновей французского государя замедляло процесс воссоединения королевских владений: едва Бургундское герцогство успело после смерти герцога Филиппа де Рувра (в 1361 г.) отойти к королю, как перешло в апанаж Филиппу Храброму, младшему сыну Иоанна Доброго. А его брак с наследницей Фландрского графства привел к созданию фламандско-бургундского государства, могуществом и богатством соперничавшего с французским королевством.
Феодальная раздробленность оставила глубокий след не только в политической жизни, она отразилась самым существенным образом и на морали, на нравственности людей. Мало того, в рамках феодальных княжеств появились настоящие провинциальные «национальности». Территории, которые по прихоти передачи по наследству или благодаря военной удаче в течение нескольких веков жили под властью одной и той же местной династии, осознавали свое своеобразие. Провинциальное подданство стало пользоваться приоритетом по сравнению с подданством французским, а иногда противостоять ему. Наиболее типичен случай Аквитании, в течение двух веков политически объединенной с Англией. Крайне ошибочно было бы видеть в ней английскую «колонию» на континенте – и потому, что именно герцоги Аквитанские становились английскими королями, а не наоборот; и потому, что аквитанцы, несмотря на достаточно большое количество выходцев из Великобритании, обосновавшихся в герцогстве, нисколько не чувствовали себя англичанами. Но они не чувствовали себя и французами: их экономические интересы – продажа своего вина, торговля своей солью – равно как и желание избежать подчинения капетингским государям, чья власть могла оказаться для них куда тяжелее правления собственных герцогов, заставляли их тянуться к Англии. «Уж лучше нам быть с англичанами, которые дают нам свободу и не стесняют, чем подчиняться французам, – говорил хронисту Фруассару некий горожанин из Бордо. – Мы продаем англичанам больше вин, шерсти и сукна, значит, естественным образом больше склоняемся к ним».
В этом «автономистском» настроении различие языков или диалектов не играло той роли, которую естественно было приписать этому различию нам – с нашими современными представлениями о национальности. Аквитанцы, говорившие на окситанском французском, отличались и от сентонжцев, с их лангедойлем, языком северных областей, и от беарнцев, чей окситанский диалект был очень близок к испанскому языку. Во время битвы при Пуатье, в 1356 г., в рядах армии, которую принято называть «английскими войсками», больше всего было людей, говоривших на французском языке: гасконцев, перигорцев и так далее. Во времена Жанны д'Арк термин «арманьяки», которым обозначали суровых воинов, говоривших наполовину по-испански и завербованных коннетаблем Бернаром д'Арманьяком[5] в своем пиренейском графстве, использовался, как это ни парадоксально, для обозначения «национальной» французской партии, возникшей в тот период, когда дофин Карл, лишенный наследства отцом, при поддержке «арманьяков» сражался с англо-бургундцами…
Подобное безразличие к языку было всеобщим. «Наваррцы,
Даже в провинциях, с давних пор объединенных принадлежностью к королевским владениям – Шампани, Турени, Лангедоке, – сепаратистские настроения оставались очень сильными, чему нередко способствовала и политика государей. Последние не осмеливались грубо задевать индивидуалистические настроения областей, долгое время живших вне королевской власти. Присоединение к домену сопровождалось ясно высказанным или молчаливо подразумевавшимся обязательством со стороны новой власти сохранить традиции, права и обычаи, существовавшие при прежнем режиме. Иногда даже, в знак расположения, местные привилегии не только подтверждались, но и увеличивались. Города, пользовавшиеся определенной муниципальной автономией, особенно ревниво оберегали свои права; во время тяжелого кризиса, который переживала Франция в начале XV в., они ставили собственные интересы – ив первую очередь соблюдение своих налоговых привилегий – выше общих интересов государства.
Королевская власть не располагала поддержкой стабильных учреждений, которые покрывали бы единой сетью все монаршие владения и позволяли бы уравновесить влияние центробежных факторов. Какими бы деятельными ни были бальи и сенешали, эти главные уполномоченные короля, повсюду они наталкивались на препятствие, созданное существованием все еще очень прочной сеньориальной власти: правосудие в значительной части оставалось в руках местных сеньоров; не было общей системы налогов, а кроме того, продолжало действовать правило, по которому король должен был покрывать расходы королевства за счет доходов – земельной рентой, феодальными правами, – полученных им со своего домена. Конечно, потребности войны все чаще заставляли короля просить «помощи»[6] у всех своих подданных, но эта помощь оказывалась только в исключительных случаях. Провинции, как и «привилегированные города», всегда старались «не расслышать» монаршего обращения, и лишь после трудных переговоров король добивался от муниципалитетов или «генеральных штатов», представлявших главным образом класс буржуазии, финансового участия в ведении войны.
Кроме того, крупный феодальный и династический конфликт, столкнувший правителей Англии и Франции, способствовал также и повсеместному пробуждению феодального духа и регионального сепаратизма. Сельские и городские жители, в сущности, достаточно равнодушные к ссоре, которая лишь постепенно примет характер «народной войны», старались освободиться от все более тяжкого бремени, которое налагала на них затянувшаяся борьба. Знать, со своей стороны, видела здесь возможность частично вернуть себе утраченные за прошедшие годы независимость и власть. Причем не только наиболее знатные и могущественные сеньоры колебались, кому из двух противников стать союзником, кому подороже продать свою поддержку, но и мелкие бароны поступали аналогичным образом. Либо они с выгодой для себя сговаривались с англичанами, либо искали в конфликте двух королей случай уладить собственные разногласия с местными противниками. Вот почему если не наиболее важные, то, по крайней мере, наиболее показательные эпизоды истории того времени происходили скорее на местном, чем на национальном уровне.
Даже сами методы ведения войны в ту эпоху способствовали еще большему раздроблению и распаду государственной власти. Редкостью были великие битвы, когда в чистом поле сходились две сильные армии; «повседневную» войну вели мелкие отряды под командованием капитанов или, точнее, главарей банд. Граница между войной и разбоем была на деле весьма размытой: и в том и в другом случае главной задачей становилось обладание замками и крепостями, число которых с середины XIV в. начинает увеличиваться. Лучшую картину Франции того времени, несомненно, дал бы «атлас замков», каждый из которых представлял собой одновременно операционную базу и орудие господства над соседними областями. В то время как королевской власти не удалось установить выгодную для нее систему постоянных налогов, капитаны прибегали к реквизициям, требовали дань деньгами и натурой, заставляли оплачивать оказываемое ими покровительство. Незаконные поборы, совершаемые войсками, не являлись исключительными эпизодами, напротив, они были неотъемлемой частью самой войны; они, как уже было сказано, не только могли бы символизировать «общественное положение… основной признак эпохи», но способствовали раздроблению страны.
Мишле, рисуя портрет Франции сразу после битвы при Пуатье, пишет: «Обессилевшее, можно сказать, умирающее и не осознающее себя королевство лежало, уподобившись трупу. Пораженное гангреной тело кишело червями: под червями я подразумеваю разбойников – англичан, наваррцев. Вся эта мерзость разъединяла, отделяла один от другого члены этого жалкого тела. Его называли королевством, но на самом деле никаких генеральных штатов не существовало, вообще ничего генерального, общего, не было: ни сообщения, ни дорог, по которым можно было бы куда-нибудь добраться. Дороги превратились в скопища разбойничьих притонов, деревни – в поля битвы. Война шла повсеместно, и невозможно было понять, где враг, а где друг». Эта мрачная картина вполне годится и для изображения тех семидесяти лет, что отделяют восшествие на престол Карла VI от возвращения Парижа его преемником, лет, когда ссора между арманьяками и бургиньонами стала новым фактором разделения. «Нет больше ничего общего» – и кусочки растерзанной Франции начинают жить собственной жизнью, лишь редко и случайно вступая в какие-либо отношения с другими областями.
Тем не менее Франция в XV в. была очень большой страной, более обширной, богатой и населенной, чем любое другое государство христианского мира. Ее площадь была равна примерно пяти шестым площади современной Франции, численность ее населения составляла приблизительно пятнадцать миллионов душ, – согласитесь, плотность весьма и весьма значительная: большая была лишь в некоторых областях Северной Италии и Фландрии, а в Англии, Германии или Испании – намного меньше.
Из этого общего числа жителей лишь небольшую часть составляло городское население. Париж, насчитывавший тогда, если верить некоторым источникам, двести тысяч жителей, был исключительным и не знавшим себе равных городом христианского мира тех времен. В наиболее крупных городских центрах Фландрии, живших за счет работы ткацких станков, было не больше пятнадцати или двадцати тысяч жителей. Что касается столиц различных областей, они, как правило, далеко не дотягивали и до таких чисел: в Пуатье, в Ангулеме, в Лиможе конца XIV в. не набиралось в каждом и десяти тысяч душ населения. Но отсутствие многоэтажных домов и наличие внутри городских укреплений обширных «неурбанизированных» пространств, занятых полями или лугами, иногда приводило к тому, что город занимал площадь, несопоставимую с малой численностью его населения.
Зато в деревнях, особенно на богатых земледельческих равнинах, плотность населения, видимо, немного отличалась от современной, сегодняшней, сложившейся после исхода из сел, вызванного развитием крупных рабочих городов. Бич «Черной чумы», в 1346-1348 гг. обрушившийся на Европу, более или менее пощадил сельское население, меньше подверженное заражению, чем население городов. Правда, сельские жители больше пострадали от разрушений, причиненных войной, которая стерла с лица земли многие деревни.
Для того чтобы оценить «реальные» – в человеческом масштабе – размеры тогдашней Франции, надо определять их не расстояниями, а тем временем, которое требовалось на то, чтобы эти расстояния преодолеть. Сеть коммуникаций, обеспечивавшая связь между различными частями королевства, позволяла лишь очень медленное движение. Дело не в том, что дорог было мало: в конце XIII века Бомануар[7] говорит о существовании, помимо «тропинок» (sentier) в три фута шириной и «дорожек» (voieres) шириной в восемь футов, еще трех категорий: «путей» (voies) в пятнадцать футов шириной, соединяющих между собой второстепенные населенные пункты, «дорог (chemins) шириной в тридцать два фута, проложенных между главными городами, и, наконец, „королевских трактов“ (chemins royales) в пятьдесят четыре фута шириной, по которым можно было передвигаться на дальние расстояния и которые часто повторяли очертания древних римских дорог. Но классификация Бомануара представляется более или менее теоретической. Отсутствие постоянной системы содержания дорог превращала в те времена сеть путей сообщения в бессвязные обрывки такой сети. Города заботились лишь о том, чтобы чинить или улучшать те дороги, которые вели непосредственно к ним; сеньоров дороги интересовали только с точки зрения возможности получать пошлину за проезд по ним.
Когда состояние дорог позволяло, товары перевозили на телегах; но нередко, особенно в горных местностях, пройти по тропе могли только вьючные животные. Кроме того, существовали и другие препятствия, замедлявшие передвижение. Можно назвать целый ряд. Мосты на больших реках были редкостью, из-за этого путешественникам приходилось пускаться в долгий обходной путь. Война требовала средств, поэтому больше стало мест, где собирали дорожную пошлину, и все тому же путешественнику всякий раз приходилось задерживаться на неопределенное время. Наконец, повсюду было небезопасно, и иногда это обстоятельство нарушало все торговые отношения.
Было бы очень интересно найти возможность для уточнения средней скорости передвижений по дорогам Франции, это позволило бы представить себе истинные размеры Франции в XV в. Но те немногочисленные данные, какими мы располагаем, имеют отношение чаще всего к перемещениям или связям, носившим исключительный характер, и не могут послужить основой для общей оценки. Правители передавали письма или приказы с гонцами, которые, оседлав добрых коней, развивали удивительную скорость и могли за день проехать до восьмидесяти километров (используем здесь нынешнюю систему мер). Посланные из Авиньона папские гонцы добирались до Лиона за два дня, до Орлеана – за четыре, до Брюгге – за восемь. Но в среднем всадники, как правило, преодолевали за день меньше пятидесяти километров. Путь от Вокулера до Шинона занял у Жанны д'Арк и ее спутников – скакавших главным образом по ночам, но стремившихся добраться поскорее – одиннадцать дней.
Разумеется, повозки двигались еще медленнее. И потому водные пути, позволявшие перевозить намного более тяжелые грузы, играли куда более значительную роль в движении товаров, чем те, что шли по суше. Маленькие речки, на которых впоследствии навигация полностью прекратилась, были в эпоху Орлеанской Девы очень оживленными, как например Шаранта, «носившая военные суда на двадцать шесть лье и больше», пуатевинская Севра и даже Ле, также «носившая военные суда».
Медлительность связей, а иногда и полное их прекращение, вызванное войной и разбоем, способствовали разобщенности экономической жизни, в значительной степени сохранявшей местный или региональный характер. Невозможность быстрого перемещения продуктов из одной части королевства в другую могла привести к тому, что одновременно с изобилием в одной из областей в другой, расположенной не так уж далеко от первой, свирепствовал голод. Именно этим, равно как и частыми денежными изменениями, объясняется удивительная нестабильность стоимости жизни и резкие перепады цен. В современном мире стоимость жизни также может быстро изменяться; тем не менее этот процесс представляется достаточно равномерным, и график его выглядел бы плавной кривой. В XV в. все было совсем по-другому: «Дневник Парижского горожанина», записки современника Карла VI и Карла VII, показывает нам внезапные и значительные скачки цен в ту и другую сторону, в зависимости от того, насколько свободными были связи столицы с кормившими ее областями. И потому совершенно бессмысленно пытаться определить «среднюю стоимость» жизни даже на протяжении очень короткого периода.
С известиями любого рода все обстояло точно так же, как с товарами: их передача была медленной и ненадежной, зависела от всех случайностей и превратностей жизни, находилась под постоянной угрозой. Не существовало никакой единой организации, которая занималась бы доставкой почты: у правителей были собственные «верховые» (chevaucheurs), с которыми посылали письма; университеты старались обеспечить контакт на больших расстояниях, с тем чтобы дать преподавателям и студентам возможность сохранять связь с родными местами. Иногда крупные торговые дома устраивали для себя «почту»: Жак Кёр во времена своего наибольшего могущества располагал сетью курьеров, которые помогали ему поддерживать связь с многочисленными «филиалами». Но все это – случаи исключительные; как правило, доставка писем носила случайный характер: частные лица, которым не по средствам было посылать гонцов, обращались к путешественникам, а чаще всего – к торговцам, с просьбой доставить письма по назначению. Такие «случайные» гонцы способствовали и распространению важных известий, которые при этом рисковали дойти в искаженном виде, что неизбежно при устной передаче или при наличии множества посредников. «Хроника» венецианца Морозини, увлекательная для нас, поскольку показывает реакцию общественного мнения на события, связанные с Жанной д'Арк, кроме того, очень интересна и тем, что с точностью указывает дату, когда некоторые важные известия дошли до Брюгге, где у Морозини были корреспонденты, а затем до Венеции. В наиболее благоприятных случаях – в тех, когда новость из Франции, полученная в Брюгге, могла попасть в письмо, которое немедленно вслед за тем отправлялось, – передача новостей занимала примерно три недели (известие о высадке английских войск в Онфлере 22 сентября 1415г. было получено в Венеции 16 октября); но случалось и так, что вести шли куда дольше: информация о поражении французской армии при Вернее 17 августа 1424 г. дошла до Венеции лишь месяц спустя, 22 сентября. И при этом не следует забывать: несмотря на то что этап в Брюгге удлинял путь, оживленность торговых связей между Фландрией и большим итальянским портом позволяла передавать известия достаточно быстро. Между областями, расположенными ближе одна к другой, но в стороне от главных торговых путей, связь могла быть намного более замедленной.
Как отличить истину от лжи в потоке новостей, принесенных гонцами, бродячими торговцами, путешественниками, солдатами? Даже в 1789 г., когда существовали превосходная сеть дорог и система государственной почты, очень далекие одна от другой местности были охвачены одним и тем же «Великим Страхом», вызванным распространением фантастических известий, что же говорить о более далеких временах… В XV-XVI вв. «Великие Страхи» случались то и дело: при известии – истинном или ложном – о приближении шайки «разбойников» города принимались готовиться к обороне, «мобилизовывали» своих жителей, поспешно чинили укрепления и рассылали эмиссаров по соседям, выясняя, как продвигается вражеское войско. Зато отряд всадников вполне мог, ничем не выдавая своего приближения, внезапно оказаться у стен беззащитного города и с легкостью завладеть им…
Говоря об эпохе Религиозных войн[8] – столь напоминающей во многих отношениях времена Столетней войны, – один из современных историков написал: «Не покажется ли, что мы гонимся за неглубокими парадоксами, если попробуем сказать, что Франция эпохи Религиозных войн вспоминается нам при мысли о современном Китае и о его прошлом? Чудовищные гражданские войны, иностранные нашествия, массовые убийства, голод, затерявшиеся среди бескрайних пространств города, замкнувшиеся в себе, окруженные стенами, где ворота с наступлением ночи запираются… Незаметно пробираясь от одного города к другому, партизанский отряд может проложить себе дорогу от Верхней Сычуани до Шаньдуна… Точно или почти точно то же – истощенная, изнемогающая Франция последних Валуа, по которой бродят шайки местных или пришлых головорезов». Образ обширной страны, разделенной, раздробленной, растерзанной войной и разбоем, до мельчайших черточек подходит для изображения Франции при Карле VI и Карле VII – «огромной Франции XV в…».
ГЛАВА II. СЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ
Когда в 1346 г. войска английского короля высадились в Нормандии, они, по словам Фруассара, увидели «страну, всем изобилующую и плодородную, амбары, ломившиеся от зерна, дома, полные всевозможных сокровищ, богатых горожан, возы и повозки, лошадей, свиней, овец, баранов и лучших в мире быков, которых выращивают в этих краях». Три четверти века спустя, накануне другого нашествия, герцог Эксетер объяснял британскому парламенту все выгоды, какие сулило Англии завоевание Франции, «страны плодородной, приятной, щедрой, где есть богатые и великолепные города, бесчисленные замки, более восьмидесяти обильно населенных провинций, более тысячи благоденствующих монастырей и девяносто тысяч церковных приходов».
То же впечатление богатой и плодородной страны создает и анонимный трактат середины XV в. «Спор герольда Франции с герольдом Англии», где каждый из собеседников старается убедить другого в превосходстве своего государства. Если герольд Франции и признает, что в некоторых областях – в особенности по «рудной» части – Англия может одержать верх, то он с гордостью подчеркивает превосходство Франции во всем, что производит земля: «У нас любое зерно в таком изобилии, что все наши соседи к нам за ним посылают, потому как земля Франции, слава Богу, очень плодородна, и у нас много вещей, которых у вас нет: в первую очередь – вино, лучший из всех напитков, существующих на свете; вино во множестве делают по всей Франции, вина разнообразные, крепкие, красные и белые, какие угодно, и их так много, что наши землепашцы совсем не пьют ячменного пива, а пьют только вино… Кроме того, у нас есть орехи и оливки, из которых делают масло, и миндаль, и смоквы, и красильные растения, и многие другие вещи, а их у вас нет совсем… Кроме того, у нас есть всевозможные чудесные плоды, и летних плодов так же много, как и зимних…».
В самом деле, именно в дарах земли, богатой от природы и хорошо возделанной сельским населением, чья плотность была очень высокой, и заключалось главное богатство Франции XV в. Ни одна область в стране не могла бы соперничать в промышленной деятельности с Северной Италией или Фландрией; города – за исключением Парижа – были небольшими и незначительными; «крупная торговля» по всей территории, находилась, по большей части, в руках иностранцев, в основном – итальянцев. Даже в городах люди наживали состояние главным образом благодаря доходам от земли, да и само городское население всегда включало в себя немалую долю крестьян, которые обрабатывали расположенную вне укрепленных городских стен и принадлежавшую им или взятую в аренду у городских владельцев землю. Иными словами, Франция эпохи Жанны д'Арк представляла собой преимущественно крестьянское государство.
К сожалению, повседневная жизнь деревень почти не оставила следов в литературных текстах или хрониках того времени. Летописцы, целиком поглощенные изложением рыцарских «подвигов», лишь изредка, вскользь и с презрением упоминают о «мужланах», и шаблонный портрет крестьянина, который мы можем найти у современных Орлеанской Деве писателей и моралистов, всегда складывается из одних и тех же черт: грубости, скупости, трусости. Что же касается архивных документов, которые дают нам крайне интересные сведения о юридическом положении землевладельцев и об эксплуатации земель, то о материальной жизни сельских жителей в них упоминается лишь между прочим.
Однако нельзя не вспомнить об искусстве миниатюристов: это дивное отражение времени иногда приводит нас и в деревню, а календари в часословах рассказывают о «трудах и месяцах» крестьянской жизни. Свидетельства, конечно, страдают неполнотой, поскольку из года в год повторяются всегда одни и те же мотивы: жатва, сбор винограда, сбор желудей – но сведения, приведенные в календарях, бесконечно ценны благодаря реализму подробностей.
Сельский пейзаж в изучаемую нами эпоху основными своими чертами мало отличался от того, который мы знаем сегодня. Восточные области королевства – Фландрия, Пикардия, Шампань – так же как и равнины в окрестностях Парижа, представляли собой панораму вытянутых в длину и ничем не огражденных полей и деревень, теснящихся вокруг колоколен. Так как же все-таки выглядела Франция того времени? На востоке преобладали леса, дома были рассыпаны среди огороженных полей, над которыми кое-где возвышались деревья. Южные области были на вид более разнообразны: тут и неравномерно распределенные по ландшафту, то открытые всем ветрам, то разделенные живой изгородью поля, тут и оливковые рощи (ныне исчезнувшие), тут и виноградники, и плодовые сады на склонах холмов. Похоже, но и не совсем похоже: невозделанные земли занимали в те времена куда больше места, чем сейчас. Леса и ланды покрывали значительную часть поверхности земли. Да, разумеется, это были земли невозделанные, но тем не менее отнюдь не бесплодные и не бесполезные, поскольку именно такие участки служили общинными выгонами для скота, принадлежавшего соседним приходам, которые поставляли подстилки и корм для него. Совсем не такой, какой стала впоследствии, – с тех пор как государственная власть принялась оберегать угодья от ущерба, причиняемого скотом, – была тогда и лесная жизнь: на опушках могли мирно пастись коровы, овцы или козы, а в дубовых рощах огромные стада полудикого вида свиньей, погоняемых пастухами, неизменно искали желуди. Кроме того, необходимость давать земле отдых, оставляя под паром часть полей, каждый год давала животным дополнительные пастбища. Резюмируя, скажем, что землю в тот период, о котором идет речь, использовали более полно, но менее интенсивно, чем в наши дни.
Несмотря на то что число культур, которые выращивались в те времена, было меньше, чем сейчас, сельскохозяйственный пейзаж выглядел более разнообразным. В самом деле, каждая из провинций старалась как можно более полно удовлетворить собственные потребности, поскольку деревни, как правило, поддерживали экономические связи лишь с ближайшими городами. Повсюду на первом месте среди культур оказывались зерновые, но, если не считать очень богатых земель, пшеницы сеяли намного меньше, чем ржи, ячменя и овса; на гранитных почвах Бретани и в центральной части страны она уступала место «черному зерну» – гречихе. Значительную роль играли «текстильные» растения – лен, конопля: благодаря этому всегда хватало сырья не только для ткацких станков в соседних городах, но и для прялок крестьянских хозяйств. Другим непременным элементом любого крестьянского хозяйства были ульи. Везде самое почетное место отводилось виноградной лозе, даже в областях с холодным влажным климатом, где вино получалось очень и очень невысокого качества: виноградники в те времена существовали во Фландрии, в Нормандии и даже в Бретани. И дело заключалось не только в необходимости повсеместно делать вино, без которого не обойтись при совершении литургии. Вино испокон веков, а в ту эпоху особенно, считалось «благородным» напитком, и торговать им чаще всего оказывалось выгодно. Не случайно же «французский герольд» с презрением относится к англичанам, потребляющим ячменное пиво, и с гордостью подчеркивает, что его соотечественники-земледельцы пьют только вино. Выращивание лозы приобщает к «благородству», «знати» – так считалось во времена, о которых мы сейчас говорим. И потому виноградная лоза была предметом особых забот: в каждой местности под виноградники отводили наиболее подходящие почвы, а кроме того, пристально следили за тем, как растет лоза, заботливо собирая урожай по осени. Если бы мы могли перенестись в тогдашнюю Францию, то непременно заметили бы: даже там, где поля ничем не огорожены, виноградники окружены стенами; горожане навещают принадлежащие им виноградники, расположенные в предместьях, и лично наблюдают за ходом работ. Государственная власть, муниципальная или феодальная, также проявляет интерес к винограду, который дает возможность пополнить не только запасы продовольствия, но и казну: предназначенный на продажу виноград и созревающее в погребах вино позволяют собирать большие налоги: не зря же у городских ворот или ворот замков ставились специальные столы – они были нужны для учета повозок, которые возвращались, нагруженные виноградом, и взимания положенной за въезд платы. Было предусмотрено буквально все, что способно принести доход. К примеру, для того чтобы не допустить какого бы то ни было обмана, как правило, запрещалось собирать урожай, прежде чем властями будет дан «сигнал» или «объявление» о начале сбора винограда. То, что производили мелкие виноградники, рассеянные по всему королевству и по большей части дававшие вполне заурядное вино, направлялось в основном на местный рынок. Большие виноградники Борделе и Бургундии, не только расположенные в местности с наиболее благоприятными условиями, лучшими почвами и климатом, но и обладавшие удобным доступом к водным путям, напротив того, снабжали рынок международный, а он был огромным.
Сельскохозяйственная техника, унаследованная от многовековой традиции, не претерпела существенных изменений с конца Средневековья до середины XIX в., и повседневная жизнь наших деревень в тех местах, куда еще не проникла механизация, даже сейчас напоминает миниатюры, украшающие рукописи XV в. Для вспашки земли в наиболее развитых сельскохозяйственных областях использовали двухколесный плуг с двойной рукояткой, впрягая в него пару быков; местности победнее, да, в общем, и вся южная часть королевства оставались верными римской бесколесной сохе, не так глубоко входившей в землю. Жали, как правило, серпом, но для того, чтобы срезать траву, крестьянин брался за косу. Борона, которую тащит могучий першерон; двухколесная или четырехколесная повозка, нагруженная сеном или чанами с виноградом; мужчина, опустившийся на колени, чтобы связать сноп; косарь с подвешенной на боку сумкой для точильного бруска; женщина, опирающаяся на деревянные вилы, – все эти картины повседневной сельской жизни кажутся вечными, как будто существовали всегда. Только костюмы порой напоминают нам, что речь идет о другом веке: крестьянин одет в блузу или короткую куртку и подобие юбки, прикрывающей верхнюю часть ноги; в летнюю жару он иногда остается в одной рубахе и прикрывает голову от солнца соломенной шляпой. На женщинах длинные приталенные платья с облегающим корсажем; во время работы они подбирают подол, выставляя напоказ белую нижнюю юбку.
Каким покоем, какой счастливой жизнью веет от этих картинок! Но подобное ощущение совершенно не соответствует действительности того времени. Историки, как правило, противопоставляют причиненным войной разрушениям того времени период возрождения, каким стал конец царствования Карла VII; на самом же деле разрушение и возрождение в течение столетия постоянно чередовались. В мирные или хотя бы относительно спокойные и безопасные времена крестьяне выбирались из-за городских стен, покидали леса и укрепленные церкви, где искали убежища, и пытались привести в порядок разбитые дороги, восстановить поля, отстроить разрушенные или сгоревшие деревни. Однако то и дело на смену ритму чередования времен года, чему подчинена крестьянская жизнь, приходил хаотический ритм войны, который в некоторых регионах – к примеру, в Нормандии – в начале XV в. в течение почти сорока лет был неизменным фоном повседневной жизни.
Упорное стремление вернуться к прерванному занятию, восстановить то, что было разрушено, должно быть, составляет непременную черту крестьянского характера. Возможно, ее отчасти можно объяснить особенно тесной связью, существующей во Франции между «вилланом» и землей: почти не будет преувеличением сказать, что с конца Средневековья крестьяне, по большей части, сделались собственниками возделываемой ими земли. Конечно, речь не идет о полном праве собственности в том смысле, какой придавали этому термину римское право и позже Кодекс Наполеона. Земля оставалась включенной в систему зависимости, которая отличала, с социальной точки зрения, феодальный строй. Она представляла собой «лен», за пользование которым держатель должен был отдавать сеньору положенную ему и установленную в незапамятные времена плату. Но при соблюдении этого условия крестьянин имел право завещать, продавать и даже делить на части свое владение. Собственно говоря, ограничение права собственности было не более заметным, чем то, какое возникает в современных обществах с либеральной структурой из-за вмешательства государства, взимающего налог на землю и то, что на ней растет, и требует налог в случае продажи или наследования.
Кроме того, если некоторые феодальные права – такие как шампар, полевая подать или некоторые виды оброка, которые существовали в разных местах под различными названиями, но сводились к взиманию с крестьян определенного процента урожая, – сохраняли, по самой природе своей, почти постоянный размер, то с денежным поземельным оброком, реальный размер которого уменьшался, находясь в постоянной зависимости от столь же постоянной девальвации денег, дело обстояло по-другому. Тем не менее обычай устанавливал размер такой платы, и сеньор не мог произвольно ее увеличивать. Даже причиненный войной ущерб, так серьезно сказывавшийся на материальной жизни земледельца, порою мог обернуться к его выгоде: для того чтобы восстановить поля на разоренных землях, сеньорам-землевладельцам, а также горожанам, которые приобрели «цензивы»[9] в равнинной местности, приходилось соглашаться на условия, более прибыльные для тех, кто хотел там обосноваться. Сюда входили замена прежних пропорциональных податей твердой платой, временное освобождение от налогов или снижение налогов до восстановления владения и так далее. Уменьшение доходов – следствие девальвации денег – вынуждало сеньоров сдавать в аренду, заключая контракты на определенный срок, в том числе и свои «заповедные» земли: арендные договоры на срок, сдача земли в аренду и особенно испольщина, чем дальше, тем чаще, становились все более обычным делом, и это приводило к разобщению двух элементов, которые феодальный режим объединил в руках класса сеньоров: государственной власти и земельного господства над арендаторами владений.
Но сами крестьяне не замечали облегчения участи своего класса, слишком уж медленно происходила, хотя все-таки происходила, эволюция. Крестьянин ощущал главным образом тяжкие повинности и бедствия, которые обрушивали на деревни природа и люди. Если обычные повинности феодального строя понемногу уменьшались, то это облегчение компенсировалось – и, должно быть, с лихвой – различными поборами, взимаемыми от имени короля и возраставшими из-за расходов на войну. «Увы, – говорил Жерсон в адресованном королю послании от имени Университета, – как только бедный человек уплатит все налоги, подати, оброк и налог на соль, заплатит за аренду, оплатит шпоры и штаны короля, и пояс королевы, придумают новый налог, явятся сержанты и отнимут у него горшки и соломенную подстилку. У бедняка и корки хлеба не останется…»
Вот из-за всего, перечисленного выше, современному исследователю и трудно, очень трудно составить себе ясное представление о том, как «в среднем» жили крестьяне. Понятно, что, как и во все времена, существовала большая разница между богатыми крестьянами, у которых было достаточно земли, чтобы прокормить себя и свою семью, и сельскохозяйственными работниками – в Аквитании их называли «brassier» – батраками, полагавшимися лишь на труды собственных рук. «Французскому герольду», похвалявшемуся достатком французских земледельцев, – пивших, по его словам, только вино, – можно было бы и следовало бы возразить словами сэра Джона Фортескью, который, проехав через северные области Франции в начале царствования Людовика XI, заметил: «Крестьяне пьют одну только воду, едят картошку с очень темным хлебом, сделанным из ржи. Мяса они не видят, разве что иногда немного сала или же требуху и головы животных, которых они забивают, чтобы ими питались местные дворяне и торговцы. Они не носят никакого шерстяного платья, только убогую куртку поверх нижней одежды из грубого полотна, которую называют блузой. Их штаны, сшитые из той же ткани, едва доходят до колен, где закрепляются подвязками; ноги остаются голыми…».
Деревенский дом, как правило, представлял собою примитивно слепленную жалкую лачугу с глиняными или саманными стенами, укрепленными дранкой. Черепичные или шиферные крыши встречались главным образом в городе; в деревнях кровлю крыли соломой, а в лесистых местностях – гонтом (узкими деревянными планками). Окна прорубали редко, а если и делали их, то – маленькие, как правило, все помещение освещалось только через дверь. Оконное стекло, которое даже в городе считалось роскошью, в деревнях не использовали вовсе, заменяя промасленной бумагой или промасленным же пергаментом. Зимой, поскольку настоящего очага в доме не было, огонь раскладывали просто посреди главной комнаты, дым уходил черед проделанную в потолке дыру; для того чтобы сберечь тепло, иногда все отверстия, кроме двери, закладывали сеном. Меблировка повсеместно была более чем скудной: для самых бедных крестьян даже кровать надолго осталась неведомой им роскошью, они спали на соломе, и вся обстановка состояла из сундуков и хлебных ларей. В домах зажиточных крестьян иногда можно было увидеть буфеты и поставцы с оловянной, а то и серебряной посудой. Но вся хозяйственная утварь и здесь обычно была глиняная.
Таким образом, картина человеческой жизни в XV столетии выглядит крайне убогой, но в ту пору жизнь каждого отдельного человека куда больше, чем в недавнем прошлом, была подчинена жизни общества, к которому он принадлежал. Крестьянин не только входил в религиозную общину, которую символизировала приходская церковь с ее святым покровителем и ее колокольней. Само сельское хозяйство – особенно в регионах «открытых полей» – воспринималось как общее дело. Жатва, сенокос, сбор винограда ни в коем случае не являлись заботой личной или семейной: труд всех жителей деревни подчинялся одному и тому же аграрному календарю.
Кроме того, пусть даже сельских «муниципалитетов» и не существовало, потребность в том или тех, кто заправлял бы касающимися всех делами, осуществлял взаимоотношения с королевской или феодальной властью, заставляла крестьян выбирать из своей среды хотя бы временных представителей. Благодаря свидетельским показаниям на оправдательном процессе Жанны д'Арк мы знаем, что на ее отца были возложены обязанности такого рода в Домреми. Те же свидетельские показания приобщают нас к повседневной жизни деревни, и не только тогда, когда показывают нам Жанну, которая помогает отцу в полевых работах, пасет скот или сидит за прялкой рядом с матерью; там же упоминается и о праздниках, на которые по определенным датам собираются все жители деревни вместе с местным сеньором и его семьей, устраивая обеды на траве и танцы на лужайке. «Когда в замке происходили радостные события, местные сеньоры и их дамы отправлялись развлекаться в „Шалаши Дам“. В Лотарево воскресенье, которое мы называем также родниковым воскресеньем, и в некоторые другие дни теплого времени года господа приводили с собой простых парней и девушек. В это воскресенье по обычаю вся деревенская молодежь, парни и девушки, отправлялась к „Дереву Дам“, и там устраивались игры и танцы. Жаннетта приходила играть и плясать вместе с нами; как и все мы, она приносила с собой хлебец, а потом отправлялась пить из родника, вокруг которого росла смородина. Еще и сегодня люди приходят к „Дереву Дам“, и все осталось по-прежнему, и хлебцы, и игры, и танцы».
Как и в другие эпохи, прелести простой сельской жизни служили источником вдохновения для поэтов, противопоставлявших эту мнимую идиллию пустому и искусственному существованию в замках и дворцах:
Так пишет Филипп де Витри в «Вольном Гонтье», весьма популярном в XV в. сочинении. Но этим идиллическим мечтаниям горожанина Франсуа Вийон насмешливо противопоставляет жизнь жирного каноника, «сидящего на пуховых подушках… в теплой и хорошо убранной комнате», заключая описание следующим выводом:
Если бы Вольный Гонтье и его подруга Элейна Пожили бы такой сладкой жизнью. Они и сухой корки не дали бы… За эти луковицы, портящие дыхание. Приятна жизнь в свое удовольствие…
И крестьянин, как, впрочем, и во все времена, завистливо вздыхал, представляя себе, какую легкую жизнь ведут люди в соседнем городе…
ГЛАВА III. ГОРОД И ГОРОДСКАЯ ЖИЗНЬ
Контраст между городом и деревней был менее заметным, а граница – более определенной, чем сегодня Средневековый город распространяет свое влияние на окружающую его равнину, предместья становятся его продолжением, он располагает экономической и даже политической властью над пригородом. Его обитатели –духовенство и простые горожане – имеют собственность за пределами городской стены и иногда отправляются лично присматривать за уборкой урожая– муниципальные власти стараются направить то, что производят соседние деревни, на городской рынок, чтобы обеспечить защиту от голода. И наоборот, сельский пейзаж проникает за городские стены: между застроенными кварталами остаются обширные поля и луга и на улицах можно увидеть повозки, груженные сеном соломой и навозом.
Тем не менее укрепления определяют границу города и противопоставляют его окружающей равнине Нет ни одного сколько-нибудь значительного города, который не был бы обнесен укрепленной стеной. Конечно не везде были высокие зубчатые стены с бойницами башни и крепкие ворота, многие города довольствовались простой и не в лучшем состоянии оградой, которую наспех латали в минуту опасности, укрепляя слабые места камнями, стволами деревьев и утрамбованной землей. Однако и такая ограда обозначала материальные и, можно сказать, моральные пределы города: жители предместья не могли рассчитывать на его покровительство и не пользовались привилегиями, положенными тем, кто обладал званием горожанина. Во время войны, когда над городом нависала угроза, ими намеренно жертвовали: ворота в крепостной стене запирались, все средства обороны собирались на укреплениях. Предместья оказывались в руках врага, если только их не разрушали заранее, чтобы тот не мог в них укрыться.
Если взглянуть на город с высоты укреплений, глазу открывалась путаная картина, на неясном фоне которой вырисовывались мощные башни жилищ сеньоров и церковные колокольни, а в епископальных городах – громады кафедральных соборов. Рядом с небольшими городскими домами (в них редко было больше двух этажей) эти строения выглядели особенно величественными, и весь город словно жался к подножию возвышавшихся над ним церквей.
Некоторые города строились по правильному, иногда даже геометрически четкому плану. Как правило, речь идет о так называемых «новых городах» (villeneuve) или «бастидах»[10], которые возводили по заранее утвержденному плану. Но такие города представляли собой исключение, и ни один из них не числился среди первых городов королевства. Обычно рост и развитие города происходили без всякого плана; иногда в его стенах были заключены несколько поселений – епископальный город, укрепленный город, монастыри, – каждое из которых развивалось по-своему. Потому что укрепления, определявшие границы города, далеко не всегда определяли его форму: в одном месте дома лепились к крепостной стене, и их крыши приходились вровень с дозорным путем[11]; в другом месте внутри стен помещались обширные поля, откуда доносились звон косы и мычание скота. Островки зелени были заключены и среди домов: сады при домах горожан или сеньоров, поля внутри монастырских стен, иногда даже луга в сырой низине, оставшейся незастроенной среди перенаселенного квартала.
Впечатление путаницы, возникшее благодаря спонтанности развития города, усиливается, когда мы от городских укреплений направляемся к центру. Никаких свободных просветов, нигде глазу не открывается широкая перспектива. Ширина главных улиц не превышает нескольких метров. Очертания их остаются неровными, они то расширяются, то сужаются так, что по ним с трудом протискивается упряжка. Площади редко (разве только в «новых городах») имеют правильную форму, скорее, это перекрестки, где сходятся несколько улиц; в центре такой площади иногда можно увидеть крест, источник или колодец, где окрестные жители запасаются водой. Никаких статуй: только во времена Возрождения городские площади начинают украшать изображениями прославленных людей. Скульптура размещается лишь на церковных порталах, реже украшает вход в богатые дома. Мощеные улицы все еще являются исключением, лишь наиболее значительные магистрали могут похвастаться грубой и неровной мостовой. Ручей, бегущий посреди улицы, представляет собой канализационную систему, куда стекает грязная вода из соседних домов и где оставляют свои следы стада или тягловый скот. Напрасно муниципальные власти запрещают выбрасывать мусор на улицу или заставляют домовладельцев подметать улицу перед фасадом. Отсутствие систематической уборки отходов превращает улицу в настоящую помойку. В наиболее выгодном положении оказываются города, выстроенные на склонах холмов: сильный дождь иногда смывает в ближайшую речку отбросы и загрязненную воду. Но там, где эта естественная уборка отсутствует, от улиц исходит тошнотворный запах, проникающий и в дома. Тем не менее гигиенические процедуры не были совершенно чужды людям того времени, о чем свидетельствует достаточно большое число общественных бань и парилен даже во второстепенных городах, равно как и исследования, которыми время от времени занимались врачи с целью борьбы с эпидемиями. Но решение проблемы общего оздоровления города превосходит – и долго еще будет превосходить – материальные возможности.
Даже в самые солнечные дни улица остается затененной во многих местах, потому что она узкая, извилистая и над ней нависают верхние выступающие этажи домов, стоящих по обе ее стороны. Дома, как правило, с высоким щипцом, и островерхие крыши вырисовываются на фоне неба зубчатой линией. Здания, целиком выстроенные из камня, встречаются редко, и в современных эпохе документах это непременно оговаривается. Дерево, штукатурка, смешанная с глиной солома соединяются в одном строении; выступающие балки, раскрашенные, а иногда и резные, обрисовывают остов здания и обрамляют окна и двери на фасаде.
В торговых кварталах первый этаж отводят под лавку или «рукодельню», причем стол или прилавок так далеко выдаются наружу, что иногда «по главным улицам не могут пройти ни люди, ни лошади». Многие улицы специализируются на чем-то одном, на них сосредоточена большая часть заведений одного ремесла, которое и дает им название: улица Пергаментщиков, Кожевенная улица. Прохожие могут поверх прилавков наблюдать за работой подмастерьев; в самом деле, во избежание каких-либо упущений или брака запрещалось работать иначе как только под присмотром клиента. Вывеска, иногда нарисованная или вырезанная на фасаде, иногда представлявшая собой висящую над улицей металлическую конструкцию, отличает дом от соседних строений и компенсирует отсутствие какой бы то ни было нумерации.
Те величественные здания, главным образом церкви, которые отчетливо вырисовывались во весь рост, когда на них смотрели с городской стены, теперь словно растворяются в массе домов, которые иной раз пристраиваются к церковным стенам. Лавочки или столы бродячих торговцев располагаются между аркбутанами или наружными апсидами. Церкви участвуют и в повседневной жизни города, звоном своих колоколов размеряя ее ритм. И в самом деле, вся городская жизнь пронизана колокольным звоном; у каждой церкви, у каждого монастыря и даже у самой маленькой часовни есть свой набор колоколов, одни гудят басом, другие звенят, их голоса смешиваются или сменяют друг друга на протяжении всего дня, оповещая о начале или окончании работы, о церковных службах, о радостях и печалях. По большим церковным праздникам или в честь великих событий – заключения мира, избрания нового папы, торжественного въезда государя или правителя – все колокола принимаются звонить разом, покрывая своим гулом прочие городские шумы.
Пока не стемнеет, пока колокол или часовой не подадут сигнал тушить огни, улица шумит и полна движения. Из открытых лавок вылетают стук молотков, визг напильников, грохот ткацких станков или жужжание прялок; водоносы, торговцы дровами и углем тащат грузы и вовсю расхваливают свой товар; поводки оглушительно громыхают по неровной мостовой, иногда цепляясь за выступы домов или за каменные тумбы, защищающие фасады. Во время сбора винограда повозки доставляют в подвалы и винные погреба богатых горожан полные ягод чаны. Иногда, под крики пастухов, медленно движется стадо, заполняя дорогу во всю ее ширину и перекрывая движение; или же проезжает знатный сеньор в сопровождении своих солдат в полном вооружении, заставляя прохожих вжиматься в дверные проемы.
Разумеется, в каждом городе есть свои наиболее оживленные улицы, свои перекрестки и площади, где по преимуществу собираются праздные зеваки. За неимением другого свободного пространства иногда местом для прогулок горожан становится кладбище. Личная жизнь каждого, равно как и общественная жизнь, протекает по большей части на улице. Только обеспеченные люди располагают жилищем достаточно удобным для того, чтобы проводить в нем досуг; у сирых и убогих нет ни малейшей возможности проводить время в тесных и темных (оконное стекло было роскошью, которую мало кто мог себе позволить, а промасленный пергамент пропускал лишь очень скудный свет) домишках. Для простого люда улица представляла собой постоянно обновлявшееся зрелище и позволяла в какой-то мере приобщиться к жизни великих мира сего или хотя бы полюбоваться ее великолепием… Ведь некая стыдливость, а может быть, и осторожность, в более поздние времена заставлявшая богатых наслаждаться своим богатством втайне и стараться не выставлять роскошь напоказ перед менее обеспеченными классами, были совершенно неведомы людям Средневековья. Правители, знатные сеньоры, богатые горожане с удовольствием и гордостью демонстрировали то, чем обладали. Улица была общественным владением, где роскошь одних соседствовала с нищетой других, где сталкивались самые несовместимые аспекты общественной жизни. Но здесь же богатые и бедные иногда соединялись ради общих проявлений профессиональной, политической или религиозной жизни.
Среди таких проявлений наиболее частыми событиями были процессии. Некоторые из них объединяли людей, занятых одним и тем же ремеслом, или членов одного и того же религиозного братства, торжественно проносивших по улицам статую своего святого покровителя. В других случаях, напротив, находили свое выражение чувства, охватившие весь город, – его надежды, его страхи, его благодарность. Ради того, чтобы попросить Небо положить конец долгой засухе, помолиться о возвращении мира или отпраздновать победу над противником, все классы общества, служители Церкви, простые горожане, ремесленники и подмастерья собирались и шли следом за хоругвями, крестами и мощами; и городские улицы становились свидетелями бесконечных процессий, которые продолжались иногда несколько дней, парализуя всякую нормальную деятельность города.
Парижский горожанин, старательный летописец парижской жизни начала XV в. посвящает значительную часть своего
Несомненно, такие процессии, следовавшие одна за другой, представляли собой достаточно редкое событие. Бургиньоны, которые в то время правили в Париже, захотели произвести впечатление грандиозными демонстрациями именно в тот момент, когда король возглавил армию, выступившую против их врагов. Но даже и в обычные периоды жизни недели не проходило, и не только в Париже, но и куда в менее значительных городах, без того, чтобы по улицам двигалась какая-нибудь процессия, воздавая хвалу Всевышнему или моля его о милости.
Другое зрелище, слишком частое в эту эпоху гражданской войны, также собирало толпы вдоль улиц и на перекрестках: пытка и смертная казнь. В тех случаях, когда речь шла о заметных особах, вызвавших особую ненависть народа, они обставлялись так, чтобы поразить воображение. В июне 1413 г. один сеньор, принадлежавший к партии арманьяков, не желая попасть в руки врагов, покончил жизнь самоубийством. Его тело с позором проволокли до «Heaumerie», а там усадили на деревянную колоду в телегу, всунув в руки крест, и довезли до рынка (Halles), где труп был обезглавлен. Несколько дней спустя был казнен бывший парижский прево, Дез Эссар, заклятый враг бургиньонов; к месту казни его доставили на телеге, в парадном облачении: на нем был изорванный черный упланд, подбитый куньим мехом, белые штаны, на ногах – «escartignonc». Все время, пока его везли, он, не переставая, смеялся, так что «все видевшие его плакали до того жалобно, что вы никогда и не слышали, чтобы сильнее плакали по какому-нибудь покойнику». В момент самой смерти толпа растрогалась еще сильнее, потому что «когда он увидел, что должен умереть, то опустился перед палачом на колени, поцеловал серебряный образок, который висел у палача на груди, и очень кротко простил ему свою смерть, и попросил сеньоров, чтобы его поступок (то есть его преступления) не предавали гласности до того, как его обезглавят». Затем его тело было повешено на виселицу, «и очень высоко», тогда как голова была выставлена на рынке «тремя футами выше всех прочих голов».
Случалось также, что осужденные проезжали через город, осыпаемые градом насмешек и оскорблений толпы. Казнь обычных преступников не обставлялась таким же внушительным церемониалом, как «политических» осужденных, но неизменно привлекала всеобщее внимание. Позорный столб, к которому их привязывали в ожидании пытки, и эшафот, на котором их казнили, всегда ставились в наиболее оживленных местах города, на главной площади или рядом с рынком. И иногда при виде мучений, которым подвергались несчастные осужденные, толпой овладевало жестокое возбуждение.
Но даже в эти беспокойные времена на улице можно было увидеть и куда менее трагические зрелища. Иногда свободное пространство превращалось в арену или спортивную площадку. Там устраивали состязания, и нередко можно было увидеть горожан и даже простых ремесленников, сошедшихся не ради кровавого боя, а ради игры. Многие увлекались игрой в шары или в мяч; в 1427 г. одна молодая женщина, уроженка Эно, заставила весь Париж сбежаться посмотреть на игру в мяч на улице Гренье-Сен-Ладр, потому что она играла в мяч «лучше многих мужчин, каких мы видели, и при этом ударяла ладонями и тыльной стороной руки очень мощно, очень искусно и очень ловко, как мог бы делать мужчина, и мало было мужчин, каких она не смогла бы победить, разве что самых сильных игроков». В том же году во Франции появились «египтяне» (цыгане), и повсюду их приход вызывал живейшее любопытство. Женщины предсказывали будущее и «колдовством или еще каким способом, с помощью Врага из ада или благодаря ловкости, опустошали кошельки у людей». Жонглеры, дрессировщики с учеными животными, фокусники раскидывали свои балаганы на площадях, особенно во время ярмарок или в базарные дни. Полиция относилась к ним с недоверием, поскольку среди них нередко случалось затесаться и подозрительным личностям. Кроме того, у деревенских музыкантов и бродячих певцов репертуар иной раз бывал сатирическим, они вдохновлялись реальными событиями и не щадили сильных мира сего. Во время кризиса Великой Схизмы под страхом штрафа и тюрьмы запрещено было «всем певцам и рассказчикам на площади и вообще повсюду сочинять, рассказывать или петь какие-либо рассказы, стихи или песни, где упоминались бы папа, король и французские сеньоры в связи со всем, что касается объединения Церквей».
К повседневным уличным развлечениям прибавлялись народные праздники и увеселения, которые устраивались по случаю великих событий: выигранной битвы, заключения мира, рождения наследника престола. Вокруг зажженных на площадях костров устраивались танцы, а иногда и пиршества для народа. Угощение выставляли король, сеньор или муниципалитет; иногда устанавливали даже «винные фонтаны» и щедро поили прохожих. В организации таких праздников, соперничая друг с другом в усердии и изобретательности, принимали участие цехи, товарищества и религиозные братства, объединявшие активное население города; они занимались убранством улиц и подготовкой «entremets» – спектаклей-пантомим или живых картин, почти всегда сопровождавших народные праздники.
«Въезды» правителей становились памятными событиями в жизни городского населения. Бесчисленные их описания, оставленные нам современными летописцами, показывают, до какой степени люди – как знать, так и простонародье – были охочи до подобных представлений. Каждый на свой лад наслаждался этими праздниками с живописным церемониалом, простодушным и величественным одновременно. Правители и знатные сеньоры выставляли напоказ роскошь своих нарядов и экипажей; богатые горожане, иногда одетые в одни и те же цвета, составляли свиту правителя; простые люди получали не только удовольствие от зрелища, но и еду, а то и деньги, которые раздавались по такому случаю. И потому подобные торжественные въезды повторялись все чаще и чаще: Изабелла Баварская, жена Карла VI, торжественно въехала в Париж в 1389 г., хотя к тому времени прожила в столице уже пять лет. Возвращение в город короля после долгого отсутствия праздновалось так же, как и первый его въезд, а когда монарх путешествовал по своему королевству, каждый из городов, через которые он проезжал, соперничал с другими, стараясь затмить их великолепием оказанного королю приема.
В марте 1409 г. Карл VI вернулся в Париж из Тура, где провел несколько месяцев. «Он был принят, – рассказывает Парижский горожанин, – с таким почетом, какого не видывали за последние двести лет, поскольку все сержанты, дозорные и торговые, конные и с жезлами, все в особых нарядах и капюшонах, и все горожане двигались ему навстречу. Впереди него шли двенадцать трубачей и множество музыкантов, и повсюду раздавались радостные крики: „Ноэль!“, и его осыпали фиалками и другими цветами; а вечером люди на улицах весело ужинали вкусной едой, и по всему Парижу зажгли костры». Четыре года спустя власть бургиньонов пала, и правители из партии арманьяков смогли вернуться в столицу; они въехали в нее с огромной свитой, в которой все были одеты в одни и те же цвета, и впереди также двигались трубачи и музыканты. И в последующие годы изменения политической ситуации всякий раз завершались «въездом» предводителей победившей партии. После того как в Труа был заключен мир, оба короля, Карл VI и Генрих V Английский, вместе появились в столице; их встречали богатые горожане в розовых одеждах: «Никогда еще государей не встречали так радостно, как в этот раз; потому что на всех улицах их встречали процессии священников в полном облачении и стихарях, они пели
Знатные сеньоры, возвращавшиеся в столицу из своих владений, не желали отставать от монарха. Когда Филипп Добрый в 1422 г, вернулся в свою бургундскую столицу, у ворот Дижона его встретили городские власти и духовенство. Затем он медленно проследовал по убранным полотнищами улицам, на которых располагались «живые картины». Весь город был там, даже узники, которых освободили в честь такого радостного события". По случаю въезда в город Жанны Французской, невесты Иоанна II де Бурбона, город Мулен устроил великолепные церемонии: принцессу встречали восемьдесят всадников, все в «исторических» костюмах, в том числе один, изображавший короля Хлодвига; впереди кортежа, возвещая о приближении принцессы, пустили механическую голубку.
Но, наверное, ничто не могло сравниться с празднествами, устроенными по случаю возвращения Карла VII в отвоеванную столицу. Парижане – во всяком случае, многие их них – жаждали заставить государя позабыть о том, что поклялись в верности его врагу, английскому монарху; король же, со своей стороны, желал поразить торжественностью своего возвращения. Он появился у городских ворот в сопровождении своей армии, и все военачальники были покрыты «золотом и серебром» и украшены цветными перевязями. «Навстречу ему вышли купеческий прево, и огромное множество эшевенов и горожан в сопровождении городских стражников с алебардами и лучников, которые все были в одинаковой одежде алого и морской волны цветов… Прево и эшевены все время несли над головой короля голубой балдахин, расшитый золотыми лилиями. За ними шел парижский прево в сопровождении пеших сержантов в наполовину зеленых, наполовину алых капюшонах. А замыкали шествие, позади господ из парламента и Палаты прошений, персонажи Семи Смертных Грехов и Семи Добродетелей, все они ехали верхом и были одеты, как подобает каждому».
На воротах Сен-Дени был «помещен герб Франции, который держали воздетым три ангела, над этим гербом были изображены поющие ангелы, а под ним была надпись: Превосходнейший правитель и господин, Простолюдины вашего города Принимают вас со всеми почестями И величайшим смирением.
В Понселе был фонтан, а в нем кувшин с цветком лилии, и оттуда бил добрый гипокрас, вино и вода, а внутри этого фонтана были два дельфина, а под ним была терраса, укрытая цветами лилии, а над этой террасой была помещена фигура святого Иоанна Крестителя, он показывал
Перед Троицей были представлены Страсти, чтобы показать, как Господа нашего схватили, избили и распяли на кресте и как повесился Иуда. И те, кто делали это, ни слова не говорили, но разыгрывали мистерию; и все было показано хорошо и должным образом, и вызывало величайшее сочувствие и жалость. У Гробницы показали, как Господь наш воскрес и как он явился Марии Магдалине и святой Екатерине; на улице Сен-Дени Святой Дух нисходил на апостолов… Перед Шатле было Благовещение, ангел с пастушками пел
Мы видим, какую важную роль играли в народных праздниках «entremets» (интермедии), живые картины и пантомимы. Интерес и сочувствие, которые они вызывали у зрителей, свидетельствуют о том, насколько люди того времени любили представления, помогают лучше понять, какое место театр занимал в социальной жизни эпохи.
В самом деле, никогда театр не был так тесно связан с жизнью общества, как в XV в. История литературы мало что сохранила от драматических произведений того времени – «Фарс Пателена», «Страсти» Арнуля Гребана – и, с чисто литературной точки зрения, вспомнить и в самом деле почти нечего. Мистерии, моралите, соти[12] сочинялись не ради удовольствия просвещенных людей, а на радость толпе. Публика, теснившаяся вокруг подмостков, узнавала собственные обычаи, собственные мысли, собственные верования, воплощенные в игре актеров. Угасающее Средневековье запечатлело свой облик на многоцветной театральной фреске. «В те времена, – пишет Пти де Жюльвиль, – сцена действительно делалась центром общественной жизни во всяком месте, где только ее устраивали. Она была судом и кафедрой проповедника, она судила, обличала и увещевала. Для того чтобы найти другой пример театра, столь же тесно связанного со всеми происшествиями своего времени и общества, нам пришлось бы вернуться в эпоху Перикла».
Ни одно событие не могло так глубоко взволновать город, как устройство ряда театральных представлений, потому что театр не был делом профессиональной «труппы», он становился общим делом всего городского населения. Можно сказать, что свою лепту вносили все его жители. Муниципалитеты предоставляли кредит, иногда весьма значительный, чтобы покрыть расходы; актеров набирали из всех слоев городского общества: священники соседствовали здесь не только с горожанами, но и с крестьянами, и само по себе число персонажей, порой достигавшее нескольких сотен, предполагало, что не было ни одной семьи, которая не была бы кровно заинтересована в успехе представления. И потому в день спектакля все население города толпилось на площади или на церковной паперти, где под открытым небом устраивались подмостки. Дома пустели, и городским властям иной раз приходилось высылать специальный «дозор», чтобы бродяги не грабили эти оставшиеся без присмотра жилища. Случалось даже, что власти запрещали кому бы то ни было работать и на время представлений предписывали закрывать лавки. Крестьяне из соседних деревень сбегались в город, где было объявлено представление, и Эсташ Дешан называет театр одним из соблазнов городской жизни, притягивающих женщин:
Если и не существовало профессиональных актеров, за исключением участвовавших в спектакле музыкантов и жонглеров, то создавались труппы актеров-любителей, которые ради собственного удовольствия и ради развлечения толпы брались за дело устройства представлений и исполняли главные роли – как в случае труппы «Bazoche»[13], набранной главным образом из числа писцов Парламента, или «Enfants Sans-Souci» («Беззаботных ребят»), или «Sots» («Дураков»). Последние, во главе которых стояли «Prince des Sots» («Князь глупцов») или «Mere Sotte» («Безумная матерь»), представляли собой своего рода веселую богему, образовавшуюся из среды студентов Университета и дававшую себе волю в сатирических соти или шуточных проповедях. Шуты (или дураки), одетые наполовину в желтое, наполовину зеленое платье, с длинноухими колпаками на головах, говорили истину великим мира сего. В том же роде были руанская труппа «Connards» или дижонская «Suppots de la Coquille». Мы знаем, что даже духовенство, несмотря на постоянные запреты, объединялось ради празднования традиционного «Праздника Дураков», который из церкви, где проходил изначально, перебрался на городские улицы; иногда во время праздника начинался такой разгул, что требовалось вмешательство властей.
В 1454 г. в Труа (Шампань), в воскресенье после Обрезания Господня «те, что из капитулов церквей Св. Петра, Св. Стефана и Св. Урбана, на всех перекрестках громогласно сзывали народ в самое людное место города, и там на высоких подмостках представили некую игру, неявно порицая и оскорбляя епископа и самых именитых священнослужителей собора, которые, в силу Прагматической санкции[14] (изданной в 1438 г. Карлом VII), требовали отмены «Праздника Дураков». В частности, в этой игре были представлены три персонажа, именовавшиеся «Лицемерие», «Притворство» и «Хитрость», которых присутствующие восприняли как епископа и двух каноников, пожелавших воспрепятствовать устройству праздника, «чем слышавшие это люди были недовольны и возмущены»
Поделиться книгой: