Сестра четырех

ПИСАТЕЛЬ. Да, если не затруднит… А дело было так. Мы сидим вторую неделю на карантине. Нервы напряжены. У меня не пишется очередной роман. У меня пятнадцать лет уже ничего не пишется. И тут она меня спрашивает…

СЕСТРА (изображая жену Писателя). Ботинки опять не в шкафчике для обуви?

ПИСАТЕЛЬ. Я ей тихо отвечаю: «Что?..»

СЕСТРА (кричит). Ботинки опять не на месте?

ПИСАТЕЛЬ. Она сказала это намного тише. Но это стало последней каплей. Я вытряхнул из шкафчика всю обувь, затем все полки – и засунул туда ее. (Сестре.) Сыграть это непросто.

СЕСТРА. В целом – ситуация понятна. Да и нет у нас такой мебели.

ДОКТОР. Можем притащить шкаф из коридора. Там есть большие.

ПИСАТЕЛЬ. Думаю, в этом нет необходимости. В искусстве важнее недосказать, чем сказать слишком много.

Всеобщее молчание.

ДЕПУТАТ. Это в искусстве. Но жизнь – не искусство, она грубее. (Показывает на Фунги.) Вот наш друг, допустим, не верит, что я депутат.

ФУНГИ. Я такого не говорил.

ДЕПУТАТ. А я ведь в самом деле не депутат.

ДОКТОР. А кто же вы?

ДЕПУТАТ. Сейчас это не имеет значения. В данном случае важно, что я – не депутат.

ДОКТОР. Но ведь вы показывали нам свое депутатское удостоверение.

ДЕПУТАТ. Я всегда показываю свое депутатское удостоверение.

ПИСАТЕЛЬ. Знаете, вот когда вы его в первую же минуту достали, я почему-то подумал, что вы не депутат. Депутату нет необходимости показывать свое удостоверение налево и направо.

ФУНГИ. Я, между прочим, сразу сказал, что это дешевая подделка.

ДЕПУТАТ. Согласен, документ не самый удачный; бывали у меня и получше. Всякий раз, когда его предъявляю, у меня по спине течет холодный пот.

СЕСТРА. Зачем же вы его предъявляете?

ДЕПУТАТ. Это мой бизнес. Я предъявляю удостоверение и говорю, что готов посодействовать в получении хорошей должности.

ПИСАТЕЛЬ. И что же происходило с теми, кого вы обещали устроить?

ДЕПУТАТ. Ничего. В том-то и беда. Они мне давали деньги – и мы расставались навсегда. Самым, пожалуй, важным было вовремя слинять. Род моих занятий требовал активного перемещения по стране.

СЕСТРА. Вы давали людям заведомо невыполнимые обещания – и брали с них деньги! Вы не думали, что перед смертью вам будет за это стыдно?

ДЕПУТАТ. Если бы мне дано было продлить мою жизнь, я бы давал такие обещания бесплатно.

СЕСТРА. Я скоро вернусь. (Берет косу и выходит.)

ДОКТОР. В конце концов, этих людей никто не принуждал давать ему взятку.

ПИСАТЕЛЬ. Так же, как никто не принуждал его брать ее. Генерал – помните? – смекнул, что ему предлагают взятку, но не взял ее. Правильно я вас понял, а, Фунги?

ФУНГИ. Да, генерал отказался от взятки, которую движением ушей ему предлагал полковник.

ДЕПУТАТ. Что ж, я рад, что у нас в армии есть такие генералы.

ФУНГИ. Генерал потребовал у него другую взятку. Когда полковник услышал названную генералом сумму, его уши перестали шевелиться. Навсегда.

Входит Медсестра. Она не в халате: на ней длинное черное платье, остроносые туфли на шпильках, волосы гладко уложены, в руках – коса. На косе – черный бант.

ФУНГИ. Да вы красавица!

СЕСТРА. Старалась. В этот вечер мне захотелось сделать для вас что-то приятное. Мне приходилось уводить многих. Люди плакали, целовали мне руки, просили повременить, но такой готовности к очищению я еще не видела. Это особый день в моей жизни – если Смерть, конечно, может говорить о своей жизни. (Откладывает косу, садится на стул.) Не будем больше о грустном. По моим наблюдениям, ваше состояние резко ухудшилось. Мне хочется, чтобы вы ушли умиротворенными. Давайте вспоминать хорошее. Только хорошее, господа! Потому что, если остановиться на плохом, получится, что жизнь не имела смысла.

ДЕПУТАТ. Лучшие воспоминания моей жизни относятся к детству. Я вырос в жарком южном городе. В выходные рано утром мы с бабушкой шли на рынок.

ФУНГИ. Рано утром даже в южных городах царит удивительная свежесть, особенно – в тени.

ДЕПУТАТ. На улице, которая вела к рынку, росли акации. Когда мы шли под акациями, было прохладно, когда снова выходили на солнце – жарко. Эту смену света и тени я до сих пор чувствую кожей. А потом мы приходили на рынок. И бабушка покупала молодую картошку, укроп, вяленую рыбу – я не буду всего перечислять.

ДОКТОР. Скажите только о клубнике, которая светилась на солнце.

ДЕПУТАТ. Да, клубника. Купив ее, бабушка просила продавцов помыть несколько ягод – и давала мне. А потом мы шли туда, где счастье мое становилось полным. Там продавались деревянные и глиняные свистульки.

ПИСАТЕЛЬ. Они были красивыми, очень красивыми. (Кашляет.) Ну, просто удивительно красивыми. (Сестре.) Как вы.

ДОКТОР (Сестре). Скажу честно: я боюсь вас, потому что красота ваша – не от мира сего. Говорю совершенно честно. Мне что-то трудно дышать…

ПИСАТЕЛЬ. Свистульки издавали райские звуки. Когда я думаю о звуках рая, я представляю их в виде божественного свиста, который раздавался там. Свистульки были в виде райских птиц. В некоторых была вода – и они свистели трелями.

ДОКТОР. Я задыхаюсь…

ДЕПУТАТ (Сестре). Да подключите же его к аппарату искусственной вентиляции легких!

СЕСТРА. Это переходит всякие границы! Одного спасла, другого… Сколько же можно? Вы, кажется, забываете, что у меня другие задачи. Можно сказать, прямо противоположные. В конце концов, это так естественно, если он сейчас умрет. (Рыдает.)

ФУНГИ. Просто они пользуются вашей добротой.

СЕСТРА. Вы должны умирать естественным путем. По моему сценарию – сразу после нашего разговора. Что, прикажете потом вас топором рубить?

ПИСАТЕЛЬ. Вы же сестра милосердия! Ми-ло-сер-дия.

СЕСТРА. Мое милосердие проявляется в том, что дам всем вам спокойно умереть, не прибегая к радикальным средствам. (Укладывает Доктора на кровать и подключает его к аппарату ИВЛ. Все замерли и смотрят. Обращается к Фун-ги.) Ну, расскажите же что-нибудь, что же вы замолчали так не вовремя! Отвлеките всех!

ФУНГИ. Говорят, в советское время жил в Москве народный мастер по свистулькам. Герой, между прочим, социалистического труда. Советская власть, поддерживая народные промыслы, подарила знатному свистульщику огромную мастерскую на улице Горького.

ПИСАТЕЛЬ. Способствовало ли это его творческому росту?

ФУНГИ. Это как посмотреть. Поскольку кроме свистулек он не умел делать ничего, в большой мастерской он начал выпускать большие свистульки.

ДЕПУТАТ. И всякий раз бабушка покупала мне на рынке новую свистульку. (Достает из кармана свистульку и свистит.) И мы шли домой по улице с акациями, и всю дорогу я свистел.

ПИСАТЕЛЬ (в ужасе показывает на Доктора). Он тоже… свистит…

Все молча слушают хрипы и свисты Доктора.

ФУНГИ. А я помню день, когда впервые попробовал пиццу. Девочка, которая меня угостила, была моей одноклассницей. Мы зашли к ней после уроков – и ели пиццу.

СЕСТРА. Она сказала, что ей лень было готовить что-то серьезное, что она собрала всё, что у нее было, – и приготовила пиццу. Она повторяла, что очень ленива. Выдумывала, конечно. Ей хотелось приготовить для него что-то необычное, и она очень старалась.

ФУНГИ. Мы дружили с ней до окончания школы. И она всегда угощала меня пиццей. И наши родители думали, что мы будем всю жизнь вместе. А потом она уехала в столицу – и вышла замуж за ювелира.

СЕСТРА. И там она умерла! Она заболела атипичной пневмонией, и ее легкие превратились в стекло.

ФУНГИ. Не думаю, что она кормила его пиццей, потому что это, на мой взгляд, – не еда для ювелиров. И от этого мне чуть легче… (Показывает на Доктора.) Ему, по-моему, тоже…

Доктор жестами дает понять, чтобы отключили аппарат, и Сестра отключает. Доктор приподнимается на кровати. Вытирает набежавшие слезы. Просит воды. Пьет.

ДОКТОР. А я мечтал, что не стану врачом. Потому что в моей семье все – врачи.

СЕСТРА. Были врачами. Сейчас они лежат на Втором городском кладбище, и их профессия, поверьте, не имеет больше никакого значения.

ФУНГИ. Вы же призывали нас говорить только о хорошем?

СЕСТРА. Да, призывала. А что может быть лучше смерти?

ДЕПУТАТ. Врач – это благородно. Вы не пытались полюбить эту профессию?

ДОКТОР. Пытался. Однажды даже пошел на жертву. Незадолго перед выпуском у нас в институте была лекция знаменитого патологоанатома.

Он сказал тогда, что главное, с чем должен бороться врач, – это брезгливость. Перед ним на кафедре стояла моча в мензурке. Он сунул в нее палец, а потом облизал его. И сказал, что тот, кто это повторит, – настоящий врач. И я вышел – и повторил.

ПИСАТЕЛЬ. По-моему, это маленький врачебный подвиг.

ДОКТОР. Но патологоанатом так не считал. Он приобнял меня и сказал: «Да, врач должен быть небрезгливым. Но он должен быть еще и внимательным: я окунул в мензурку один палец, а облизал другой». В аудитории был дикий хохот. И это была моя последняя медицинская жертва.

СЕСТРА. Последняя жертва! Это звучит по-настоящему красиво.

ДОКТОР. Чтобы у окружающих не сложилось впечатления моего полного жизненного фиаско, скажу, что я все-таки был счастлив. Чувство счастья я испытал в поезде, который остановился ночью на станции Конотоп. Я лежал на верхней полке. Издалека раздавались гудки маневровых тепловозов, а две мои соседки вели неторопливый разговор шепотом. И я понял, что мир может быть уютным и тихим. Что его можно любить.

СЕСТРА. Скажите, Писатель, с чем были связаны ваши мечты? И можете ли вы перед смертью сказать, что были счастливы?

ПИСАТЕЛЬ. Мне хотелось найти для мира такое слово, от которого бы он расплакался, и эти слёзы смыли бы всю его грязь. И мне казалось, что я близок к этому слову. Что еще чуть-чуть – и я найду его, и мир обольется слезами над моим вымыслом.

ФУНГИ. Нашли?

ПИСАТЕЛЬ. Не нашел. И перестал писать. То есть, я пишу сценарии для мыльных опер, детективов и ситкомов, но над моими словами никто не плачет.

ДЕПУТАТ. Я думаю, что даже не смеется: после реплик смех там включается автоматически.

ПИСАТЕЛЬ. И в титрах нет моей фамилии, потому что я запретил ее ставить. Но иногда во сне я слышу то золотое слово, которое так и не смог произнести. Очень редко слышу. Но это – минуты настоящего счастья.

ДОКТОР. Если бы нам не предстояло умереть, я бы пошел на курсы фельдшеров.

ФУНГИ. А я бы стал писателем. (Писателю.) Если бы вы знали, как мне понравилось тогда с вами сочинять! Я представил и китайца, и его жену, и чавкающую в башмаках воду. Как вы думаете, я и вправду мог бы стать писателем? Я ведь нигде не учился.

ПИСАТЕЛЬ. Думаю, что да. Потому что писатель – это не тот, кто гладко пишет, а кто живо чувствует. Тот, из кого исходит сила.

СЕСТРА. Прекрасная надгробная надпись! Просто прекрасная.

За окном слышен звук полицейской сирены. Хлопанье дверей автомобилей.

ФУНГИ (глядя в окно). Две машины – полицейская и скорая.

ДЕПУТАТ (Доктору). Срочный вопрос: ключ от черного хода – у кого? (Надевает медицинскую маску.) Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого значения.

В палату рука об руку входят Полицейский и Психиатр (дама). Улыбаясь, пересекают палату по диагонали.

ПСИХИАТР. Добрый день, господа. Как удачно, что мы не опоздали. (Сестре.) Да, Тонечка? (Кладет ладонь на ручку косы.) А острый предмет отдашь? (Медленно вынимает косу из рук Сестры.)

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Здорово, Депутат! (Защелкивает на Депутате наручники.) Когда мне сказали, что сюда поместили депутата, я сразу, блин, понял, что это ты. Сними-ка маску.