Помоги проекту - поделись книгой:
Якубович читал негромко, мечтательно, но была в его певучем голосе какая-то скрытая сила.
— Помните, Герцен писал, — немного смущаясь, заговорил Коста, — что ни римским деспотизмом, ни византийской республикой, ни варварством иноплеменных орд невозможно подавить идею грядущего переворота. Он говорил, правда, что трудно предсказать, где именно эта идея восторжествует, по какую сторону океана, во Франции, или в России, или в Нью-Йорке…
— Дай-то бог, чтобы в России, и как можно скорее! — прервал Коста молодой Якубович и пристально взглянул на своего нового знакомого.
Еще и двух лет не прошло с того дня, как Коста впервые ступил на петербургскую землю, а ему казалось, что миновали с тех пор долгие годы. Оглядываясь на самого себя, каким он был тогда, Коста не мог сдержать ласковой покровительственной улыбки. Ему все вспоминалось нартское сказание о том, как закаляли богатыря Сослана. Положили мальчика на дно оврага, засыпали углями, поставили сто мехов, стали дуть, и угли раскалились докрасна. А потом из ста бурдюков вылили в колоду волчье молоко и бросили туда раскаленного Сослана. Чистым булатом стало тело Сослана, и отныне ни стрелы, ни удары грома не страшны были ему.
Не так ли и здесь, в Петербурге, — в учении, в спорах, в дружбе закалялся его дух? Когда-то Коста был убежден, что сможет один перевернуть мир. И только теперь понял, на какой черный труд он себя обрекает. Может, не придется ему увидеть результаты этого труда, но они будут, непременно будут. Не о мгновенном подвиге мечтал он отныне, а о серьезной и каждодневной работе во имя своего народа.
Даже подвиг народовольцев, перед которыми он по-прежнему преклонялся, вызывал в его душе противоречивые чувства. Он понимал, что надо искать для себя иных путей. Как, где? Он думал об этом днем и ночью, изливал свои сомнения и поиски на бумаге. Еще весной, почти одновременно, начал он писать поэму «Чердак» и пьесу «Поздний рассвет». Сюжет и пьесы и поэмы почти одинаков, и даже герои те же. Коста словно искал — как лучше получится, где можно яснее — в стихах или в прозе — выразить свои мысли?
«Что если он стоит на краю пропасти, где бесцельно гибнут силы нашей молодежи?» — думает Ольга о своем возлюбленном — Борисе, одном из главных героев пьесы. Она осуждает Бориса за отречение от личного счастья и упрекает: «Я думала, что я как женщина никуда не гожусь, а между тем я вижу, что у меня больше мужества и присутствия духа, чем у тебя…»
Эти слова перекликались с переживаниями героини романа Чернышевского «Что делать?»…
Коста отложил перо и задумался.
Товарищи часто упрекают его за то, что он откровенно подражает русским писателям. Но как ему быть? Нет у него предшественников в родной литературе. Вот и черпает Коста из щедрого и животворного источника, что зовется русской литературой.
Над пьесой сегодня решительно не работалось. Он отложил ее в сторону и стал перелистывать тетрадь с набросками поэмы. Главный герой, все тот же Борис, ищет новых путей борьбы, потому что старые не удовлетворяют его. И вдруг до него доносятся волнующие звуки:
Песня возвращает Бориса к действительности.
Коста листал одну за другой страницы тетради. Некоторые строки и строфы волновали его, другие раздражали. Порой ему хотелось разорвать тетрадь, но он сдерживал себя.
А вот и последняя сцена. Написана пока сыро, попадаются вялые строки, лишние слова. Но где-то в глубине души Коста доволен ею.
По ночному Петербургу Борис возвращается домой после встречи с товарищами на кружке, где кипели горячие споры, где «смело, коротко решался вопрос прогресса и свободы»…
Раздумывая о судьбах родины, Борис обращается к невидимому врагу с гневными словами:
Коста встал из-за стола и прошелся по комнате. «Скоро… — прошептал он. — Но когда же?» И тут же рассердился на себя: «А что ты сделал, чтобы оно скорее наступило, это время?»
— Он умирал в страшных мучениях…
— Просил яду у окружающих…
— За несколько дней до смерти его посетил Мопассан, и он просил у него револьвер.
Коста стоял в толпе, выстроившейся вдоль Загородного проспекта, и напряженно ловил обрывки слухов. Вот уже целый месяц в Петербурге только и разговору было, что о смерти Тургенева. Он скончался 22 августа в Париже, но лишь в половине сентября русское правительство дало разрешение перевезти прах писателя в Россию.
— Французские писатели торжественно, с речами и венками, провожали дорогого собрата в Россию, в последнее путешествие…
Коста обернулся на голос и увидел молодое открытое лицо со светлой вьющейся бородкой. И вокруг были тоже молодые, взволнованные лица.
— Царское правительство боится великих писателей не только при жизни — даже в гробу они ему опасны. Мертвого Пушкина сослали ночью с жандармами из Петербурга в Михайловское…
Кто-то предостерегающе дернул юношу за рукав, но он продолжал, лишь немного понизив голос:
— И вот снова всеми правдами и неправдами в нас пытаются погасить любовь к тому, кто пятьдесят лет служил своему народу прекрасным словом. Гроб задерживают, провозят по ночам мимо городов, не сообщают, когда похороны, посылают строжайшие телеграммы губернаторам о пресечении всяких массовых проявлений скорби. Вы читали, с каким возмущением пишет Стасюлевич о последнем пути Тургенева? — обратился юноша к своему соседу. Тот отрицательно покачал головой. — «Ведь можно подумать, что я везу тело Соловья-разбойника!» Неплохо сказано, а? И конечно, за гробом едет жандарм — «почетный» караул!
Коса хотел подойти поближе, но его оттеснили, а юношу с русой бородкой окружили студенты, и он исчез, словно растворился.
— Городская Дума хотела оказать Тургеневу небывалый почет — похоронить его на счет города. Но градоначальник Грессер опротестовал это решение, — сказал какой-то пожилой господин в пенсне.
— Чшш! Вот он, на коне… — раздался рядом тихий женский голос, и Коста, вытянув голову, увидел гарцующего градоначальника.
— На Волково с утра не пускают, кладбище оцеплено…
Расталкивая толпу, Коста старался пробраться вперед, чтобы встретить похоронную процессию, но удалось ему это лишь на углу Загородного проспекта. Около двухсот делегаций сопровождали гроб Тургенева. Венки и цветы заполонили улицу. Все старания полиции установить строгий порядок оказались тщетными.
Вдруг Коста почувствовал, что кто-то сунул ему в карман какую-то бумагу. Он оглянулся и поймал быстрый взгляд тоненькой девочки в белой блузке с черным галстучком, с подстриженными кудрявыми волосами. Глаза девочки были серьезны и строги и чем-то показались Коста знакомыми. Девочка уже исчезла в толпе, когда он вспомнил: да это же та самая гимназистка, которая приходила в академию позировать студентам! Кажется, Леля ее зовут? Да, да, Леля. Где ж она?..
Но Лели и след простыл.
Коста оглядывался. Мелькнуло в толпе лицо Городецкого, а чуть левее стоял Борисов. Коста попытался пробраться к ним, но его снова оттеснили и поволокли дальше, к воротам кладбища: Однако на кладбище не пустили. Он постоял-постоял, повернулся и пошел домой.
Толпа не расходилась — молчаливая, подавленная. Жандармы, конные и пешие, словно ищейки, шныряли по улице. Коста все время помнил о бумаге, что сунула ему в карман Леля, его так и подмывало немедленно прочесть ее, но он понимал, что на улице этого делать не следует, и свернул в какой-то двор. Тут лицом к лицу он столкнулся с дюжим казаком.
— Чего угодно, молодой человек? Проходите, проходите!
Вступать в пререкания не стоило, слишком дорого это могло обойтись, и потому Коста поспешил уйти. Только дома, при колеблющемся пламени свечи, он прочитал воззвание народовольцев:
«…мы можем громко сказать — кто был Тургенев для нас и для нашего дела. Барин по рождению, аристократ по воспитанию и характеру, «постепеновец» по убеждениям, Тургенев, быть может, бессознательно для самого себя, своим чутким и любящим сердцем сочувствовал и даже любил, служил русской революции, не за красоту слова, не за поэтические и живые описания картин природы, наконец, не за правдивые и неподражаемо талантливые изображения характеров вообще так страстно любит Тургенева лучшая часть нашей молодежи, а за то, что Тургенев был
Второй и третий раз Коста перечитал листовку. Впервые с такой очевидностью он понял, что настоящий художник, куда бы ни забросила его судьба, всегда остается со своим народом, всегда и всюду думает о его нуждах и бедах, помогает ему в борьбе. И с какой-то горькой обидой думал Коста о страданиях осетинского народа, о тяжкой жизни горцев, о власти страшных адатов и обычаев… Обо всем этом никто еще не написал так просто и ясно, как написал о русских крестьянах Тургенев в «Записках охотника».
Вся прокламация умещалась на одной стороне листка. Коста снова бегло просмотрел ее и вдруг перевернул листок. Что это?
«И. С. Тургенев.
Порог. Сон.
Я вижу громадное здание.
В передней стене узкая дверь раскрыта настежь; за дверью — угрюмая мгла. Перед высоким порогом стоит девушка… Русская девушка».
Коста вдруг отчетливо представил себе девушку, что сунула ему эту листовку, — Лелю, кудрявую, коротковолосую, быструю.
«Морозом дышит та непроглядная мгла; и вместе с леденящей струей выносится из глубины здания медлительный глухой голос.
«О ты, что желаешь переступить этот порог, — знаешь ли ты, что тебя ожидает?»
— Знаю, — отвечает девушка.
«Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и самая смерть?»
— Знаю.
«Отчуждение полное, одиночество?»
— Знаю. Я готова. Я перенесу все страдания, все удары.
«Не только от врагов, но и от родных, от друзей?»
— Да… и от них.
«Хорошо. Ты готова на жертву?»
— Да.
«На безымянную жертву? Ты погибнешь — и никто… никто не будет даже знать, чью память почтить!»
Коста отер со лба холодный пот. Ему казалось, что кто-то невидимый задает вопросы и что это он, Коста, стоит перед раскрытой в неизвестность дверью, и это ему принадлежат слова:
— Мне не нужно ни благодарности, ни сожаления. Мне не нужно имени…
«Знаешь ли ты… что ты можешь разувериться в том, чему веришь теперь, можешь понять, что обманулась и даром погубила свою молодую жизнь?»
— Знаю и это. И все-таки хочу войти…
Коста не заметил, как вслух произнес эти слова. Вздрогнув от звука собственного голоса, он повторил:
— Знаю и это. И все-таки хочу войти…
Осень в том году была ранней. Ледяной ветер метался по городу. В кабинете президента Академии художеств топили жарко, дров не жалели.
Шло заседание совета. Под огромными полотнами итальянских мастеров, в тяжелых кожаных креслах разместились профессора — все подтянуты, торжественны, в парадных мундирах. И только Павел Петрович Чистяков как обычно явился в скромном штатском костюме. Впрочем, он не был членом совета и потому мог позволить себе эту вольность.
Огромный дубовый стол под зеленым сукном был завален личными делами воспитанников академии.
— Итак, господа, — торжественно провозгласил конференц-секретарь Исаев, ревностный блюститель жандармского режима в академии, — итак, за последние два года мы выполнили повеление его императорского двора…
— Ближе к сути дела, господин конференц-секретарь! — раздался спокойный голос Чистякова, который, сидя в углу, перелистывал какой-то журнал.
Исаев метнул на него негодующий взгляд и продолжал:
— Я всегда считал своей обязанностью поддерживать мнение моего начальника и исполнять буквально его приказания, хотя бы то и другое было противно моим убеждениям. Что бы я ни думал… я буду всегда поддерживать официальное направление. Итак, господа, мы избавили академию от неблагонадежных — это первое. Затем мы закрыли двери для молодежи сомнительного происхождения и для тех, кто не окончил гимназии. Это — второе. И, наконец, третье: в стенах академии не осталось ни одного женатого воспитанника, женатых и впредь мы не станем принимать.
Послышался суховатый, едкий смешок Чистякова, однако Исаев сделал вид, что ничего не заметил, и заговорил громче:
— Отныне категорически отвергаются прошения о приеме в академию лиц слабого пола. Я имею в виду женщин, господа! А для девиц, которые уже учатся в академии по протекциям высокопоставленных лиц, установлены особые часы занятий, дабы не общались… Это — четвертое. Но главное, чего мы добились, усердными нашими трудами, — это то, досточтимые господа, что воля его величества выполняется нами неукоснительно… Ровно два года назад мы получили высочайшее повеление очистить академию… Предлагаю просмотреть личные дела воспитанников, за которыми замечено… — Исаев красноречиво взглянул на стол, заваленный папками. — Надеюсь, вы меня поняли? — И с презрительной гримасой на холеном лице он взял со стола первое попавшееся дело…
— Вот, господа, к примеру, Хетагуров Константин… — тут конференц-секретарь насмешливо глянул на Чистякова. — В чьем классе он пребывает?
— Кто, кто? А-а! Хетагуров! — словно проснулся ректор академии Иордан, глухой, полуслепой старик, которому давно уже все было безразлично.
— Хетагуров — мой ученик, — не поднимая глаз на Исаева, холодно сообщил Чистяков, хотя внутренне насторожился.
— Так вот, милостивый государь Павел Петрович, — подчеркнуто вежливо проговорил Исаев, листая дело. — Характеристика о благонадежности отсутствует. Игнорировали непременное требование президента. А ведь какое время мы переживаем, господа! Нельзя-с так!
— На это есть инспектор, господин конференц-секретарь! — заметил Чистяков. — Мое дело обучать, а ваше — проверять…
Поделиться книгой: