Истоки. Авансы и долги

В 1930 г. выходит книжка Ю. Бердичевского «Учет и планирование производительности труда» с предисловием будущего академика С. Струмилина. Автор, начальник планового отдела крупного машиностроительного завода в Одессе, знаком с последствиями недостоверного учета не понаслышке. Производительность труда на заводе, если считать общепринятым способом, по его свидетельству, поднялась за год на 90 %. А если исключить рост цен — на 10 %. Автора смущает «недостаточная доказательность и технико-экономическая обоснованность всех расчетов. Берем ли мы установление задания роста производительности труда для отдельного предприятия, берем ли то же для группы предприятий, для объединения, отрасли и т. д., мы одинаково остаемся на почве плавания и гадания. В остальной же промышленности в вопросах планирования производительности труда царят туман, ориентировки, фантазии». Годом позже ответственный работник Союзсельмаша Ехович приводит в газете «Экономическая жизнь» поразительный расчет: в стоимостном выражении объем производства в отрасли возрос с 1913 г. в 9 раз, а количество отработанных человеко-часов — лишь в 2 раза. Как это могло быть? Если учесть низкую в ту пору квалификацию работников (вчерашних крестьян), плохое питание, нехватку оборудования, то вряд ли за час труда производилось больше продукции, чем в старой России.

Центральное управление дорожного транспорта сообщает о работе отрасли в 1930 г.: «Сколько фактически перевезено — точно неизвестно… Надо признать со всей откровенностью, что мы не знаем, каким хозяйством мы руководим». А ведь отчеты о грузообороте исправно публиковались, только, как видим, им не верят сами авторы.

С безобразиями в статистике тогда в сущности некому было бороться. В начале 1929 г. ликвидируется ЦСУ СССР, взамен создается отдел в Госплане. Статистиков подчиняют плановикам, чтобы не вольничали. Но жизнь не обманешь. Вот уже не только стоимостным, а и натуральным показателям нельзя верить. В колхозах и совхозах собранным зерном нередко считается… запланированная цифра, в лучшем случае — так называемый биологический урожай. Мы еще застали такой способ измерения: подходит к полю учетчик, бросает наугад кепку и, куда она упадет, там вымеряет квадратный метр, собирает колоски, взвешивает зерно в них — вот и урожай. А сколько окажется в амбаре — это уже ваша забота, сдавать государству будете все равно по биологическому урожаю. Метод был введен в первой пятилетке.

Отчет в натуре стал недостоверным и в промышленности. На Ленинградском металлическом заводе в выпуск зачли брак и некомплектные изделия. Рост производства получился изумительный. А со строек электростанций тем часом шли отчаянные телеграммы: паровые турбины негодны. Проверка показала, что реальный выпуск турбин в 4 раза меньше отчетного.

Развал статистики негативно повлиял на экономику. На исходе 1931 г. принимаются спешные меры. Создается Центральное управление народнохозяйственного учета (ЦУНХУ). Оно, правда, входит еще в состав Госплана, но с известной автономией. В центре и на местах новый орган подбирает кадры. Часть их — молодые специалисты. Впоследствии многие из них станут известными учеными — Я. Кваша, С. Хейнман и другие.

Во главе ЦУНХУ стал В. Осинский. О нем надо сказать особо: руководителя такого масштаба статистическая служба больше уже не имела. Сам Ленин назвал Осинского громадной силой. Экономические науки Валериан Валерианович начал постигать в России, но как профессиональный революционер вынужден был эмигрировать. Учился в лучших университетах Европы. В фильме «Выборгская сторона» кладовыми Государственного банка, помнится, умело распоряжается рабочий Максим. Действительность была несколько иной. Сложнейшую задачу овладения денежной и банковской системой партия поручила первоклассному экономисту Осинскому. Главному комиссару банка было в ту пору 30 лет. В декабре 1917 г. Осинский — руководитель Высшего совета народного хозяйства, экономического штаба страны. Заместитель наркома земледелия, управляющий ЦСУ СССР, полпред в Швеции, заместитель председателя ВСНХ — вот некоторые вехи его неспокойной жизни. В середине 20-х годов он директор Института мировой экономики, существующего и поныне.

Вновь возглавив статистическую службу, Осинский объявил войну искажениям информации. При нем снова стал выходить статистический журнал «Народное хозяйство СССР» (прежний журнал «Вестник статистики» был закрыт в 1929 г. одновременно с ликвидацией ЦСУ). В первом же номере руководитель ЦУНХУ пишет: «Борьба за верную цифру становится… основным лозунгом переживаемого периода в области учета… Мы выступаем в поход… «за верную цифру»».

Слова-то какие — борьба, поход. Будто на войне. Это и была война — с победами и поражениями, с немалыми жертвами.

Элементарный порядок в цифрах новое руководство стало наводить незамедлительно. 8 января 1932 г. было принято решение об уголовной ответственности за предоставление неверных сведений о выполнении планов. Несколькими днями позже Совет Труда и Обороны издает постановление «О порядке исчисления себестоимости промышленной продукции». Заметьте: высшие органы государственного управления непосредственно занимаются проблемами статистики, чего давно не бывало.

Качество экономической информации заметно улучшилось — столь грубых искажений, как в 1930–1931 гг., уже не допускали. Благодарная экономика отреагировала на эти меры: 2-я пятилетка была много удачнее первой (чему, безусловно, способствовали и другие управленческие новшества).

При В. Осинском ЦУНХУ снова стали исчислять продукцию строительства в неизменных ценах. Прошла перепись оборудования. Нет, чудес Осинский не совершил. Для коренных перемен в статистике нужны были усилия гораздо более влиятельных органов, чем ЦУНХУ. Да и времени у него было немного. В 1935 г. его без всяких объяснений сняли с должности. Через два года были арестованы почти все его ближайшие сотрудники. Те, кто выживет, до конца дней своих будут вспоминать о работе под началом Осинского как о лучших годах жизни.

Качество информации упало сразу и надолго. Экономисты, кто посмелее, продолжают настаивать: надо считать продукцию в неизменных ценах, а для этого требуются индексы цен, т. е. цифры их ежегодных изменений (тогда легко будет установить и истинные размеры производства). Идея превосходная, только вот индексы некому считать — статистика оптовых цен ликвидирована еще в 20-е годы.

…В июле 1948 г. выходит Постановление Совета Министров СССР о реформе оптовых цен и ликвидации государственных дотаций предприятиям. Этот документ упоминают все историки нашей экономики, однако один его пункт старательно обходят молчанием. Постановление обязывает перейти к исчислению объемов продукции и производительности труда с учетом индексов цен. Вроде бы победа, искажениям информации конец. Но считать индексы по-прежнему некому.

Минуло еще 8 лет. В академическом Институте экономики проходит конференция по измерению производительности труда. Огромное впечатление производит здесь выступление Я. Герчука. Это имя уже называлось — Я. Герчук в конце 20-х продолжал рассчитывать реальные индексы физического объема продукции, когда другие прекратили столь непопулярное дело. Будучи отстранен от статистики, Герчук работал на предприятии далеко от Москвы и каждодневно сталкивался с последствиями «липы». «Складывается впечатление, — интеллигентно начал он на совещании, — что вся наша промышленная статистика в вопросах учета производства и производительности труда переживает глубокий кризис… Никакой пользы от этой статистики… нет, быть не может, и нигде для этих целей статистический учет валовой и чистой продукции не используется и не может быть использован».

Я. Кваша, один из учеников В. Осинского, здесь же предлагает способ коренного улучшения статистики — на народнохозяйственном уровне вернуться к исчислению индексов физического объема, а на уровне предприятий строже контролировать цены.

После совещания в ЦСУ СССР создают наконец отдел статистики оптовых цен. Но победа снова ускользает. Сотрудники нового отдела облегчили себе жизнь: они стали учитывать изменения цен только на те товары, на которые цены и без того стабильны. Получалось, что искаженной информации нет, все идет как надо. А в жизни оптовые цены на новую продукцию продолжали, конечно, расти, что по-прежнему искажало все отчеты и экономические расчеты.

Лишь в последние полтора-два года обозначились перемены к лучшему и в статистике.

4

Рассказывают, что профессор, у которого учился медицине будущий знаменитый писатель Конан Дойл, умел поставить диагноз, внимательно посмотрев на пациента. «Что с этим человеком, сэр? — вопрошал он дрожащего студента. — Посмотрите-ка на него получше! Нет! Не прикасайтесь к нему. Пользуйтесь глазами, сэр! Да, пользуйтесь глазами, действуйте мозгом!»

Так и специалист, долгие годы изучающий экономику, обнаруживает подозрительную цифру, едва глянув на нее. Если расход материалов на единицу продукции постоянно снижается на 2–3 % в год, знаток немедленно насторожится: таких чудес в мировой экономике на протяжении длительных периодов не зарегистрировано. Производство продукции и парк оборудования, а еще лучше его мощность, связаны между собой намертво. Допустим: за пятилетие мощность поднялась в 1,5 раза. Больший рост выпуска продукции маловероятен. Скорее всего он будет значительно меньшим — ведь для новых станков надо еще найти работников, обучить их. Дело нескорое. Этот способ счета основательно разработал экономист В. Фальцман, а недавно опубликовал и результаты исследований: производительность оборудования, измеренная по суммарной энергетической мощности, растет примерно в 2,7 раза медленнее, нежели стоимость техники. Это значит, что в 2,7 раза завышены отчетные темпы развития машиностроения, измеряемые в рублях.

Синхронность характерна для многих экономических явлений. Нагляднее всего она в соотношениях смежных отраслей. Надо быть очень большим оптимистом, чтобы поверить, будто машиностроение удвоило производство, если выпуск готового металла возрос, к примеру, на 20 %. Текстильная и швейная промышленность, нефтедобывающая и нефтеперерабатывающая, индустрия строительных материалов и строительство столь нерасторжимы, что по развитию одной отрасли нетрудно исчислить истинный темп в другой.

Есть довольно строгие зависимости и более общего свойства. Не прибегая к стоимостным измерителям, казалось бы, немыслимо определить рост всего общественного продукта. Сотни отраслей, миллионы видов изделий — как все это привести к общему знаменателю? Однако у всех продуктов есть общее: на их выпуск затрачена энергия. Мировой опыт учит, что увеличение расхода энергии и прибавки общественного продукта обычно идут примерно с равной скоростью. Выявите, как увеличивается потребление топливно-энергетических ресурсов (здесь статистика достоверна, все ресурсы сведены к натуральному измерителю — тонне стандартного угля), — и можете быть уверены: одновременно вы определили рост всего общественного продукта. Ваша цифра будет близка к истине, но очень и очень далека от той, которая стоит в статистических справочниках…

Любой процесс характеризуется в экономике не одним, а несколькими показателями. Допустим, мы желаем знать, как меняется использование основных производственных фондов (оборудования, зданий, коммуникаций и т. п.). Для этого есть не менее пяти измерителей. Во-первых, фондоотдача, т. е. годовой съем продукции в копейках с каждого рубля стоимости фондов; во-вторых, рентабельность, или годовая прибыль в копейках в расчете на тот же рубль; в-третьих, коэффициент сменности оборудования; в-четвертых, использование мощности моторов; в-пятых, величина простоев. Коль скоро все они говорят об одном, то и говорить должны бы одинаково. А если по-разному? Что же это, спрашивается, за зверь, у которого от головы до хвоста пять метров, а от хвоста до головы десять? Грамотный экономист в нашем случае не поверит цифрам фондоотдачи и рентабельности (игра цен!) и вникнет в три остальных измерителя.

К поискам истины можно подойти и с другого конца. «Липу» фабрикуют не из спортивного интереса. От нее ждут пользы — почета, премий. Статистических показателей много, но значение их для руководителя предприятия различно. От одних ему ни жарко ни холодно. Для чего, скажем, искажать отчет о потреблении электроэнергии? До недавних пор за этот показатель никто не спрашивал, да и теперь спрос невелик. Ищите измерители «нейтральные», считайте по ним — и вы будете близки к цели. Однако, если тот же показатель стал директивным, ему опять мало веры.

Различны и наказания за вранье. За прямые приписки судят. Пусть и не часто, но руководитель знает, что судить могут. И на такое дело он пойдет разве что с отчаяния. А если поднять цены? Состава преступления в том нет, ни один суд не примет дело к рассмотрению. Таких искажений информации наверняка в десятки раз больше, чем прямых приписок.

У дутой цифры много защитников. Опорочить расчеты, опровергающие ее, есть кому, да это и несложно. Идеальных оценок не бывает, у каждой есть свои изъяны. Вы рассчитали темпы роста по прибавкам ключевых видов продукции в натуре? А изменение качества изделий вы учли? Что с того, что выпуск металлорежущих станков за год сократился? Зато каждый станок стал производительнее, и в итоге объем продукции все-таки возрос, а не упал. Вы исчислили динамику развития машиностроения по расходу металла? А экономию металла на каждое изделие приняли во внимание?

Нельзя сказать, что подобные возражения вовсе не основательны. Как тут быть? Всего лучше рассчитывать каждый показатель несколькими способами, и, если все они дают близкий результат, значит, в цифрах порядок.

Здесь уместно рассказать немножко о себе. Один из нас, соавторов, — журналист, специализируется по экономике. Однажды газетчик встретился с теперешним своим соавтором, ученым из Новосибирска. Оказалось, что тот добрый десяток лет только и занимается поисками методов экономического анализа. Для исчисления темпов развития промышленности он разработал шесть способов счета, для строительства — три, для измерения динамики национального дохода — тоже три метода и т. д. Считал по-разному, а выходило одно — разброс результатов был поразительно мал. Мы сличили наши выводы и отдали решительное предпочтение более сложным, но и более точным методикам ученого (частично они изложены в научных журналах). С тех пор мы обмениваемся информацией и время от времени пишем вместе.

Читающую публику больше интересуют не тонкости счета, а сама достоверная цифра. О чем она говорит? Меняет ли она коренным образом представление о развитии отечественной экономики? А пожалуй что и нет. Вернее будет сказать, что добытая нами информация приводит эти представления в согласие со здравым смыслом и жизненным опытом. Без всякой статистики любой скажет: живем мы многократно богаче, чем до войны, — лучше одеваемся, лучше питаемся, владеем вещами, о которых наши деды и отцы не могли мечтать, большинство семей имеют отдельные квартиры. Если бы с помощью какой-то «машины времени» работник 30-х годов заглянул в обычную сегодняшнюю семью, он, наверное, подумал бы: лучшего не надо, а кто недоволен, тот с жиру бесится. Мы так, конечно, не думаем. Цифры лишь подтвердили эти ощущения. Национальный доход, рассчитанный по нашей методике, возрос с 1928 по 1985 г. в 6–7 раз. Это по любой оценке успех выдающийся — не много в мире стран, которые могут похвастаться такими темпами. Но с другой стороны, увеличение дохода за этот период и не 86-ти кратное, как свидетельствует официальная статистика. Это опять-таки согласуется со здравым смыслом: будь отчетная цифра верна, мы давно занимали бы первое место в мире по уровню жизни.

Но если темпы развития даже после корректировки цифр в общем-то достаточно хороши (особенно за длительный период), то способы, которыми достигнут результат, устраивают нас меньше. Долго мы брали в экономике, так сказать, не умением, а числом, точнее, непомерным расходом ресурсов. Общепринятая статистика этого не улавливает, что ставит ее в довольно-таки странное положение. В самом деле, кругом толкуют о крутом повороте к эффективности — хозяйствовать так, как прежде, нельзя: при тех же ресурсах надо получать больше продукции. Если же обратиться к опубликованным статистическим показателям, то получается, что и раньше наше народное хозяйство развивалось на интенсивной основе: стремительно росла производительность труда, все время снижалась материалоемкость продукции, даже фондоотдача в не столь уж далеком прошлом поднималась. Тогда зачем перестройка? От добра добра не ищут…

А вот наши оценки подтверждают абсолютную необходимость перемен. Почти во все периоды потребление материальных ресурсов и основных производственных фондов увеличивалось быстрее, нежели национальный доход. С 1928 по 1985 г. материалоемкость общественного продукта возросла в 1,6 раза, фондоотдача снизилась примерно на 30 %. Относительно скромно (в 3,6 раза) поднялась производительность общественного труда.

Так работать можно было лишь при обилии ресурсов. Сильная сторона нашего хозяйственного механизма в том, что он позволял мобилизовать ресурсы для достижения важнейших целей — скажем, для ускоренной индустриализации, победы в войне. Но и в прошлом экстенсивный способ развития обходился недешево. Целые десятилетия уровень жизни падал и лишь в 50-х годах стал расти.

В целом прошлый опыт — плохой помощник на крутом повороте к эффективности. И все-таки имеет смысл попристальнее взглянуть на некоторые периоды минувшего. Ведь если тот или иной период считается благополучным, всегда есть искушение повторить и методы, которые однажды принесли уже прекрасные результаты.

Принято считать, что в довоенный период темпы развития были исключительно высокими. Действительно, построено множество предприятий, появились новые отрасли, произошли глубокие структурные сдвиги в экономике. Однако прогресс ограничился в основном тяжелой промышленностью, строительством и транспортом. Аграрный же сектор экономики переживал застой (как известно, по сбору зерна и поголовью скота уровень 1929 г. был достигнут и превзойден только в 50-е годы. За 1929–1941 гг. национальный доход возрос в 1,5 раза. Темп отнюдь не рекордный. В 1930-е годы наблюдалось наибольшее за всю нашу историю повышение материалоемкости продукции и снижение фондоотдачи.

По-настоящему быстро народное хозяйство развивалось в 50-е годы. Этот период, по нашим оценкам, выглядит самым успешным для экономики. Темп роста превзошел тогда прежние достижения. Но суть не в одних темпах. Всего важнее то обстоятельство, что впервые рост был достигнут не только за счет увеличения ресурсов, но и благодаря лучшему их использованию. Производительность труда поднялась на 62 % (это почти 5 % в год!), фондоотдача — на 17, материалоемкость снизилась на 5 %. Достаточно гармонично развивались все отрасли — не одна тяжелая промышленность, но и производство потребительских товаров, сельское хозяйство, жилищное строительство.

Впечатляющи успехи в кредитно-денежной сфере. Была обеспечена товарно-денежная сбалансированность, казавшаяся дотоле недостижимой. Если с 1928 по 1950 г. розничные и оптовые цены выросли примерно в 12 раз, то в 1951–1956 гг. розничные цены снизились, а оптовые стабилизировались. Во второй половине 50-х произошел лишь небольшой рост цен.

Как видим, то, к чему мы сегодня стремимся, однажды уже было сделано — экономика изрядное время работала эффективно. Поэтому важно выявить истоки успеха, отделить преходящие факторы от уроков, пригодных и поныне.

В народное хозяйство пришли миллионы демобилизованных воинов. Будущие исследователи, несомненно, укажут также, что в те годы качественно изменился и уровень руководящих кадров. Ведь еще в 1946 г. многие директора предприятий имели среднее, а то и начальное образование. Спустя всего несколько лет это стало уже редкостью. Заметно улучшилось планирование, и в результате за срывы заданий стало возможным спрашивать. Все так. Но мы хотя бы в порядке гипотезы рискнем указать еще на один фактор, на наш взгляд, определяющий.

Именно в 50-е годы был решительно отвергнут культ личности, подукрепилась социалистическая демократия. Человек действительно почувствовал себя не инструментом для исполнения планов и предначертаний, но творцом, хозяином страны. На крутом повороте истории мы как-то вмиг осознали, что, по слову поэта А. Твардовского, «сами люди, а не боги смотреть обязаны вперед». И еще. Впервые советский народ по-настоящему вкусил плоды возросшего за десятилетия экономического потенциала. Достаток приятен не только сам по себе. Как подметил тот же А. Твардовский, «народ добрее, с самим собою мягче стал». Поубавилось горькой той надсады, что от больших очередей. А доброе расположение духа — в труде вещь не последняя.

Но успехи 50-х годов, глубоко не проанализированные, породили представление, будто грядущее безоблачно, высокие скорости развития гарантированы. В этой атмосфере появились поспешные, основательно не подкрепленные лозунги: «Догнать и перегнать США к 1980 г.!», «Нынешнее поколение будет жить при коммунизме!» Однако уже к концу десятилетия темпы роста стали падать. Этот процесс продолжался до 1983 г. Обычно появление негативных тенденций в экономике датируют серединой 70-х годов. По нашим оценкам, это произошло полутора десятилетиями раньше. Определить точную дату полезно не только ради исторической правды. Установить начало спада принципиально важно еще и вот для чего. Многие исследователи считают особо успешным период 1966–1970 гг. — пятилетку экономической реформы, ставившей целью расширить самостоятельность предприятий, ввести полный хозрасчет. Официальные данные демонстрируют ускорение темпов, резкое повышение эффективности. Если это так, то вывод очевиден: надо повторить реформу — результат не замедлит сказаться.

Беда, однако, в том, что в ту пору не было ни ускорения, ни эффективности. По нашим расчетам, ключевые показатели ухудшились тогда даже сравнительно с первой половиной 60-х, не говоря уже о 50-х годах. Национальный доход увеличился на 22 % против 24 за предреформенное пятилетие, производительность труда — на 17 % против 19 и т. д. Хуже стали использоваться основные производственные фонды, возросла материалоемкость. Особенно быстро ухудшались показатели в машиностроении, а ведь ситуация в этой ключевой отрасли предопределяет успех или неудачу следующей пятилетки.

Отлично понимаем, что эти расчеты дают противникам радикальных реформ козырь в руки: мол, попробовали и обожглись. Но истина должна быть установлена независимо от того, как ее можно использовать. Во всяком случае, мы не намерены уподобляться нашим оппонентам, которые готовы принять на веру любую цифру, лишь бы она подтверждала их идеи о переменах в хозяйственном механизме.

По глубочайшему нашему убеждению, удачи и быть не могло, поскольку реформа проводилась непоследовательно. Не была счастливой уже сама мысль расширять права предприятий и одновременно воссоздавать взамен совнархозов министерства как органы для чисто административного, приказного управления производством.

Более того, в самом пореформенном механизме таился один опасный ген. Оптовые цены на продукцию по-прежнему устанавливались в директивном порядке. Между тем предприятия стали работать от прибыли. А ее можно получить как за счет снижения себестоимости, так и путем завышения цен. Добавочный стимул к такому завышению сработал безотказно: неучтенный скрытый рост оптовых цен, к примеру, на продукцию машиностроения достиг в пореформенной пятилетке 33 против 18 % в предшествующем пятилетии. (Вот, кстати, откуда взялись красивые показатели эффекта реформы.) Никакой контроль сверху не помогал, а единственно всемогущий контролер — его величество покупатель был напрочь устранен от установления цен. В итоге реформа скорее разладила старый хозяйственный механизм, чем создала новый.

С товарно-денежными отношениями, с законом стоимости шутки плохи. Не тот экономист является товарником, кто признает деньги, платный кредит, самоокупаемость. Эти слова теперь все уважают. Товарник тот, кто настаивает на определении оптовой цены с учетом голоса покупателя, кто почитает закон стоимости в полном объеме, а не усеченным, преобразованным или еще как-то выхолощенным.

Вряд ли вам доводилось слышать такое рассуждение: «Не тот нынче стал закон всемирного тяготения, ох не тот. В ньютоновские-то времена… Ну, бывало, и созорничает по молодости лет — яблоком или чем покрепче приласкает по голове, не без того. Но ведь планетами управлял! Теперь куда ему до прежнего — постарел, одряхлел». Все понимают — шутка. Но закон стоимости тоже объективен, от нашей воли независим. К нему можно лишь подладиться, но отнюдь не преобразовать или свести на положение углового жильца. Опыт 60-х годов отменно продемонстрировал, чем опасны такие упражнения.

Экономические процессы, раз начавшись, приобретают инерцию движения. В 60-е годы темпы роста падали, но оставались еще довольно высокими: за все десятилетие национальный доход прирос на 17, в 10-й — на 5 %, а в первые годы 11-й произошло уже абсолютное его падение, и только памятные всем нам энергичные меры несколько выправили положение: в целом за минувшее пятилетие прибавка Дохода составила 3 %, что меньше прироста населения.

Где корни этого явления? Каждому ясно, что правильный диагноз — предпосылка успешного лечения. Но относительно диагноза в экономистах согласия нет, и со временем мнения расходятся все больше.

5

Вспоминается случай, когда на одной из дискуссий в небольшой аудитории экономистов зашла речь об отдаче капитальных вложений. С младых ногтей мы привыкли думать, что наша страна строит больше всех в мире. Сейчас приоритет теряем. Расходуем до 200 млрд. руб. в год, а вводим новых мощностей все меньше и меньше. Что же, строить разучились?

Собственно, объяснение было под рукой, его сотни раз приводили в печати. За природными ресурсами приходится идти в гиблые, необжитые края, где все надо начинать с нуля. Дешево там не построишь, значит, на другие нужды средств остается меньше. Возьмите сибирскую нефть…

Когда прозвучал этот аргумент, один из нас, соавторов, осторожно высказал сомнение. А поскольку мы давно понимаем друг друга с полуслова, другой на лету подхватил мысль.

Упрекать нефтяников в чрезмерных тратах, начали мы, неблагородно. Заглянем в справочник «Внешняя торговля СССР в 1984 г.». Из 74 млрд. руб. годовой экспортной выручки 38 млрд. (больше половины) получено за нефть и газ, в том числе 31 млрд. за нефть. Не будь этих денег, как страна покупала бы технику, хлеб, одежду, сахар? В 70-е годы ситуация была как раз благоприятной для нашего экономического развития. Исключительно благоприятной. Добыча нефти увеличилась фантастически, цены на нее на мировом рынке круто шли вверх. Такого стечения обстоятельств, вероятно, больше уже не будет. Объективные трудности начинаются только теперь — добыча нефти стабилизировалась, увеличивать ее экспорт вряд ли удастся, а цены на мировом рынке упали в 3 раза. И, скажем, за тонну зерна сегодня надо отдавать 3 т нефти, хотя недавно меняли практически тонну на тонну. А покупная техника? В 1984 г. ее приобрели на 24 млрд. руб. Это главная статья нашего импорта. Учтем, что не в пример нефти техника на мировом рынке дорожает.

Но неужели все-таки капитальные затраты в расчете на тонну добытой нефти в Сибири выше, чем в старых районах? Здравый смысл подсказывает: что-то тут не так. Еще на нашей памяти как отдаленная цель выдвигалась задача довести добычу нефти до 60 млн. т — тогда, мол, страна будет застрахована от всех и всяческих неожиданностей. Ныне с газовым конденсатом добываем в 10 раз больше. В 70-е годы только прибавка превысила 250 млн. т. Ресурсов всей страны вряд ли хватило бы, если б капитальные вложения на каждую тонну прибавки еще и поднялись. Наконец, именно в 70-е годы произошла перестройка топливного баланса с угля на нефть и газ. А любому известно, развивать нефтяную и газовую промышленность выгоднее, нежели угольную: тонна условного топлива обходится дешевле как по капитальным, так и по текущим затратам.

Эти общие соображения мы проверили потом расчетами. Все подтвердилось. Топливная промышленность, главная из сырьевых отраслей, действовала в 70-х годах весьма эффективно. Рост же себестоимости и капиталоемкости топлива — одна видимость. Просто в отрасли дорожали основные фонды, прежде всего оборудование. Поставляя технику по непомерным ценам, машиностроители записывали себе в актив прибыль, которую в конечном счете следовало бы поставить в заслугу нефтяникам и газовикам.

Вообще объяснять затруднения в экономике исчерпанием доступных природных ресурсов, плохим климатом новых регионов — занятие, может быть, и утешительное, но бесперспективное. Надо хозяйствовать с теми ресурсами, в том климате, какие есть.

В чем же тогда истинные причины застоя? На сей счет есть две точки зрения, сильно отличающиеся одна от другой. Большинство экономистов видят корень зла в снижении эффективности общественного производства, в расточительном расходовании трудовых, материальных, финансовых и иных ресурсов. Правда, объясняется это явление по-разному: беспорядком на производстве, неудовлетворительным планированием, устаревшим хозяйственным механизмом и т. п. Другие мыслители (их меньшинство) полагают, что нынешние трудности возникли вследствие затухания инвестиционного процесса в стране. Наиболее полно и последовательно эту позицию обосновали новосибирские ученые К. Вальтух и Б. «Лавровский. Проследим за ходом их рассуждений в вольном, так сказать, пересказе.

От пятилетки к пятилетке сокращаются реальные вводы новых мощностей. А поскольку основные производственные фонды изрядно устарели, их приходится списывать. Идет также скрытое уменьшение фондов: старое оборудование вроде бы действует, но должной отдачи не приносит. Мы подошли к такому рубежу, когда вводы едва-едва покрывают явное и скрытое выбытие мощностей, и в ряде отраслей перешагнули за этот рубеж. «Итак, реальный рост мощностей… сокращается, а их реальное выбытие… быстро растет, — пишут ученые. — Оба процесса в качестве объективного следствия имеют известные сокращения приростов мощностей и — далее — продукции, включая даже ее абсолютное сокращение»[10]. Вы можете включать наилучший хозяйственный механизм, наводить дисциплину и порядок. Польза, конечно, будет, но за всем тем планы просто не на чем выполнять. Так авторы, правда, не пишут, но это само собой подразумевается. Где же выход? По мнению ученых, на действующих мощностях ощутимых приростов производства не достигнешь — они уже перегружены. «Чтобы получить дополнительную продукцию в стратегически значимых масштабах, — заключают исследователи, — нужен массовый рост производственных мощностей…»

Но массовый рост — это и есть экстенсивное развитие экономики, от чего нужно бы уходить.

Кстати, заметим, что конкурирующие теории опираются на разную информацию. Те, кто считает, что для решения задачи достаточно инстенсификации, используют общепринятую динамику стоимостных показателей. К. Вальтуха и Б. Лавровского она не устраивает (и тут мы с ними согласны). Они строят свою теорию на данных о производстве продукции в натуральном выражении и вводе мощностей опять-таки в натуре. Так проблема, по видимости информационная, перерастает в главный вопрос экономической политики.

Старение основных фондов, сокращение ввода мощностей — факт бесспорный. Под влиянием его в головах некоторых экономистов вызревает мысль о проведении хозяйственного маневра, в чем-то подобного ускоренной индустриализации в 30-х годах. Национальный доход, т. е. вся новая стоимость, созданная в материальном производстве за год, делится, как известно, на две неравные части: большая идет на потребление, меньшая — на накопление. Из меньшей доли и финансируется строительство. Так вот, предлагается резко увеличить эту долю хотя бы и ценой абсолютного сокращения фондов потребления. Тогда удастся обновить и умножить производственный потенциал и тем самым придать новый динамизм нашей экономике. А лет, скажем, через 10–15 можно будет опять повышать жизненный уровень населения, подобно тому как это сделали в 50-х годах. В экономических публикациях мы встретили даже конкретные расчеты такого маневра: называется цифра удвоения производственных капиталовложений.

Замысел не из легких. Между 30-ми и 80-ми годами слишком велики различия, чтобы рассчитывать на повторение успеха. На первом этапе социалистического строительства, в условиях капиталистического окружения, временные жертвы были объяснимы. Как оправдать сходный курс сегодня?

В 30-е годы страна располагала громадными трудовыми ресурсами, которые не очень трудно было переместить — из сельского хозяйства в промышленность, на транспорт, в строительство. Сегодня этого резерва нет. Удастся ли при таком ограничении круто поднять производство в машиностроении, строительстве, в других отраслях инвестиционного комплекса, где уже занято более 20 млн. человек? А если удастся, то как укомплектовать людьми множество новых мощностей, когда и старые-то простаивают из-за нехватки рабочих? Не получим ли мы бездействующие предприятия, созданные напряжением всех сил?

Разумеется, сторонники «второй индустриализации» возразят: новые мощности, технически совершенные, станут сберегать труд и все другие ресурсы. Теоретически справедливо, но на практике такие намерения пока плохо реализуются.

Есть еще одно ограничение для маневра. Мы узнали о нем, пересчитывая показатели развития экономики новыми методами. Капиталовложения финансируются в основном из прибыли. В текущих ценах прибыль растет довольно быстро. Иное дело, если мы возьмем цены неизменные. Не хотелось бы утомлять читателя расчетами — они достаточно сложны. Дадим сразу выводы. Абсолютная сумма прибыли по народному хозяйству в неизменных ценах увеличивалась до 1965 г., а затем стала таять и к середине 80-х сошла на нет. Дефицит до недавних пор покрывался доходами от внешней торговли, но, как уже сказано, этот источник теперь начинает иссякать. За счет чего, спрашивается, проводить «вторую индустриализацию»? Да и нужна ли она? Правда ли, что развитие экономики уперлось в проблему основных производственных фондов?

Истина всегда конкретна. Скромные средние величины прироста мощностей складываются из весьма приличных вводов в одних отраслях и мизерных в других. В народном хозяйстве возникают «узкие места». Они-то и лимитируют развитие экономики. Чтобы выявить их, мы проанализировали реальную динамику и использование основных фондов по отдельным отраслям. Выводы получились неожиданными — в ряде случаев они противоположны устоявшимся представлениям.

Возьмем для примера черную металлургию — отрасль поистине базовую. Вроде бы она не обойдена вниманием. В прошлой пятилетке металлурги получили в 3,5 раза больше капиталовложений, нежели в 6-й (1956–1960 гг.). А какова отдача? В 1981–1984 гг. среднегодовые вводы мощностей упали сравнительно с 6-й пятилеткой по выплавке чугуна в 15 раз, по выплавке стали — в 1,7, по производству готового проката — в 1,4 раза. Вывод как будто однозначен: металлурги из рук вон плохо используют колоссальные средства, отпускаемые на развитие отрасли. Но ведь стремительно растет и стоимость строительства. Мы пересчитали капиталовложения в отрасль в неизменные цены. И что же? При таком единственно достоверном измерении вложения в черную металлургию росли только до 1974 г., а затем стали падать. В 1984 г. впервые за всю историю страны отрасль получила такую сумму на свое развитие, которая даже не восполняла фактического износа основных производственных фондов. Проще говоря, этих денег было недостаточно, чтобы только поддерживать производство на прежнем уровне. А ведь выпуск металла предполагалось увеличивать. Напомним, что в ходе последних пятилеток плановики вынуждены были снижать задания машиностроителям как раз из-за нехватки металла.

Могут возразить: резервы металлургии велики — отрасль все хуже использует свой потенциал. Да, по официальным оценкам, съем с каждого рубля основных производственных фондов упал здесь за 1955–1980 гг. в 3 раза. Но это снова фокусы счета. С какого рубля уменьшился съем продукции? Допустим, четверть века назад построили цех за 10 млн. руб., а ныне — еще такой же мощности, но уже за 30 млн. Тот и другой будут зачтены в общую сумму производственных фондов по номинальной цене. Выходит, старые и новые фонды оценены разными рублями. Для верной оценки надо сделать одно из двух: пересчитать старые [зонды в нынешние более дешевые рубли либо все фонды — в неизменные цены. Мы сделали то и другое. Теперь уже нетрудно выяснить, как менялась фондоотдача. За последнюю четверть века в черной металлургии она нисколько не упала. Значит, предположение о громадных резервах отрасли — миф. (Хотя, конечно, здесь, как и везде, надо хозяйствовать рачительнее.)

Опытного хозяйственника, да и рядового читателя этот вывод не удивит. Все знают, что металлургические агрегаты работают круглосуточно. Как тут еще увеличить съем продукции с них? Мы отнюдь не предлагаем безудержно наращивать строительство новых домен, конвертеров, прокатных станов. Наша страна же производит металла больше всех в мире. Главная задача — поднять качество металла. Но это тоже требует капитальных затрат.

Близко к пределу своих возможностей работает электроэнергетика. Все горячее в названной отрасли. Приведем только одно сопоставление. В начале 60-х годов энергетики вводили ежегодно по 10 млн. кВт мощностей. Сегодня тем агрегатам пора выбывать, а теперешние вводы — опять по 10 млн. кВт в год. То есть столько, сколько надо для замены. А потребность в электричестве растет, вот и приходится эксплуатировать устаревшие мощности.

«Узким местом» экономики стал железнодорожный транспорт. И пусть никого не утешает тот факт, что критическая ситуация зимы 1984/85 г. больше не повторялась, что планы транспорт выполняет и перевозки растут. В бой брошен последний доступный резерв: Министерство путей сообщения распорядилось увеличить так называемую статическую нагрузку. Поясним. Вагон, как любая инженерная конструкция, имеет запас прочности. Если он рассчитан, к примеру, на 62 т груза, то повезет и 70 т, не развалится. Так теперь и делают. Решение нелегкое. Быстрее изнашиваются вагоны и рельсы. Возросли потери грузов. Скажем, уголь засыпают с большущей шапкой над вагоном, и при современных скоростях ее просто сдувает. В сущности, транспорт доставляет потребителю сверх обычного не уголь, а цифру. В отрасли появились приписки, чего раньше не было. Любопытный казус выявили специалисты Минчермета. Московская железная дорога отказалась принимать у завода «Серп и молот» вагоны, загруженные по старой норме. А по новой не получалось: завод выполняет относительно небольшие заказы. Железнодорожники предложили двойную бухгалтерию: для их отчетов пусть будет вписан больший вес, чем в сопроводительных документах на металл. Чтобы железнодорожный транспорт работал устойчиво, нужно, как уже сказано, увеличивать пропускную способность дорог. А это опять сопряжено с капитальными затратами.

Прогресс экономики в решающей степени зависит от развития машиностроения. Это можно считать аксиомой. Менее очевидно другое: надо ли безудержно увеличивать капитальные вложения в эту гигантскую отрасль? Вроде бы иначе и нельзя. По официальным отчетам, фондоотдача в машиностроении за 1955–1980 гг. поднялась почти в 1,5 раза и продолжает улучшаться. Но съем продукции с рубля фондов не может расти беспредельно. Уже сейчас, утверждает статистика, мощности используются здесь примерно на 90 %, что близко к допустимому максимуму. И если мы желаем быстро обновлять производственный аппарат народного хозяйства на современной технической основе, то волей-неволей придется вкладывать больше средств в развитие отрасли, поставляющей технику.

Но опять-таки не будем брать на веру эти цифры. Как так вышло, что в металлургии, топливной промышленности, энергетике фондоотдача по отчетам непрерывно падает, а в машиностроении растет? Неужто в одних отраслях собрались сплошь недотепы, а в других — исключительно чудо-богатыри? Разгадка иная. В сырьевых отраслях стоимость основных производственных фондов искусственно завышена вследствие роста цен на оборудование и строительство. Стоимость же выпускаемой продукции там увеличивается медленно, строго в меру истинных прибавок производства, поскольку цены на сырье стабильны. Вот и возникает иллюзия, будто с каждого рубля фондов сырьевики снимают все меньше продукции.

По-другому обстоят дела в машиностроении. Основные фонды дорожают, конечно, и здесь, но еще быстрее растут оптовые цены на продукцию. В итоге фондоотдача по видимости идет в гору, производственный потенциал используется как будто все эффективнее, значимые резервы истощены. Достаточно, однако, пересчитать фонды и продукцию в неизменные цены, как красивый мираж исчезнет: фондоотдача в машиностроении не только не улучшается, но даже имеет тенденцию к снижению. О каком исчерпании резервов может идти речь, когда машиностроительные заводы работают в одну, в лучшем случае в полторы смены? Электромоторы крутятся здесь немногим более 1000 час. в год — в 2 раза меньше, чем в США. Значит, и оборудование, укомплектованное моторами, действует тоже 1000 с небольшим часов. Напомним, что в году 8760 часов.

Только за 1965–1980 гг. наш станочный парк возрос в 2,5 раза. Сегодня он превышает парк США, Японии и ФРГ, вместе взятых. Бесспорно, тут много устаревшей техники, ее надо менять, что требует капитальных затрат. Но из опыта мы знаем, что выпуск новинок осваивается с трудом. Существует грозная опасность: по инерции машиностроение будет долго еще производить много привычной техники, и в итоге на одну изготовленную действительно современную машину станет приходиться несколько традиционных. К чему это приведет? Если сегодня даже при односменной работе только в промышленности пустует около 700 тыс. рабочих мест, то их будут уже миллионы. Колоссальные капиталовложения на создание их как в машиностроении, так и в отраслях — потребителях техники окажутся зряшными.

Так может случиться, если для производства новой техники создавать и новые мощности. Но можно поступить иначе: ценою сокращения общего выпуска техники (по количеству ее и без того в избытке) увеличить производство современных прогрессивных машин, а затем эксплуатировать их хотя бы в две смены. Близкий к этому опыт уже есть в Ленинграде: устаревшее оборудование там выводят из эксплуатации, на освободившихся площадях устанавливают современную технику и используют ее в две, даже в три смены. Инициатива ленинградцев высоко оценена в Политбюро ЦК КПСС, она становится образцом для подражания. При таком варианте страна сбережет капитальные вложения и сможет перебросить их в те отрасли, которые действительно работают на пределе своих возможностей.

6

Есть в истории нашей статистики и светлые главы. Как это ни парадоксально, лучший ее период совпадает с труднейшими годами становления страны, когда, казалось бы, стремление к утешительной цифре можно было если не простить, то понять. Первая светлая полоса связана с государственной деятельностью В. И Ленина. Ильич сам прекрасно владел статистическими методами и учил тому, что без объективной информации работать нельзя. В условиях разрухи и голода при его активной поддержке было создано небывалое по масштабам учреждение — Центральное статистическое управление РСФСР.

«Нам нужна полная и правдивая информация», — требовал Ленин и весьма резко выступал против, по-теперешнему сказать, показухи. Приведем его письмо от 4 февраля 1922 г.: «Прошу просмотреть эту коротенькую справку Сокольникова, которую он дает мне по вчерашнему моему запросу. Во-первых, справка неполная, я затребовал дополнительно, во-вторых, если она верна, то из нее следует, что Новицкий (секретарь золотой валютной комиссии, работник Наркомфина. — Авт.) давал нам цифры прямо неверные. Необходимо добиться полной истины на этот счет и, если подтвердится, что Новицкий дал цифры неверные, поставить в Политбюро вопрос о предании его суду»[11]. Как видим, Ленин считал искажение информации, хотя бы и бескорыстное, уголовным преступлением.

Страстно обрушивался на очковтирательство Ф. Э. Дзержинский. Возглавив Наркомат путей сообщения, он лично занялся налаживанием статистики. Поучительно, например, как он поддержал сотрудника НКПС Ильина, в прошлом рабочего-металлиста. «Поскольку мы скрывали свои болячки, поскольку мы открыто не говорили о них и не анализировали их, постольку мы оставались немощными и бесплодными, — докладывал Дзержинский на конференции Союза железнодорожников в декабре 1923 г. — Он (Ильин. — Авт.) выявил в своем графике, сопоставил работу и расходы, которые мы все производим, не в деньгах, а в рабочей силе, в топливе, материале, подвижном составе. Должен сознаться, что первое время, когда он ко мне пришел с этим графиком, хотя я и не слабохарактерен, однако не мог ориентироваться и сказал ему, что, если твой график будет опубликован, это будет величайший материал для белогвардейцев, ибо они укажут, как не умеет хозяйствовать Советская власть, рабочая власть… Потом, когда я вникнул в это дело, то понял, что это величайшее открытие, хотя тут никакого изобретения нет, а есть просто сопоставление. Метод т. Ильина — выявление того, что есть на деле, а это есть начало всякой возможности вести борьбу. Поэтому имя т. Ильина должно войти в историю возрождения нашего советского транспорта как одного из идеологических и технических творцов этого воссоздания… И когда мы по методу Ильина, который совершенно откровенно действует, будем также говорить все откровенно, мы добьемся результатов»[12].

Дзержинский схватил самую суть методики Ильина: работу транспорта и расходы он сопоставил не в деньгах (такой счет недостоверен), а в натуральных измерителях — затратах труда, топлива, материалов, подвижного состава.

В последние год-полтора впервые после долгого перерыва стали публиковаться исследования о состоянии экономики по критериям, отличающимся от официальных. Новаторские, практически значимые выводы получили именно те ученые, которые считали и сопоставляли масштабы производства непосредственно в натуре либо по обобщенным натуральным показателям — например, по энергетической мощности машин, как это сделал В. Фальцман. Так через шесть десятилетий вновь используется, говоря словами Дзержинского, «величайшее открытие» Ильина, а вернее, один из классических методов статистики.

Лишь после апрельского (1985 г.) Пленума ЦК КПСС и особенно после XXVII съезда партии началось возрождение ленинских традиций в статистике. «…Минувшее после съезда время и последние события со всей убедительностью подтверждают принципиальное значение урока правды, о котором говорилось на съезде, — подчеркивает М. С. Горбачев. — В любой ситуации мы должны помнить предостережение Ленина: «Страшны иллюзии и самообманы, губительна боязнь истины». Партии и народу нужна вся правда — в большом и малом. Только она воспитывает людей с развитым чувством гражданского долга, а ложь и полуправда развращают сознание, деформируют личность, мешают выработке реалистических выводов, оценок, без чего не может быть активной партийной политики».

Цель ясна, ситуация для наведения порядка в статистике благоприятна. Плановики и статистики не могут уже сослаться на то, что их предложения не будут поняты наверху. Впрочем, и прежде подобные ссылки звучали неубедительно — гражданский и служебный долг надо исполнять безотносительно к тому, понравится это кому-то или нет.

Однако качественное улучшение учета — дело непростое. Ложная цифра глубоко укоренилась, достаточно много людей заинтересовано в ее сохранении. Пока нет полностью готовых методик верного счета. Здесь важно понять, осознать одну объективную сложность. Если восстановить в правах классические методы статистики, то в общем-то не так уж сложно будет определить истинные размеры производства, темпы развития промышленности и других отраслей народного хозяйства. Это уже немало, и все-таки обобщенных цифр недостаточно для планированья работы отраслей индустрии и тем более отдельных предприятий. Мыслимо, конечно, верстать планы в двух измерителях — в текущих и неизменных ценах. Но тогда управленцы погрязнут в бесконечных спорах, какой прирост предприятие или отрасль дали в действительности, а какой за счет завышения цен.

Так что же, стоимостные показатели в принципе непригодны? Не так! Денежные измерения исправно служат там, где деньги играют активную роль в экономике, являются важнейшим инструментом хозяйственного механизма. При чрезмерной централизации, при тотальном планировании и директивном распределении практически всех ресурсов деньги своих функций не выполняют, хотя вопреки логике они сохранены в качестве главного измерителя. Но отсюда следует вывод исключительной важности: в условиях глубокого хозрасчета, когда деньги на деле станут эквивалентом обмена, стоимостные показатели будут совсем неплохи. Взглянем на ситуацию практически. Допустим, предприятие более не получает директивных заданий по объемам и приростам продукции, по производительности труда, по прибыли. Строго регламентирован лишь налог в казну. Тогда, кому любо, пусть рисует на досуге красивые цифры — ни лавровых венков, ни добавочной зарплаты это занятие не сулит. Разумеется, и в таких условиях изготовителю выгодно поднимать оптовые цены, ибо от выручки и прибыли зависит вся жизнь коллектива. Но при глубоком хозрасчете потребитель платит собственными деньгами и будет контролировать цены получше, нежели Госкомцен.

Нигде в мире и никогда оптовые цены не были постоянно стабильными. Естественно, нам и впредь придется следить за их уровнем, динамикой, соотношениями. Но исчисление истинных индексов физического объема продукции, индексов цен уже не встретит отчаянного сопротивления «низов» по простой причине: полученные цифры нужны не для оценки того, кто как работал, а для иных целей — как распределить капитальные вложения, каким отраслям дать приоритет, какие программы поддержать дотациями из казны и т. п.

Наши статистические органы еще не перестроились сообразно духу времени. Складывается впечатление, что они желали бы решить задачу наскоком. Все успехи сводятся пока к уменьшению приписок, а это наименее существенная причина искажения информации. Неизбежна перестройка всей статистики. Радикальные экономические реформы, которые уже начались, подготовят подходящую обстановку для объективной статистики. Но связь между ними двусторонняя: добросовестная статистика создаст информационное обеспечение прогресса и перемен в экономике.

«Новый мир». 1987. № 2

ИСТОКИ

1

С мужем сестры мы приглядели место. Проезжавший мимо леспромхозовский бульдозерист своей охотой развернулся и пробил дорогу в снегу. Спросил только: «Кого хоронишь?» Узнав, что мать, за работу ничего не взял и уехал. Хорошее место матери досталось — высоченные березы да еще елка, прямая, как струнка…

За три месяца до кончины матушки я приезжал проведать ее. 1900 года рождения (ровесница века, стало быть), она по крестьянской привычке вставала рано и крутилась до вечера — стряпала, задавала корм поросенку, между делом вязала мне рукавички и за всем тем успевала обиходить и приласкать правнучку. В этом доме с его простыми заботами и раз навсегда заведенным порядком мне хорошо думалось. Сто раз передуманное проходило тут проверку. Мелкое, вычурное само собой отсеивалось, на дно души выпадал сухой и горьковатый осадок правды.

Многое из того, что будет далее рассказано, в разные годы я успел прочитать матери. Она умела слушать — дар ныне редкий. Время от времени вставляла: «Правда, сынок, правда, так и было», — хотя определенно не могла знать, как оно било, — сопоставлялись события далеких веков, цитировались мыслители, которых она не читала. Другой же раз посмотрит не то что с укором — с непосильным желанием понять. Тут для меня приговор: заумь, пачкотня.

За то я любил этот последний по счету родительский кров, что под ним все были сыты, обуты, одеты. «Человек выше сытости» — такую дурь мог сморозить тот, кто голода не знал. В наших краях чаша сия никого не минула. Сюда, в Мурашинский леспромхоз, семья перебралась из вятской деревушки Фоминцы, названной так по имени прадеда моего Фомы Андреевича. Туда бы съездить, благо путь недалек, прикоснуться к истокам — на излете жизни гложет душу, как красиво сказал поэт, любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам. Да то беда, что ехать некуда — деревень в тех местах мало осталось, поля затянуло березником. Отчий край живет только в памяти сердца. В ней много чего отпечаталось, что расчетливее бы забыть, только вот не забывается. Помню первое потрясение души, из тех, что метят конец детству. Молотили рожь. Нас, школьников, отрядили погонять лошадей в приводе, а мать с другими бабами отгребала солому от молотилки. Кому не с кем было оставить «робенков» дома, усадили их на свежую солому около гумна — все же под призором. По-вятски таких звали сидунами: им лет по пять, а еще не ходят. Ножки тонкие, головы большие, животы пухлые — рахитики, словом. И вот вижу, проворно ползут они к молотилке, горстями пихают в рот зерно. А этого нельзя — набухнет зерно и порвет кишки. Матери оттаскивают их подальше, а они, окаянные, опять ползут к немереной еде…

Хлеб у нас пекли с опилками, с клеверными головками, а когда с толченой картошкой, так это праздник. Всего противнее в детстве было ходить на двор: опилки, непереваренная трава в кровь расцарапывали задний проход.

Такие вот они у меня, истоки.

Конечно, год на год не приходился, бывало и получше, но начиная с 1932 года (тот голод я отчетливо помню) нечасто едали досыта. Урожай, не урожай — разница невелика: надо кормить державу. И так до конца, пока кормильцы не разбежались кто куда. После войны, когда я заканчивал службу в армии, мать написала: куда хошь поезжай, только не домой, пропадешь тут. Нелегко, наверное, матерям писать такие эпистолы.

Но жаловаться она не любила. За всю жизнь, кажется, одну только жалобу от нее и услышал — это уж когда приезжал на студенческие каникулы. «Ты, Васенька, теперь ученый, — сказала, — много зим в школу ходил, так растолкуй, почто Сталин не велит траву косить косой? Руками рви, а косой нельзя, ежели для своей коровы. Мы ли у него не заслужили? Погли-ко, что с руками деется…»