Истоки. Авансы и долги

Это ли не нравственный конфликт? Иной теоретик по полочкам разложит стимулы к труду — справа материальные, слева моральные. Любо-дорого посмотреть. Меж тем граница-то между ними зыбкая, призрачная. Честно заработанный, законно потраченный рубль должен приносить человеку, быть может, не меньше самоуважения и почета, чем награда. У рубля две стороны. На одной номинал, на другой герб отечества — символ всего, что нам дорого и свято. На оборотную сторону почаще бы надо заглядывать экономистам, когда они проектируют хозяйственные модели — хоть ту же систему управления материалоемкостью.

История с шоферами, конечно, редкостная, можно сказать, исключительная: с одной стороны, действуют нереально жесткие нормы, а с другой — миллионы тонн бензина утекают неведомо куда. Но и в иных не столь прозрачных ситуациях сколько угодно расточительства по нормам. Расскажу об одном нашумевшем деле. В подмосковном городе Подольске действовала преступная шайка во главе с неким Ивановым, человеком без определенных занятий. Агенты подпольной фирмы разъезжали по стране и заключали договоры с текстильными предприятиями на поставку запасных частей к оборудованию от имени колхозных подсобных цехов. Половину выручки организаторы аферы сдавали в колхозные кассы, другую половину присваивали. Только за три года они получили наличными больше миллиона рублей. В ходе следствия было выявлено свыше 500 подставных лиц, которые за мизерную мзду расписывались в платежных ведомствах. Главарь фирмы построил себе два особняка, купил четыре легковых машины, завел личного шофера, телохранителей.

В действительности никаких подсобных цехов не существовало — жулики лишь обговорили право пользоваться колхозными печатями и бланками. Откуда же бралась продукция? Теперь это не секрет. Запчасти изготовлялись в цехах подольских предприятий.

Из показаний У. Абдульманова, слесаря Подольского механического завода имени Калинина:

— Иванов давал мне образец изделия и указывал, сколько штук ему надо. Тут же мы обговаривали и плату. Всего я получил от него шесть тысяч рублей. Детали мы делали в цехе. Материалы я доставал на складе. Однажды Иванов заказал мне пружины. Я платил по три рубля за бухту проволоки весом сто двадцать килограммов с условием, что кладовщик сам и привезет проволоку. Готовые пружины я упаковывал в ящики. С завода ящики вывозил на машинах — нанимал наших шоферов. Платил им по десять рублей за ездку. Сам в кабину садился уже за проходной.

Из показаний Г. Чижиковой, бывшей руководительницы диспетчерского бюро цеха:

— Слесаря часто оставались работать вечерами и ночью — якобы им это разрешил заместитель начальника цеха Дедов. Как объяснил мне мастер Баженин, они выполняли заказы другого участка.

Как видите, на глазах честного народа растаскивали завод, а обнаружили это лишь следователи по особо важным делам Прокуратуры СССР. И что интересно: предприятие из года в год отчитывалось в экономии материалов.

Два года шло следствие по этому делу, еще два года продолжался уголовный процесс. После приговора я решил побывать на заводах, где клепали левую продукцию, и попросил участвовать в проверке специалиста Мосглавснаба А. Осипова. Надо же случиться такому: за два-три дня до нашего приезда на этом же заводе опять произошло ЧП — несколько должностных лиц были арестованы в тот момент, когда они, сорвав пломбу, вытаскивали из кузова вывезенные с завода швейные машинки. Как установил мой спутник, в заводской отчетности машинки не значились, и если бы ворюг не схватили за руку в городе, пропажа сошла бы незамеченной. По моей просьбе А. Осипов попытался изучить систему учета материальных ценностей, но к концу второго дня работы в отчаянии опустил руки — одни и те же ценности значатся в неодинаковых количествах в разных документах.

— У нас массовое производство, проследить за каждым изделием невозможно, — объяснил главбух завода Э. Урбанский. — Воров надо ловить вне завода. Ведь где-то они сбывают товар.

Что называется, полная капитуляция. Впрочем, кое-что выяснить удалось, когда мы проанализировали расходные нормы. Попрошу читателя вникнуть в скучные цифры. В предыдущем году на каждый миллион рублей стоимости швейных машинок по норме полагалось тратить 3,5 тонны полистирола, а фактически израсходовали 2,1 тонны. Спрашивается, какую норму следовало утвердить на очередной год? Как будто ясно, не выше фактического расхода, иначе норма толкала бы на расточительство, не так ли? Не так. Ее по настоянию завода установили на уровне 3,6 тонны. На деле израсходовано 2,4 тонны. Теперь глядите, что выходит: удельный расход полистирола возрос за год с 2,1 до 2,4 тонны, а сравнительно с нормой образовалась экономия. Обеспечен красивый рапорт, обеспечены премии за бережливость. Та же картина с расходными нормами на полиэтилен, прокат черных металлов, медь и многое другое. Завод бойко торгует дефицитными материалами, их по-прежнему растаскивают — охрана редкий день не задерживает «несунов». Сходные факты мы обнаружили на заводе «Аккумулятор», где также в свое время орудовали деятели, пребывающие сейчас в местах не столь отдаленных.

Как ни крути, а рановато сдавать в архив скандальное подольское дело. Из него надо еще сделать выводы. Разумеется, по большому счету мы все совладельцы общего богатства страны. Расточители в конечном счете обкрадывают каждого из нас. Однако «общий котел» слишком велик, чтобы работник повседневно ощущал связь между личной выгодой и бережливостью в масштабах народного хозяйства. Порок обособленной системы управления материалоемкостью я вижу именно в этом — расходуется добро казенное, вроде как ничье. Сумма, проставленная в ведомости на зарплату, мало зависит от того, насколько рачительно хозяйствовал данный коллектив и конкретный работник.

Раз экономический эксперимент этой задачи не решает, нужен иной хозяйственный механизм: бережливость должна умножать тот конечный результат, за счет которого живет и благоденствует каждый член производственного коллектива.

Можно продолжить перечень частных задач, кои без видимого успеха решаются сегодня по отдельности, вне связи с общей системой управления производством. Вот, скажем, на заводах, которые проводят эксперимент, я задавал десяткам работников одинаковый вопрос: какие права предприятию недоданы? И знаете, в чем руководители больше всего ущемлены? Не дано им право по своему усмотрению определять численность управленческого аппарата, вот ведь горе. Тут же вам представят расчеты: когда бы ежегодные задания Министерства финансов касательно сокращения штатов исполнялись, сегодня в заводоуправлении работал бы один директор. Это бесконечно остроумно, и все же симпатии мои на стороне Минфина, который многие годы в одиночку сражался с разбуханием штатов. Вернее, если употребить щедринское выражение, не столько сражался, сколько был сражаем — в чем нет дефицита, так это в администраторах.

Штатное расписание мыслимо доверить дирекции опять же только хозрасчетного коллектива. Держать нахлебников кому охота. А главное, и незачем. Мы с вами убедились: немыслимо сочинить достоверные заявки на материалы до того, как получен план производства; немыслимо составить сотни миллионов расходных норм и проконтролировать их, немыслимо втиснуть в план каждое телодвижение творцов технического прогресса. Но ведь всю эту работу управленцы совершают, посрамляя трудолюбием самого Сизифа. Если же отобрать у Сизифа камень, он, вероятно, делом займется.

6

В замысле эксперимент предполагает расширение самостоятельности предприятий, отказ от планирования промежуточных результатов хозяйствования. Ожидалось, что достаточно задать сверху конечный итог, тогда частности можно доверить низам. На деле этого пока не вышло. И потому, на мой взгляд, не вышло, что показатели, нареченные конечными, в действительности таковыми не являются: соблюдение договоров и прибавки производства при всей их значимости еще не определяют лица отечественной экономики.

Что же тогда служит конечным критерием, который и предприятие побуждал бы действовать эффективно, и всему народному хозяйству обеспечил бы непрерывный и быстрый прогресс? Попробуем обрисовать искомый идеал. Из всей выручки за продукцию предприятие сразу вычитает стоимость материалов и изношенного оборудования. Эти средства (так называемый фонд возмещения) необходимы для продолжения производства в прежних объемах. Затем из выручки же идут расчеты с казной. Предприятие, будь то Магнитка или самый скромный по масштабам завод, принадлежит не обслуживающему персоналу, а всему обществу. Естественно, за пользование производственными фондами положены взносы в бюджет. Наконец, завод рассчитывается с банками за кредиты. Остаток есть достояние коллектива. Он и является целью всех стараний работников.

Чувствую, как насторожился искушенный читатель: это что же, еще один чудодейственный показатель? мало ли их было? Десятки лет экономисты изобретают показатели плана, из коих один обязан якобы главенствовать. Эту роль долгое время исполняла валовая продукция. Исполняла дурно: достаточно, например, разрезать металл автогеном — и стоимость его зачтется в вал. (Пример, кстати, невыдуманный. Так и поступили лет сорок назад в одном министерстве — у них план горел, вот они и приказали изрезать эшелоны только что доставленного проката. Металл понадобился другой отрасли для исключительно важной цели. Хватились — а его уж нет. Гнев начальства был ужасен.) Позднее стали любить коллективы за товарную, то есть готовую, продукцию. Снова прокол — готовое месяцами лежало на складах. Ввели оценку по реализации: мало изготовить, надо еще продать. И тут закавыка: в 1980 году промышленность увеличила реализацию на 22 миллиарда рублей, а по договорам было недопоставлено товаров на 17 миллиардов. Значит, можно продать не то, что нужно потребителю. Сегодня в зачет идут только поставки по договорам. Результат известен из статистики, которую я приводил: горы лишних изделий перемещаются со складов поставщиков на склады потребителей.

В поисках показателей, которые работали бы на нас, доходит до курьезов. Один из участников экономической дискуссии 60-х годов, помнится, рекламировал невероятную «человекофондопродукцию»… Теперь вот автор выдумал нечто новенькое — остаточный доход. Неужто чудо все-таки состоится?

Понимаю, ох как понимаю гипотетического скептика. Но предлагаемый измеритель успеха уже потому не является очередным показателем в общепринятом смысле, что его не надо ни планировать сверху, ни контролировать исполнение. В сущности, остаточный доход — главный источник самого существования коллектива и каждого его члена. В нем, как легко понять, содержатся две составные части — зарплата и прибыль. Граница между ними подвижна. Можно увеличить зарплату, но тогда уменьшится прибыль, а стало быть, мало будет средств для строительства детских садиков, жилья, спортивных баз и прочих социальных нужд, для обновления и расширения производства. Можно, напротив, удовлетвориться пока скромными прибавками зарплаты в предвкушении будущих благ.

По-умному так и должны бы рассудить на заводах, выпускающих, к примеру, электромоторы. Ведь завтра устаревшие двигатели сбыта не найдут. Упустишь момент для перестройки производства — не окажется средств для заработков даже в прежних размерах. Не исключено, что придется вообще закрыть производство. И пожалуйста, без паники. Я не сказал: закрыть завод. Только производство. А это вещи разные: на тех же площадях можно делать другую продукцию, если прежнюю больше не покупают.

Эта система проста и логична. Место частных показателей плана занимает экономический интерес, отпадает нужда в обособленном управлении отдельными сторонами производственной жизни. Или вспомните ситуацию с неустановленным оборудованием. Никто не посмеет сказать, будто управленческие инстанции смирились с омертвлением этого богатства. Постоянно издаются постановления и директивы, работники Стройбанка центнерами рассылают указания на места. А эффект? В минувшем году сравнительно с 1976-м запасы оборудования возросли примерно в 3 раза, тогда как ввод в действие новых производственных мощностей увеличился довольно скромно, чтобы не сказать больше. Экономическая ответственность сработает четче, нежели директива. Заводской коллектив может быстро пустить в дело и окупить оборудование, а пожелает — пусть любуется нераспакованными ящиками. Плата за пользование одинакова — общество должно получить свой пай за вложенные средства в любом случае.

Покамест принято считать, что если мощности введены, если оборудование сдано в эксплуатацию, то все в порядке. Но вот журнал «Коммунист» сообщает: общая стоимость неиспользуемых основных фондов составляет в промышленности ни много ни мало, а около 80 миллиардов рублей. Давайте немножко посчитаем. За год промышленность получает около 50 миллиардов рублей новых фондов. Значит, без малого два года строители, поставщики оборудования и строительных материалов трудились вхолостую — ввели объекты просто лишние. А ведь руководители отраслей, выколачивая у казны деньги на строительство, доказывали, что без этих объектов жить невозможно. Беда тут не только в прямых потерях — незримо приторможен опять-таки технический прогресс в народном хозяйстве. Экстенсивное строительство поглощает основную долю ресурсов, их не остается для обновления действующих производств. Ситуация парадоксальная: новенькие, с иголочки цехи бездействуют, потому что нет рабочих, а нет их оттого, что на старых заводах техника обветшала, производительность труда растет там медленно, людей высвобождается мало.

Хозрасчетный коллектив поступит иначе. Ему не по карману роскошествовать. Новый цех он станет строить, будучи уверенным, что сыщутся и рабочие руки. А поскольку с этим туго, технику будут заказывать чаще для обновления производства, что и означает технический прогресс.

А что с расходом материалов? При ориентации на конечный результат расточители станут наказывать сами себя. Тогда для чего диктовать, допустим, автозаводу, сколько никеля надо тратить на один бампер? Да хоть платину используй, только вот покупатель не признает рублем разумность этих расходов — и завод прогорит.

На создание такой универсальной модели нацеливает партия. Политбюро ЦК КПСС обязало совершенствовать условия экономического эксперимента, «имея в виду последовательное укрепление хозяйственного расчета, усиление воздействия экономического механизма на ускорение научно-технического прогресса, лучшее использование трудовых, материальных и финансовых ресурсов»[6]. Как видим, дано прямое указание: надо управлять важнейшими хозяйственными процессами не по отдельности, а посредством целостной системы, сердцевина коей — «последовательное укрепление хозяйственного расчета».

Тогда не нужны будут частные регламентации сверху. Более того, не потребуется и единый директивный показатель, по которому кто-то со стороны оценивал бы работу коллектива. В принципе такой универсальный измеритель существует — это прибыль. В ней действительно отражаются все стороны деятельности коллектива. Но что с того? При оценке по прибыли, как, впрочем, по любому иному измерителю, остается открытым главный вопрос: какой интерес увеличивать прибыль, когда ею распоряжается не заводской коллектив, а кто-то другой? Правда, введены материальные стимулы за улучшение облюбованных показателей, но распространяются они лишь на премиальную часть заработка, которая занимает едва гривенник в рубле зарплаты. Да и гривенник не вдруг получишь — требуется соблюсти десятки условий премирования. Основная же зарплата назначается заранее. В сущности, работник вступает пока в договорные отношения не с предприятием, а непосредственно с государством, которое устанавливает тарифные ставки и оклады. Заработок мало зависит от результатов деятельности данного коллектива.

Успехи завода способны доставить работнику лишь моральное удовлетворение, к грандиозным замыслам дирекции он в общем-то равнодушен. Отдельные горячие головы додумались до того, что не худо бы выбирать директоров на собрании. Зачем, однако? Нормальному человеку это без надобности, пока на отстающем предприятии он может получать не меньше, чем на передовом, а зачастую больше.

Вся моя мысль об оплате труда из остаточного дохода заключается в том, чтобы установить прямую связь между зарплатой и конечным итогом деятельности заводского коллектива. Вот тут мне, работнику, не все равно, кто руководит заводом. Мой интерес — сегодня, сейчас получить больше. Иначе говоря, увеличить долю зарплаты в остаточном доходе за счет прибыли. Директор, который видит дальше меня, предостережет: не вложили средства в развитие производства — останемся на бобах. Чтоб упредить близорукое потребительство, на первых порах можно ввести прогрессивный налог за прирост зарплаты. Скажем, на 5 процентов в год среднюю зарплату по заводу разрешалось бы поднимать безвозмездно, если, конечно, позволяет доход. Желаете получить еще на 5 процентов больше — будьте любезны внести в казну из остаточного дохода рубль налога за каждый добавочный рубль, выданный на руки. Каждый следующий рубль облагается уже двойной или тройной данью в пользу общества.

С удовольствием отмечаю, что эти идеи, еще недавно вызывавшие суеверный ужас, по-деловому обсуждают в печати. Да ведь и первый опыт есть. На одном из золотых приисков проходит экономический эксперимент именно в этом духе. Прежде здесь каждый получал за свою индивидуальную работу: бульдозерист — за кубометры добытого песка, гидромойщик — за количество промытой породы, инженеры и техники — за часы работы, проще сказать, уже за одно то, что почтили своим присутствием прииск. Заработок исчислялся по расценкам и окладам. Он не зависел от общего числа работников. На пробу ввели новые правила. Прииск стал работать с выручки: за грамм сданного государству золота. Добыли тонну — извольте получить столько-то миллионов рублей. Из них возместите стоимость материалов, аренду техники, отчислите положенное в казну и в общие фонды предприятия. Остаток делите между работниками как сами сочтете нужным. Результат ошеломительный: раньше на прииске было без малого 1200 работников, теперь с тем же объемом добычи справляются менее 300 человек. Стало быть, производительность труда подскочила в 4 раза. В опытном порядке подобную систему применили на строительстве газопровода — темп прокладки газовых магистралей удвоился, производительность труда возросла в 1,5 раза.

Мощный пусковой импульс перестройке хозяйственного механизма придали решения апрельского (1985) Пленума ЦК КПСС, совещания в Центральном Комитете партии по вопросам ускорения научно-технического прогресса. Об интенсивных факторах нашего развития говорилось и прежде достаточно. Трудности в народном хозяйстве, возникшие с начала 70-х годов, осознаны не сегодня. Однако принимавшиеся меры были половинчатыми, да и робко они проводились в жизнь. Принципиальная новизна сегодняшних решений видится в том, что не просто изложены цели, но указаны способы их достижения. Повышать эффективность централизованного начала в управлении и планировании мыслится через расширение хозяйственной самостоятельности и ответственности предприятий и объединений, через хозрасчет и товарно-денежные отношения, с использованием всего арсенала экономических рычагов и стимулов.

Коллективы предприятий должны будут сами зарабатывать средства для повышения технического уровня и эффективности производства, самостоятельно распоряжаться ими. Особые преимущества в оплате труда получат те, кто производит лучшую продукцию, успешно соперничает на мировом рынке с ведущими фирмами. Речь фактически идет о распространении испытанного коллективного подряда на деятельность объединений и предприятий.

В согласии с этими идеями намечено перестроить структуру управления. Полностью хозрасчетное основное звено, то есть предприятие либо производственное объединение, как правило, будет подчиняться непосредственно министерству. Суть этого новшества не только в том, что отсекаются лишние управленческие инстанции, удешевляется руководство экономикой. Главное в другом. В любой управленческой системе сумма прав — величина постоянная. Полномочия можно поделить так или этак, но, предоставив какое-то право, допустим, главку, вы тем самым лишаете этого права предприятия. И наоборот. Иначе возникает так называемая коллизия прав, а попросту неразбериха и безответственность. Вполне очевидно, что на практике полномочия в этом случае окажутся у той инстанции, которая стоит выше на иерархической лестнице. Упразднение промежуточных звеньев с известным автоматизмом повлечет за собою реальное расширение прав предприятия, что как раз и согласуется с идеями перестройки. Новый хозяйственный механизм получит адекватную организационную структуру.

Концепция перестройки теперь вообще-то ясна. Дело за тем, чтобы не мешкая претворить ее в конкретный хозяйственный механизм. На недавнем совещании по вопросам ускорения научно-технического прогресса со всей определенностью прозвучало предостережение: министерства и ведомства способны так «запеленать» самостоятельность предприятий, так интерпретировать решения ЦК и правительства, что после всех ведомственных рекомендаций и инструкций от этих принципов остаются рожки да ножки.

Такое не раз бывало. Приведу один пример громадной значимости. Давно и справедливо толкуют о недостатках в организации капитального строительства — о распылении ресурсов по непомерному числу строек, о росте «незавершенки». Действительно, сегодня у нас насчитывается свыше 300 тысяч строек, на один объект приходится в среднем что-то около 12 строителей. Во многом этот нонсенс объясняется оценкой деятельности строительных организаций. Историки экономики предприняли разыскание и обнаружили поразительный факт: действующий критерий оценки (объем строительно-монтажных работ) введен в начале первой пятилетки, причем введен временно, «до нахождения лучшего показателя». Проще сказать, строителей ценят и любят за то, что они освоили, израсходовали много денег, а закопаны ли средства в землю, в фундаменты или вернулись в виде готовых объектов — этого оценка не улавливает. В 1969 году вышло авторитетнейшее постановление. В нем самым обстоятельным образом было растолковано: отныне строителей будут уважать за сдачу готовых объектов, и только за это. Однако в рабочих инструкциях, сочиненных экономическими ведомствами, содержался один на первый взгляд малоприметный пункт: фонд зарплаты начисляется в зависимости от денежного объема исполненных работ. Что же выходит? Установили тресту норматив — предположим, 40 копеек с каждого освоенного рубля идет на зарплату. Приближается время получки. Оклады повременщиков известны, наряды сдельщиков подбиты. Общая сумма выплат по тресту, к примеру, составит 400 тысяч рублей. Банк выдаст эти деньги лишь при том условии, что работ выполнено за месяц на миллион рублей. Если этот миллион не вырисовывается, управляющий трестом вынужден будет снять строителей с пусковых строек и перебросить их на денежные работы хотя бы и на заведомо провальных объектах. Маленький пункт хозяйственных правил напрочь отменил основополагающую директиву. Спустя десять лет, в июне 1979 года, вышло новое постановление, где, в частности, повторялось требование об оценке труда строителей по сдаче готовых объектов. А фонд зарплаты по-прежнему начисляли в доле от освоенных денег. Что из этого вышло, вряд ли надо повторять.

Вот почему с такой остротой партия ставит сейчас вопрос о психологической перестройке кадров. Время требует не только одобрения партийных решений, а действия, претворения их в жизнь — каждым на каждом рабочем месте. Порукой успеха служит стиль деловитости и ответственности, который утверждается ныне в хозяйственной, да и не только в хозяйственной деятельности.

Новый мир, 1985, № 8.

ЛУКАВАЯ ЦИФРА[7]

1

Несколько лет назад в одну из центральных газет написал шофер. Читатель сообщил любопытный факт. Бригада водителей вывозила продукцию обувной фабрики. Интереса ради они сложили по путевым листам вес груза за день, а результат разделили на количество вывезенной обуви. Оказалось, что один ботинок весил в среднем 12 кг…

Приписки на грузовом автомобильном транспорте появились полвека назад. В ту пору толком не могли подсчитать хотя бы примерную цифру грузооборота и на всякий случай взяли явно завышенную величину. Проверки контрольных органов показывают, что истинный объем перевозок грузовиками составляет едва 20–30 % от того, что показано в отчетах.

Если бы искажения экономической информации ограничивались грузовым автотранспортом, мы как-то пережили бы такую беду: доля этой отрасли в создании общественного продукта относительно скромна. Но, к сожалению, подобное явление приобрело широкие масштабы, и сейчас легче, пожалуй, назвать отрасли, где искажения в отчетности невелики либо их нет вовсе.

До недавнего времени образцом в этом смысле был железнодорожный транспорт. Там объемы перевозок легко проверяются весом продукции, произведенной в стране, так что нет оснований подозревать железнодорожников в приписках. Да и сделать их здесь трудно, а выявить просто. К тому же в этой отрасли еще с конца прошлого века действуют традиции добросовестной статистики. К несчастью, и тут в последние три года ситуация стала меняться к худшему. Но к этому мы еще вернемся.

Заслуживает доверия статистика в сельском хозяйстве. Заготовители заинтересованы в том, чтобы заплатить за продукцию поменьше, и поэтому склонны скорее занизить, чем завысить, объем заготовок. Конечно, положение и здесь не идеально. Не так давно вскрыты весьма крупные приписки заготовок хлопка в Узбекистане.

В промышленности достоверны данные о производстве электроэнергии. Учет киловатт-часов автоматизирован, и мы просто не представляем, как тут можно словчить. Достаточно объективны сведения о производстве в черной и цветной металлургии, в промышленности строительных материалов.

Отчего же в одних отраслях ситуация довольно благополучна, а в других отчетам верить нельзя? Узнать это важно. Ведь если мы желаем всерьез искоренять искажения экономической информации, то первым делом надо уяснить, где, в каких отраслях нужно искать «липу».

Обобщающим показателем масштабов производства в промышленности, да и не только в ней, служит объем продукции в рублях. Живучесть этого показателя понятна. Чтобы определить, сколько все мы вместе сделали за год или за месяц, нам надо всю продукцию привести, так сказать, к общему знаменателю. Сложить булки с тракторами удобнее всего через рубли. Других измерителей, кроме денег, не придумано (попытки были, но безуспешные).

Когда план выполнить трудно либо вовсе невозможно (а такое, увы, бывает), набрать недостающий объем в рублях мыслимо двумя способами: впрямую приписывая натуру (штуки, тонны, метры, киловатт-часы и т. п.) или повышая цену каждой единицы продукции. Первый путь опасен, уголовно наказуем. Гораздо проще и безопаснее второй. Но тут разные отрасли попадают в явно неравное положение. Хуже всего металлургам, энергетикам, угольщикам, изготовителям строительных материалов, отчасти химикам — словом, работникам сырьевых отраслей. Ассортимент продукции у них устойчив, новые виды изделий появляются редко. А на старую продукцию оптовые цены давно утверждены, записаны в прейскуранты, нарушать их столь же опрометчиво, как делать прямые приписки. Да покупатель и не заплатит дороже, чем положено.

Иная ситуация в обрабатывающей индустрии, например, в машиностроении. Конечно, и там давно освоенную продукцию продают по твердым ценам, указанным в прейскурантах. Но ассортимент продукции здесь быстро меняется. Машиностроители в прошлой пятилетке в среднем за год осваивали производство примерно трех тысяч видов новых изделий (для сравнения: все остальные отрасли индустрии, вместе взятые, — лишь по 700 видов в год). Естественно, цен на эти вещи в прейскурантах нет, их надо утверждать заново. А это дело долгое — бывает, годы проходят. Чтобы не тормозить технический прогресс, и без того медленный, на новинку устраивают разовые и временные оптовые цены. Вот где раздолье для любителей легкой жизни! Не составляет труда накрутить любую цену. Да и постоянная цена, которую впоследствии утвердят, обычно мало отличается от временной.

Уличить виновников довольно-таки непросто. У них наготове великолепное оправдание: новое изделие лучше старого, естественно, и стоит оно дороже. Однако цена обычно растет в гораздо большей степени, чем улучшаются потребительские свойства продукции. Скажем, обычный токарный станок, изготовленный столичным заводом «Красный пролетарий», стоит около 5,5 тыс. руб. Тот же станок с числовым программным устройством — 40 тыс., а оснащенный еще и роботом — 70 тыс. руб. Насколько же машина, снабженная всеми чудесами техники, производительнее обычной? А в 1,5 раза. Значит, и цена должна бы подняться максимум в 1,5 раза, иначе новая техника будет невыгодна покупателю. Но попробуйте поговорить с заводчанами, они как дважды два скажут, что еще мало берут за новинку. На первых порах затраты на ее производство исключительно велики и не покрываются даже очень высокой ценой. Кто же в таком случае будет двигать технический прогресс себе в убыток? Однако во всем мире расходы этого периода возмещаются за счет прибыли от традиционной, хорошо освоенной, запущенной в серию продукции, ибо по безумной цене новинку никто не покупает и изготовитель может прогореть.

Приписки и игра цен — наиболее очевидные способы искажения информации. Но есть еще один, завуалированный. В 1985 г. на 33 предприятиях качество изделий в виде опыта стали проверять работники Госстандарта СССР в дополнение к контролю со стороны заводских ОТК. На первых порах вневедомственные инспектора выбраковывали до 80 % изделий…

Даже грубые прикидки показывают, что общая величина искажений в обрабатывающей промышленности велика. Приведем расчет, который при желании может проверить любой читатель по ежегодникам «Народное хозяйство СССР». Продукция машиностроения за 1956–1975 гг. в стоимостном выражении возросла в 9,36 раза. Но если взять выпуск тракторов, автомашин, вагонов, дизелей, электромоторов и еще ряда изделий в штуках либо в других натуральных измерителях (всего мы взяли 48 видов продукции машиностроения), то рост в среднем составит 4,24 раза. Тоже, конечно, немало, но до стоимостных приростов далековато. Расчеты более тонкими методами (примерно по сотне видов машин и оборудования) убеждают, что в 1976–1983 гг. разрыв между показателями углубился: в физических единицах производство техники возросло за этот период на 9, а при исчислении в рублях — на 75 %. Официально признана только вторая цифра, по ней и судят о темпах развития машиностроения. Темп, конечно, великолепный, неясно лишь, куда запропастились колоссальные прибавки производства. Ответ как раз и дают расчеты по натуре: речь идет о машинах, которых не было.

Но такие расчеты — наша частная инициатива. Впрочем, нечто подобное делается и в практике хозяйствования. Между плановиками и производственниками существует на этот счет как бы молчаливое соглашение: отраслям, где трудно накрутить нереалистические объемы производства, и планы дают божеские; задания же, например, машиностроителям по приростам продукции в рублях много выше. Расчет прост: какие-то прибавки должны остаться и после исключения бумажных приростов. В предположении о молчаливом уговоре нет ничего невероятного. Плановики ведь изучали жизнь не по одним учебникам экономики и статистики, а в большинстве сами когда-то работали на предприятиях и в министерствах и отлично осведомлены об ухищрениях с отчетами.

По части искажения информации от машиностроителей и автомобилистов не отстают и строители. Оптовых цен в собственном смысле у них нет. Стройки неповторимы, и на каждую составляется своя смета. Если исполнители не укладываются в нее, денег добавят. Повод для удорожания всегда под рукой: это не учли, то забыли.

Статистика показывает нам непрерывный рост масштабов строительства. Измерителем успехов служит объем строительно-монтажных работ — в сущности тот же вал. В него включают стоимость израсходованных ресурсов и прибавку, созданную живым трудом. Проще сказать, строителей уважают за то, что они израсходовали (освоили) много денег. По такому счету за всю 5-ю пятилетку (1951–1955) объем строительно-монтажных работ составил 52,1 млрд. руб., а последнее десятилетие ежегодно осваивается более 60 млрд. Причем ЦСУ СССР к этим цифрам делает примечание: данные приведены в сопоставимых ценах.

Динамика ошеломляющая. Однако по современным представлениям, сам по себе рост объемов строительства достижением еще не является. Поворот к эффективной экономике означает простую вещь: надо бережно расходовать четыре ресурса, применяемые в производстве, т. е. на единицу конечного продукта нужно использовать меньше живого труда, меньше предметов труда (сырья, материалов, энергоресурсов), меньше основных производственных фондов, наконец, меньше тратить капиталовложений на единицу прироста производства. Здесь все перечислено, пятого ресурса вы не выдумаете. Но чтобы расходовать меньше средств на единицу прироста производства (в конечном счете на добавочный рубль национального дохода), требуется за те же деньги вводить больше новых мощностей. Если расходы в сумме растут, то еще быстрее должны прибавляться реальные мощности. Тогда экономику можно считать эффективной.

Длительное время события развиваются в обратную сторону. Четверть века назад страна ежегодно вводила не меньше, а то и больше мощностей по производству электроэнергии, чугуна, стали, готового проката, по добыче угля, нежели в 1983 г. И это при огромном увеличении расходов, в том числе и на производственное строительство. Ситуация особенно усложнилась в 10-й пятилетке, т. е. во второй половине 70-х годов. Новосибирские ученые К. Вальтух и Б. Лавровский просчитали реальные вводы новых мощностей в натуральных измерителях[8]. (Поясним, что это значит. Если построена, к примеру, шахта, то определяется, сколько тонн угля она способна дать за год, если электростанция — то сколько киловатт-часов она за год выработает.) Всего исследователи взяли 59 видов мощностей. Этот перечень практически охватывает все новые производственные объекты, сданные в эксплуатацию. И что же? В 10-й пятилетке вводили в действие меньше, нежели в 9-й, мощности 42 видов из 59! Этот неприятный процесс продолжался и позднее. В 1981–1983 гг. снова абсолютно уменьшился ввод предприятий по производству электроэнергии, добыче угля, железной руды, выпуску стали, труб, удобрений, пластмасс и многого другого. Всего падение отмечено по 38 видам новых мощностей из 55 учтенных. В ряде отраслей прибавки не восполняли даже выбытия старых мощностей, которые свое отслужили и подлежат списанию.

Вот уже лет десять мы проделываем такие же расчеты и можем подтвердить выводы новосибирских экономистов. Хозяйственники «зевнули» затухание инвестиционного процесса не последнюю очередь по той причине, что статистика как ни в чем не бывало сигнализировала о благополучии в строительстве, — объемный стоимостный показатель стремительно рос.

Ошибки при исчислении объемов продукции тянут за собой длинный шлейф искажений и по другим экономическим показателям. Вся информация становится зыбкой, гадательной. Так, накладки при оценке фондов и их отдачи в свой черед искажают информацию о себестоимости, прибыли, рентабельности, нормах амортизации. А исходный объемный показатель продукции тем часом продолжает свое черное дело. Он уродует отчеты о производительности труда. Производительность — это сколько продукции в рублях изготовил за один год усредненный работник. В числителе, стало быть, все тот же объем производства, в знаменателе — количество занятых. Искажать знаменатель смысла нет, а вот с числителем, как вы понимаете, неладно. Значит, производительность труда в отчете будет завышена точно во столько раз, во сколько преувеличен реальный объем продукции.

Вы заметили, как переплелись все ошибки? Искажение объемов продукции перекинулось на оценки производительности, фондов, от них — на все отчетные цифры. Дива в том нет — в экономике все взаимосвязано. Но именно по этой причине трудно навести порядок в статистике. Нельзя, скажем, сегодня очистить от неточностей один показатель или одну отрасль, завтра взяться за другие. Так еще больше напутаешь.

2

Для плановиков цифра, статистика — все равно что карта для морехода. Недалеко уйдет корабль, если на лоции неверно нанесены мели и рифы. В экономике неточность «лоций» обходится еще дороже.

Расскажем одну тяжелую историю. События, о которых пойдет речь, настолько значимы для судеб страны, что читатель вправе знать о них. Для нашей же темы тут то поучительно, что в основе серии роковых ошибок лежал неверный анализ, а в конечном счете несколько искаженных цифр.

Зима 1984/85 г. надолго останется в памяти железнодорожников. Машинист зачастую не видел перед собой рельсов и вслепую таранил сугробы. В Министерстве путей сообщения нам показали снимки: узкие тоннели путей, по бокам снежные стены в два человеческих роста. Такого мы прежде и в Заполярье не видывали, а снимки сделаны в средней полосе России. Были случаи, когда пассажирам занесенных поездов доставляли еду вертолетами. На огромном полигоне магистралей резко замедлилось движение, грузы не удавалось протолкнуть. Вполсилы работали домны. Упали перевозки угля, леса, удобрений, горючего. Счет запасам топлива на электростанциях пошел на часы и минуты. Предприятия были переведены на особые графики снабжения электричеством.

В этих условиях железнодорожники сделали все, что в человеческих силах. До 200 тыс. человек ежедневно работали на расчистке путей, нередко без сна и отдыха.

Когда снега растаяли, предстояло спокойно разобраться в уроках, преподанных разгулом стихий. Они лишь высветили и до предела обострили недуги, коими транспорт страдает уже изрядное время. Представился случай побеседовать с первым замминистра путей сообщения СССР В. Гинько. Мы задали простой вопрос: могут ли железные дороги перевезти за год сверх плана… ну хотя бы 30 млн. т грузов? Цифра, заметим, ничтожная, она не составляет и 1 % объема перевозок. Руководитель ответил определенным «нет». А если бы понадобилось увеличить перевозки на сотни миллионов тонн?

Между тем в тяжелом для транспорта 1985 г. одного угля было добыто на 70 с лишним млн. т. меньше, чем предусматривалось первоначальными заданиями пятилетки. Меньше, чем планировалось, произведено металла, цемента, удобрений… Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: железнодорожникам не понадобилось перевозить эти сотни миллионов тонн грузов.

Выясним, что же происходит с железнодорожным транспортом. В наших изысканиях помог случай. Оказывается, над этими делами давно размышляет замминистра черной металлургии СССР В. Пакрушин (кстати, инженер-путеец по образованию). Виктор Иванович подсказал идею анализа, а методику мы разработали вместе с ним.

Для оценки ситуации на транспорте есть один ключевой показатель — оборот вагона, т. е. время от его загрузки до очередной загрузки. Чем длительнее оборот, тем меньше рейсов успевает сделать каждый вагон за год. Значит, для перевозки того же количества грузов понадобится больше вагонов. В ту злополучную зиму по понятным причинам оборот замедлился сверх обычного, и стало остро недоставать порожняка. Руководители МПС забили тревогу: мол, клиенты затягивают выгрузку. Основания для претензий имелись. По норме грузополучатель обязан опорожнить вагон в среднем за 7 часов, а на деле вот уже два десятилетия прихватывает лишний час. Министр путей сообщения СССР Н. Конарев (и не один) всю зиму день за днем проводил совещания по проводам об ускорении выгрузки.

Эффект, разумеется, был, но не сказать чтобы очень существенный. Отчего так? Чтобы оценить значение лишнего часа под выгрузкой, мы проследили, под какими перевозочными операциями занят вагонный парк. Для анализа взят благополучный период, когда не наблюдалось ни заносов, ни морозов. Вот что показал расчет, не опровергнутый, между прочим, и специалистами МПС. Из каждых 100 вагонов в любой момент непосредственно в движении находятся только 22. Еще 10 вагонов стоят на промежуточных станциях (это нормально: без остановок грузы не возят), 9 вагонов находятся под погрузкой и разгрузкой у клиентов на законном основании и еще один там же, но уже незаконно, поскольку грузополучатель не уложился в нормативный срок.

Вот этот-то последний вагон, единственный в каждой сотне, и стал поводом к многолетней «холодной войне» с клиентурой, на нем прямо-таки свет клином сошелся. Но мы насчитали в работе 42 вагона из сотни. Где же остальные 58? Они простаивают в хозяйстве МПС. Не многовато ли? И что всего неприятнее, число это растет. В благополучном для транспорта 1983 г. вагон оборачивался на 34 часа дольше, нежели в 1965 г. Замедление произошло исключительно на путях МПС. Эти 34 часа железнодорожники замечать не желают, им вынь да положь единственный час, потраченный клиентами сверх нормы. Годовое количество рейсов каждого вагона упало за этот срок с 70 до 55. При росте перевозок стало хронически недоставать «тары».

Будем объективны. Не по злой воле транспортники замедлили передвижение грузов. Дальнейший анализ выявил, что исчерпана пропускная способность дорог. Та тяжкая зима наглядно показала, чем это грозит: вагонами были забиты станционные пути, предназначенные для формирования поездов и сортировочной работы. На отдельных участках это привело к параличу транспорта. Стало ясно, что достигнут некоторый предел насыщенности дорог подвижным составом. Добавка вагонов не увеличит перевозок, а только замедлит движение.

Стало быть, капиталовложения, отпускаемые отрасли, нужно устремить по преимуществу на электрификацию грузонапряженных магистралей, прокладку вторых путей, развитие станционного хозяйства — короче, на увеличение пропускной способности дорог. Но руководители министерства держатся иной стратегии: давай больше вагонов. С этим прицелом был сверстан проект плана на новую пятилетку. Отрасль настаивала на росте капиталовложений в 1,6 раза. По наметкам Госплана СССР вложения хотя и увеличились, но в меньшей степени. Чем же пожертвовали железнодорожники? Чем угодно, только не заказами на подвижной состав. Зато с легкой душой министерство удовлетворилось скромной суммой на строительно-монтажные работы. А ведь эта часть инвестиций решающим образом влияет на пропускную способность дорог. Похоже на то, что еще пятилетка будет потеряна для нормализации положения на транспорте. А упредить беду всегда проще и дешевле, чем наверстывать упущенное. С каждым потерянным годом потребность в затратах будет неумолимо нарастать. И от них все равно не уйти: продукцию транспорта не заменишь другой, не купишь на валюту.

Доказывая свою правоту, руководители отрасли показали нам записку о вагонах. В ней утверждается; среднесуточный пробег грузового вагона с 1959 по 1984 г. возрос на 60 %. Естественно, эту величину нельзя наращивать беспредельно. Резервы использования подвижного состава вроде бы кончаются, его надо пополнять. В действительности, как показали несложные расчеты, пробег за этот период увеличился только на 5,2 %. Чтобы ошибиться в 11 раз, нужно очень хотеть того.

Помимо прямой подтасовки цифр в приведенном сопоставлении содержится искажение, хитро замаскированное, такое, что не вдруг и заметишь. Почему нынешнее время сравнивается с 1959 г.? Читающий невольно будет подразумевать, будто начиная с той поры пробег непрерывно возрастал и теперь близок к пределу. Не так было дело. Пробег и впрямь увеличивался, но до 1971 г., а затем стал заметно падать. Если отсчитывать от высшей точки, когда-либо достигавшейся транспортом (1971), то в 1984 г. показатель пробега ухудшился на 8 %, а не пошел в гору, хотя бы и неспешно. Что же выходит? Железнодорожники сообщают: мол, за четверть века мы улучшили использование вагонов. А надо бы доложить другое: вот уже три пятилетки мы все хуже и хуже используем подвижной состав.

Далее в записке сказано: четверть, а согласно другому абзацу, треть парка — это устаревшие и изношенные вагоны, построенные до 1964 г. Так четверть или треть? Но не будем придираться к мелочам. Неверны обе цифры. Сведения о выпуске и зарубежных закупках вагонов публикуются. Достаточно решить простую задачку на сложение, и будет ясно: с 1965 по 1985 г. МПС получило никак не меньше вагонов, чем насчитывается во всем парке. Сколько-нибудь заметная доля устаревших вагонов могла образоваться при том условии, что отрасль в массовом порядке выбраковывала новые вагоны, сохраняя в работе старые. Мы слишком уважаем железнодорожников, чтобы предположить такую нелепицу.

Без труда оценив значение опротестованных цифр для выводов, которые содержатся в записке, упоминавшийся уже первый замминистра В. Гинько отослал нас к автору документа — тогдашнему начальнику главка вагонного хозяйства В. Калашникову. Как выяснилось, тот лишь подмахнул записку. Вызвали исполнителей. Оказалось, они просто взяли цифры из какой-то разработки научного института. Впрочем, наши расчеты они охотно признали. А ведь фальшивые цифры многократно повторялись потом в переписке с Госпланом, были сообщены в еще более высокие инстанции. С учетом их принимались достаточно важные решения.

Не может быть и речи о том, что специалисты отрасли добросовестно заблуждались. Был у них свой интерес. Представьте себе, что министерство направило бы капитальные вложения в основном на развитие пропускных способностей дорог. Прокладывать вторые пути, электрифицировать магистрали, удлинять станционные пути при перенапряжении дорог нелегко. Скорее всего движение на определенный период уменьшится — строители будут мешать эксплуатационникам. Чего доброго, могут упрекнуть: вам выделили десятки миллиардов рублей, а вы сократили перевозки! Надо иметь мужество, чтобы ответить: знаем и скорых перемен не обещаем, но другого выхода все равно нет. Требовать же новые вагоны много проще…

Без точной цифры просто немыслимо предвидеть события — планы будут сами по себе, жизнь сама по себе. Встанем мысленно на место плановика. Перед ним отчет: такая-то отрасль в прошлой пятилетке увеличила производство на 40 %. Вряд ли на перспективу плановик задаст меньший прирост, хотя в глубине души и подозревает, что отчет завышен. Да и кто позволит ему вольничать! На первый раз скептику объяснят: дашь им прирост в 20 %, так они эту цифру одними ценами накрутят, реальный выпуск продукции может и упасть, этого ты хочешь? Нет, этого плановик не хочет. Под завышенный план в рублях верстается натура — столько-то тракторов, турбин, генераторов, станков и прочих приятных вещей. Теперь их можно распределить между будущими потребителями. По объемному заданию рассчитывается производительность труда, себестоимость, материалоемкость… На бумаге все прекрасно и удивительно. Арифметических ошибок нет, балансы стыкуются, пропорции в ажуре.

Дальше начинается грешная жизнь. На поверку промышленность не даст и четверти намеченных прибавок в натуре. Это не предположение. К примеру, в прошлой пятилетке планировали увеличить добычу угля на 54–84 млн. т, фактический прирост составил 10 млн. т. Производство проката черных металлов предполагалось нарастить на 14–17 млн. т, на деле прибавка равна 5 млн. Выпуск цемента поднялся на 6 млн. т при задании 15–17 млн. Желающие могут самостоятельно продолжить сличение планов и реалий — задания на пятилетку публиковались, отчеты тоже.

Вот и приходилось на ходу перекраивать планы, подгонять их под реальные ресурсы: недодано цемента и леса — сокращай строительство, в долгу металлурги — уменьшай задание машиностроителям. Что ж, на нет и суда нет. А как быть с зарубежными партнерами? Им дела нет до наших объективных трудностей. Им натуру подай тонна в тонну, штука в штуку.

Небрежение цифрой может затруднить контроль за исполнением и нынешней пятилетки. Укажем только на одну опасность. Как известно, новый план буквально пронизан идеями технического прогресса. Материальным носителем прогресса служит продукция машиностроения. Этой ключевой отрасли дан теперь решительный приоритет: машиностроительный комплекс должен прирастить производство на 43 %, а вся остальная промышленность — примерно на 20 %. Опережение более чем двукратное. Но мы уже знаем, что машиностроение — рекордсмен по части вздувания оптовых цен, по которым как раз и исчисляют темп развития. По нашим расчетам, за каждую из четырех предыдущих пятилеток неучтенный, однако же существовавший в жизни рост цен в этой отрасли колебался в пределах 27–34 %. Что, если такое повторится?

Из 43 % запланированного увеличения продукции машиностроения процентов 30 может быть получено на бумаге, без каких-либо усилий. Отчет покажет исполнение плана, обозначит крупный структурный сдвиг в сторону машиностроения, а фактически намеченного опережения может и не произойти. Нам останется тогда лишь горько сетовать: вроде бы и замысел был прицельно точный, и в жизнь он проведен, а настоящего эффекта опять нет. Надеемся, однако, что теперь станет иным. Не случайно в докладе на июньском (1985 г.) Пленуме ЦК КПСС М. С. Горбачев назвал игру цен чрезвычайно опасной тенденцией и подчеркнул: «Искусственное завышение цен не лечит экономические болезни, а лишь развращает работников, тормозит технический прогресс».

Искажение информации, на наш взгляд, главная причина товарно-денежной несбалансированности (денег у населения больше, чем нужных товаров в торговле). За бумажную продукцию платят ведь настоящие рубли. Подсчитано, что в машиностроении фиктивный рост производства составляет как минимум 5 % в год. За такую прибавку полагается увеличить фонд зарплаты процента на 3, что и делают. Добавочные деньги на руки розданы, а под них ничего не произведено. Откуда же возьмется баланс денег и товаров!

Трудно поверить, но, оказывается, можно безбедно жить, не производя уже решительно ничего, кроме цифры. Вот какую историю нам довелось однажды исследовать. По договору московский завод «Электросвет» должен был изготовить и отгрузить на сотни тысяч рублей светильников, а управление Мосгорэлектроприборснабсбыт (не слово, а коленчатый вал многоцилиндрового двигателя!) обязалось принять их на свой склад, оплатить и затем торговать ими уже от себя. Однако ни одного светильника на склад не поступило: завод, как и прежде, продавал их прямо заказчикам. Так было удобнее. Лишь по бумагам выходило, будто предприятие продавало продукцию через перекупщика. Тем часом договаривающиеся стороны — завод и снабженцы — затеяли по переписке спор: чьим транспортом возить товар, каков допустимый бой изделий в пути… Позвольте, какой транспорт, какой бой? Ведь перевозились-то, как бы это сказать, лишь тени светильников.

Гоголевский герой, раньше чем оформить схожую куплю-продажу, как известно, счел нужным выяснить: а соответствует ли сия негоция видам государства? Поставим этот вопрос и мы с вами. Договор отражает вполне земные интересы. Если по документам светильники поступают не прямо к потребителю, а через посредника, то полная стоимость их дважды засчитывается в товарооборот (сперва купили, потом продали). От товарооборота зависят штаты и фонд зарплаты снабженческих организаций, по росту товарооборота оценивают повышение производительности труда у снабженцев и много чего еще считают. На бумаге помянутые негоцианты выглядели передовиками из передовиков: на каждый рубль зарплаты снабженцы давали 4 руб. прибыли. Штаты росли год от году: раз найдено золотое дно для народного хозяйства, грех экономить на добытчиках. Не нужно, однако, специального образования, чтобы сообразить: прибыли здесь не создавалось вообще. Потребитель платил снабженцам зазря. Оптовая цена светильников возросла на величину наценок, и возникла видимость общего увеличения производства. Все довольны, все правы, в виноватых ходит одна казна, отстегивающая жалованье тунеядцам. Среднепотолочная цифра — поистине манна небесная для растяп и ворюг.

3

Экономическая наука не пользуется у публики большим авторитетом. Великих открытий мы не сделали. Нет у нас своих Анохиных, Колмогоровых, Семеновых, Капиц. Будем самокритичны — есть изрядная доля истины в расхожей шутке: два экономиста — три мнения. С поразительной легкостью наш брат обосновывает всевозможные перестройки, реорганизации, новые показатели, а придут иные времена — с тем же холодным пафосом бичует их. Даже между собой мы, похоже, перестали разбираться, какие шараханья проделал тот или иной ученый муж, лишь бы «попасть в струю». Если в 20-е годы в экономисты шли лучшие (мы и сегодня гордимся питомцами высшей школы той поры), то теперь сюда идет разве что середняк.

Радужные надежды возлагались на применение в экономике математических методов и ЭВМ. Сегодня эта мода схлынула. И потому, в частности, что математики без точной цифры не бывает. Что толку закладывать в ЭВМ ложную информацию? С тем же успехом можно кормить корову опилками. Молока определенно не будет.

Слов нет, не все экономисты плохи. Были и есть среди них люди высокого профессионализма, одаренные чувством гражданского долга. Отношение к достоверности информации более всего определяет масштаб экономиста. Когда науке предлагали обосновывать очередные реорганизации, больше писать о достижениях, требовались и мужество, и квалификация, чтобы честно предупреждать о реальных тенденциях развития экономики. За это орденов не давали, а вот наоборот — случалось.

Борьба с искажениями информации — увлекательная страница истории отечественной экономической мысли. Напомним некоторые факты, попутно назовем несколько добрых имен. За достоверную цифру эти люди, бывало, рисковали всем. Да послужат они нам примером и опорой. Не их вина, что борьба за верную цифру затянулась…

Серьезные искажения информации обнаружились в нашем народном хозяйстве во второй половине 20-х годов. До 1925 г. статистика исчисляла развитие промышленности примерно так же, как это делают по сей день в большинстве стран: данные о производстве продукции в натуре за предшествующий год сравниваются с теми же сведениями за год последующий. Но видов продукции много — сейчас их у нас в стране около 24 млн. Ясно, что в разумный срок немыслимо сличить выпуск их всех. Для сравнения берут лишь малую их часть, но непременно такие, которые удовлетворительно характеризуют общий темп развития индустрии.

В этом смысле отличный, прямо-таки восхитительный измеритель — производство электромоторов в штуках и в суммарной мощности. Коль скоро это основной тип двигателя в промышленности, смело можно предположить: выпуск техники для индустрии не увеличился в большей степени, чем приросло производство моторов. Обычно достаточно взять несколько десятков, в крайнем случае несколько сот подобных ключевых продуктов, чтобы давно известными статистическими методами вывести общий темп развития промышленности. Заметьте, расчет идет сперва в штуках, тоннах, метрах и других физических единицах (итог выражают затем в строго сопоставимых ценах). Полученный результат поэтому и называется индексом физического объема промышленной продукции. Если индекс нынешнего года сравнительно с годом прошлым равен 1,06, то это значит: производство возросло в 1,06 раза, или, что то же самое, на 6 %.

В ту далекую пору итоговая цифра индекса интересовала общество в целом, но никого в особенности. Ситуация стала меняться по мере централизации управления. Предприятиям начали задавать директивный план, в том числе и по общему объему производства. Раз план, — значит, и отчет об исполнении. В отчет попадает вся без изъятия продукция. По сумме заводских отчетов исчисляется общий темп развития. На первый взгляд этот способ счета точнее — учтены не отдельные продукты выборочно, а все изготовленное. Очень скоро, однако, выявилось, что отчеты привирают. В 1926 г. председатель ВСНХ Ф. Э. Дзержинский заметил: «Я утверждаю, что цифры, которые нам дают тресты, раздуты, что они фантастичны. Та отчетность, которую мы собираем, есть фантастика, квалифицированное вранье… При этой системе выходит так, что ты можешь врать сколько угодно»[9].

Надеемся, понятно, в чем тут парадокс? Учет-то шел теперь не в натуральных единицах, как прежде, а в рублях — задание заводу по общему объему производства иначе как по стоимости не выразишь. В этом случае отчет достоверен при двух условиях: оптовые цены неизменны, номенклатура продукции тоже. Но так не бывает — иначе наблюдался бы застой в экономике. А как раз во второй половине 20-х годов началось быстрое обновление продукции. Новый способ оценки становился все менее достоверным.

В январе 1928 г. на совещании по промышленной статистике собрались специалисты из всех ведомств и регионов страны. Ни один участник не высказался за новый метод счета. Подчеркиваем: ни один, включая и работников ЦСУ СССР. Предпочтение было отдано надежному старому способу. Но за словами не последовало действий. И понятно почему. Раз предприятиям, главкам, всей промышленности планируют объем производства в рублях, надо проверить исполнение. А как проверить иначе, нежели по тому же стоимостному показателю? Если считать двумя способами — старым и новым, то какому отчету верить? Ведь одно и то же предприятие может одновременно оказаться и передовиком и отстающим.

Правда, в Конъюнктурном институте Наркомата финансов под руководством Я. Герчука продолжали еще исчислять индексы физического объема. В ЦСУ СССР по инициативе видного статистика М. Смит тем же способом определяли изменение производительности труда, но только в научных целях. Индексы Герчука и Смит отклонялись от официальных отчетов — с годами все резче. Возникло как бы две статистики. Одна сигнализировала о громадных скоростях индустрии, другая — о более скромных достижениях. К началу 1930 г. исчисление индексов прикрыли.

Между тем оптовые цены галопируют, ежегодный рост их измеряется уже двузначной цифрой. Идет первая пятилетка. Стремительно обновляется ассортимент продукции, возникают новые отрасли индустрии — идеальная почва для роста цен.