Помоги проекту - поделись книгой:
– Корректно ответить на этот вопрос сложно, но давайте попробуем. Что такое торгующие в храме во времена Иисуса Христа? Ни свечек, ни книжек в том храме не продавалось. Тогда в жертву приносились несколько родов животных – ягнята, волы, голуби и козлы. Они находились в загонах. Их покупали и тащили приносить в жертву. Закон обязывал покупать жертву только за священные деньги. Евреи, к моменту жизни Господа на земле, жили в рассеянии, они прибывали в храм ото всех концов земли, из Рима, Арамии, Месопотамии, и должны были вначале обменять свои деньги на сикели, купить овцу и принести священнику, чтобы он заклал её по обычаю. Поэтому там было огромное количество лавок, где гремят монетами, загоны с животными… Вот это безобразие Христос и переворачивал. И это было справедливое негодование.
У нас же человек заходит в храм, шепотом просит свечу… Это не идет ни в какое сравнение с той ситуацией. Но, конечно, лучше, если есть возможность, и у нас вынести эту торговлю за пределы церкви.
– Что такое десятина?
– Десятина – это ваша прибыль, разделенная на десять. Она нужна, чтобы освятить оставшуюся часть. Например, вы собрали 20 мешков картошки и отдали многодетным два мешка, остальные 18 – освятились. Вы получили 25 тысяч, 2,5 отдали нуждающимся ради Христа – маме-одиночке, больному… Мы святость приобретаем, только делясь. Если всё зажимать на себя, есть риск превратиться в раковую клетку.
Есть такой образ прекрасный в Святой земле. Иордан впадает в Генисаретское озеро и дальше течёт, попадает в Мёртвое море. Озеро живое, там есть рыба, так как оно отдает. А море – никому ничего не отдает, поэтому мёртвое, там только соль. Если только брать – будешь мёртвым. Жить означает брать и отдавать. И в первую очередь десятина нужна не тому, кто берет, а тому, кто отдает.
Причём подоходный налог – это не десятина. Это то, что государство с вас всегда сдерёт, возьмёт принудительно. Но в этом нет награды, братья и сёстры. Добровольное же приношение рядом не стоит с этим.
– В одной из Ваших книг Вы пишете, что в Бога трудно верить как в Бога. Что это значит?
– Можно верить в Бога как в спонсора, просить Его о чём-то, можно верить в Него как в полицейского, мол, защити, можно верить в Бога как во врача и просить исцелить. В остальное время в Нем не нуждаться. А вот верить в Бога как в Бога – значит нуждаться в Боге постоянно, славить, благодарить, хвалить.
Сердце – главный орган религиозного познания. В познании Господа, Его путей и заповедей голова играет вторую роль. Главное – сердце. Наличие живого сердца в живой груди требует, чтобы человек поклонялся Богу во всякое время и во всякий час, болен он или здоров, беден или богат, защищен или в опасности. Надо воздать славу Богу! Как начинаются наши молитвословия? «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков». Потом славу Ему воздать и потом уже переходить на просьбы. Это и значит знать Бога как Бога. Воздать Ему хвалу, поклониться в духе и истине.
1984 + 1 (23 июня 2017г.)
Портреты древних подмигивают нам со стен. Нам кажется, что Ньютоны, Кеплеры и Архимеды не относятся к живущим, что живем лишь мы – те, кто «здесь и сейчас», как в классическом театре. А ведь они тоже живы. И еще более живы их дела и идеи. В классе музыки со стены улыбается Бах. Только возьми, говорит ученику, мою партитуру, только вникни. Сразу узнаешь, кто здесь живой, а кто мертвый. Своя мысль в складках на лбу у Платона. Своя ирония в глазах у Паскаля.
Совершенно неожиданная история связана с двумя людьми, жившими в 5-ом веке. Они сошлись в жарком споре о предметах богословских, но вихрь, поднятый их высоким спором, определил мысленную жизнь христианской цивилизации даже до сего дня. Это Пелагий и Августин. Один кельтский монах, другой африканский епископ. Вне знакомства с их спором без понимания останется вся история Европы.
Чтобы было ясно, что это касается всех, а не семинаристов только, скажу, что в приложении к политике и истории ХХ века эта тема серьезно затрагивается Энтони Бёрджессом. Тем самым автором «Заводного апельсина», переведенного Кубриком на экран. Бёрджесс не на шутку вдохновился романом Оруэлла «1984». Вдохновился так, что написал свой собственный двухчастный роман под названием «1985».
«+ 1», так сказать. В первой части он анализирует книгу Оруэлла. Во второй изображает свой вариант невеселого будущего.
Первая часть открывает в Бёрджессе чрезвычайно благодарного и внимательного читателя. Следы разложения ему видны в вещах неожиданных. Например, в замене старых метрических систем на одну унифицированную, та, что все делит на 10. Вы же помните, как взвешивали и измеряли в России еще при Шаляпине? Пуды, фунты, версты, вершки, аршины. И во всем мире так было: дюймы, ярды, пинты… Не зря ведь галлоны, баррели и мили американцы не спешат отдавать в утиль, а? И англичане сопротивляются. Это потому что дюймы, ярды, сажени слишком привязаны к человеку: к размаху рук, длине стопы, или носа, или пальца. Это человечные меры. В бесчеловечном мире они не нужны.
Это еще слава Богу, что у нас семь дней в неделе и двенадцать месяцев в году. Французы, к слову, в Революцию вводили вместо недель декады. Месяц делился бы на три без остатка и воскресенье пропадало. И еще слава Богу, что число минут в часе делится на три и на четыре, а не только на пять и десять. Это наличие простых чисел в бытовой математике для Бёрджесса – наличие природной простоты в жизни. Иначе – все под линейку, как в «Городе Солнца» Томаса Мора, то есть фактически – в проклятых городах антиутопий.
Но это я лишь о том, что автор внимателен и оригинален. Рекомендую особо главу «Дети Бакунина». Она об анархизме молодежи, о падкости той на подмены, и о тройном соединении: энергии, искренности и невежества. Еще важно о том, что любви не будет. В светлом будущем. Будет только секс: либо по государственному расписанию и без всякого интереса; либо с оргиями и насилием вплоть до пожаров и кровопролитий. А самой любви не будет. Это в главе «Смерть любви». И вот еще в одной главе у него о богословии.
Итак. Начало 5-го века. Некто монах Пелагий, кельт по происхождению, пораженный развращением нравов во многих христианах, стал возмущенно проповедовать воздержание и чистоту. В ответ же услышал многие голоса о том, что грех силен, плоть немощна, бороться с соблазнами не получается и прочее. Эти речи вызвали его на бой. Богословский бой. И он сказал крайность. Человек может, сказал Пелагий, сам может (!) бороть любые соблазны. Для этого у него есть все необходимое и главное – свобода воли. Этот правильный отчасти тезис, возвеличивающий достоинство человека, стал неумолимо доводиться до крайности. Столь способный к личной святости человек, вероятно, вовсе не испорчен, а значит, первородный грех или древнее повреждение людской природы в нем отсутствуют. Тогда зачем и кого приходил спасать Христос? И что было грехом Адама? Грех Адама – сказал Пелагий – был ошибкой, а не катастрофой. Христос же дает лишь пример, а не лечит и не исправляет. Кто же получается в идеале? Получается человек, не нуждающийся в особой помощи Бога, в благодати, и способный личными усилиями достигать совершенства.
Пелагия, быть может, просто «занесло». Но смертельность этого заноса остро ощутил Августин из Гиппона, которого назовут Блаженным. Этот отец Церкви очень долго шел ко Христу. Желание славы и женской любви мучили его больше всего. Он хотел духовности, но боялся требований христианской святости. В этом раздвоении душа его искала обходных путей. Обводные же пути приводят к еретикам. Было это и с Августином. И так длилось долгие годы. Все это время слезно молилась о нем Моника, мать будущего святого. Затем наступило обращение, несомненно, благодатное, дающее и силу, и решимость жить для Бога. В сане епископа Августин потрудился более всех отцов Запада. И ему ли было не знать, не помнить, как трудно душе управлять телом, как долго ищется Истина и как нужна помощь свыше и молитва об этой помощи? Одним словом, Августин восстал на Пелагия.
Августин победил. Его доктрина стала официальной на Западе. Человек без благодати ничего не достигает. Иногда только она одна действует, чтобы грешник не погиб. Спустя столетия этот тезис выскажет Лютер – Sola Gratia, Только Благодать. Взгляды же Пелагия были осуждены. Но спор не решился до конца. То есть, не исчез, не испарился. Он пробудил побочные темы: добр ли человек по природе? Свободен ли он? В разных видах эта проблематика пропитала всю философскую и политическую мысль христианской цивилизации. Спор янсенистов и иезуитов во Франции в 17-м веке, это был тот же спор. Он колебал страну вплоть до самых эшафотов якобинцев. Пуритане в Англии и кальвинисты в Швейцарии отрицали свободу. Они верили в предопределение – в свою изначальную избранность. Они же были непримиримо жестоки к противникам, поскольку верили, что те уже и так предназначены к погибели. Одним словом, до сей минуты христиане разных исповеданий жарко спорят об этих предметах. А у Мильтона в «Потерянном рае» об этом спорят даже духи.
Но что здесь за дело до 1984 и 1985? Дело в том, что, оставив Бога, человек способен прежде духовную проблематику переносить во все, в политику в том числе. Когда большевики пели «Никто не даст нам избавленья, ни Бог, ни царь и не герой», то это был тот самый богословский тезис о якобы ненужности Бога и Его благодати для счастья и совершенства. «Сами добьемся и просить не будем». И когда Великий Инквизитор у Достоевского развивает мысль о том, что люди слабы и глупы; что для их же счастья ими нужно управлять во всем, то есть тотально управлять, то и это доведенный до крайности тезис Августина о человеческой греховности. Революции и тоталитарные режимы это знаки того, что Бог людьми утрачен, а прежнее богословие превратилось в политику. Вот об этом пишет и Бёрджесс.
Если человек хорош, дайте ему свободу. Он устранит неравенство и несправедливость, он превратит Землю в Сад. Да и на Марсе будут яблони цвести. Не только на Земле. Это Бёрджесс называет «пелагианством».
Знаем мы, как он хорош, этот ваш человек. Он ненасытен и хитер, жесток и коварен. Это социальное животное, напичканное греховными страстями. Его нужно спасать от себя самого, а от его деятельности – природу и все живое. Это политический «августинизм». Опять же по Бёрджессу.
Он говорит примерно то, что Платон говорил о чередовании свободы и тирании. «Пелагианцы» верят в прогресс и умножают свободы. Но почему-то со временем начинают разлагаться и режим рушится. Его сменяют те, кто насильно делает людей хорошими. Потом принудиловка надоедает и опять приходит тоска по либерализму. Печальный круг должен быть разорван, но политика этого сделать не в силах.
«На Бога надейся, а сам не плошай». Этот принцип называется «синергией», то есть соединением усилий. Человек и Господь трудятся вместе. Господь подает трудящемуся (не спящему, а трудящемуся) человеку Свою мудрость и милость, свет и силу. Человек страдает от греха, но не отчаивается. Не строит башню, чтоб залезть на небо, и не стыдится просить у Отца светов помощи. Так должно быть. Всякий святой в себе самом, в завершенном житии своем наглядно решает любую богословскую проблему. Начиная от того, есть ли вообще Бог, до того, Благ ли Он? Любит ли Он человека, помогает ли ему? Спасает ли грешников кающихся тоже, или одних чистеньких? Свободен ли человек грешить или каяться? Добр ли человек, или зол, или он скорее подвижная смесь того и другого? На все есть ответы в житиях.
Правда это ответы для отдельных личностей и церковных общин, а не для стран, народов и государств. Но мы и не дерзаем давать всеобъемлющие ответы на такие вопросы. Тем более, что никто и не спрашивал. Просто интересно очень, что богословские споры далеких веков никуда не исчезли, нарастили (а не утратили) актуальность. Они перешли в область практической политики и ежедневно влияют на нашу жизнь. Об этом сложном факте и речь. Словно это еще маленький «+1» к тому, что уже написано.
Мария Шкапская. Женщина о женском (27 июня 2017г.)
Разговор об абортах умолкнет в одном из двух случаев: либо это злодейство станет привычным, как вырывание зубов; либо убийство будет названо убийством и заклеймено со всеми вытекающими. Пока ситуация смешанная, и потому разговор неизбежен. Его ведут женщины, совершившие непоправимую ошибку, врачи, волонтеры, священники, правозащитники, специалисты по демографии и т.д. Ко всем голосам стоит прислушаться. Как не без гордости говорил Платонов: «Без меня народ не полон». Пусть же будет дано слово и поэтессе Марии Шкапской, в прошлом веке старавшейся откровенно говорить о жизни женщины так, как редко кто говорить осмеливается.
Женская поэзия – это часто поэзия героини, томящейся на медленном огне любовных переживаний (если не брать гражданскую поэзию различных революций, когда женщина становится «товарищем»). Роковые встречи, трагические разрывы. Тоска ожидания, козни разлучницы, боль измены. Это чувственная вселенная, помещенная между шепотом «Ваш нежный рот – сплошное целованье» и криком «Мой милый! Что тебе я сделала?» У Шкапской совсем не так. Ее поэзия – поэзия зачатий, вынашивания плода, родов, кормлений и, к сожалению, в том числе аборта. Всего утробного. Прислушаться к ее голосу стоит уже потому, что это голос женской боли и опыта. Без резонерства, без болтовни о правах, без феминистических истерик. Голос женской души, неразрывно связанной с женским чревом.
Да, говорят, что это нужно было…
И был для хищных гарпий страшный корм,
И тело медленно теряло силы,
И укачал, смиряя, хлороформ.
И кровь моя текла, не усыхая –
Не радостно, не так, как в прошлый раз,
И после наш смущенный глаз
Не радовала колыбель пустая.
Вновь, по-язычески, за жизнь своих детей
Приносим человеческие жертвы.
А Ты, о Господи, Ты не встаешь из мертвых
На этот хруст младенческих костей!
У любого действия есть мотивация. И у аборта тоже. «Говорят, что нужно». Врачи ли говорят, муж ли… Какая разница. Так или иначе дело сделано. Хищные гарпии получили страшную пищу. Гарпии – это у древних греков чудовища с женским лицом и грудью, но с птичьими крыльями и лапами. От них исходит смрад. Они крадут младенцев и души. Они отвратительны. Бесы. Им страшная пища – расчлененный младенец. И кровь матери не хочет сворачиваться (течет, не усыхая). «В прошлый раз», надо полагать, были роды, а не убийство. Потому было радостно, хотя и кровь была. А теперь пустая колыбель, как прочерк вместо живого человека. Все это справедливо названо языческим принесением человека в жертву. Только Господь тут ни при чем. И из мертвых Он встал. А «хруст младенческих костей» целиком на совести человека.
Вот еще одно стихотворение на эту тему:
Не снись мне так часто, крохотка,
Мать свою не суди.
Ведь твое молоко нетронутым
Осталось в моей груди.
…
Что ж ты ручонкой маленькой
Ночью трогаешь грудь?
Видно, виновной матери
– Не уснуть!
Тут особые комментарии излишни. Мать виновна, и ночь для грешника – время пробуждения совести. Причем речь обращена к младенцу как к живому, в духе народной мудрости: «Избавишься от зачатого – не избавишься от убитого».
Шкапская пишет вовсе не об одних абортах. Ее интересует женщина целиком именно в контексте собственно женского. Того, чего у мужчины нет и быть не может. То, что мужчина вряд ли до конца поймет. Вот она пишет о бездетных женщинах, не изведавших ни тяжестей вынашивания, ни родовых болей. Эти женщины для нее – «милые сестры», но в то же время они «легкие». Не в смысле «возвышенные» или «ангелоподобные». В смысле пустые.
Ни с кем не вяжут вас невидимые нити,
И дни пустынные истлеют в мертвый прах.
С какою завистью вы, легкие, глядите
На мать усталую, с ребенком на руках.
Стекает быстро жизнь, без встречи, но в разлуке.
О, бедные, ну как помочь вам жить,
И темным вечером в пустые ваши руки
Какое солнце положить?
Солнце, имеющее лечь темным вечером в пустые руки, это дитя, дающее женской судьбе смысл. Не только смысл, но и тяжесть, и страх, и тревогу, и боль. Но вместе с тем смысл, оправданность. И нужно быть готовой к тому, что пустота и бессмысленность нерожавшей утробы сменятся не только радостью полноты. Кроме радости будет тяжесть самопожертвования:
О, эта женская Голгофа! –
Всю силу крепкую опять в дитя отдай,
Носи в себе, собой его питай –
Ни отдыха тебе, ни вздоха.
Пока, иссохшая, не свалишься в дороге –
Хотящие прийти грызут тебя внутри.
Земные правила просты и строги:
Рожай, потом умри.
В таких противоречиях и протекает жизнь. Сила боли равна желанию эту боль принять. И беременность полна то перееданием, то отвращением от пищи; то радостным предчувствием, то тревогой. Это не выдумано философами, чтобы потом внушить мужские мысли доверчивой женщине. Эта двойственность изначально дана, и данность эта живет в естестве. Быть матерью по Шкапской – «соблазн неодолимый».
О, тяготы блаженной искушенье,
соблазн неодолимый зваться «мать»
и новой жизни новое биенье
ежевечерне в теле ощущать.
Нередко считается, что поэзия уместна и естественна, даже желательна или просто необходима в период романтических встреч или тягостных разлук. Тогда душа поет томительно и грустно. А потом, когда близость оформляется в брак и начинается совместный быт, поэзия должна якобы уступить место прозе. Или вообще со всякой литературой, кроме детских сказок над колыбелью, пора тогда заканчивать. Мария Михайловна с этим не согласна. Она сплетает строки не только будучи мечтательной девушкой, но и будучи уже все узнавшей женщиной. «Все» – это, конечно, не только счастье. И поскольку с аборта, с добровольной потери собственного ребенка мы начали знакомство с ее поэзией, строчками об этой беде и подойдем к финалу.
Ведь солнце сегодня ярко
И легче земные ноши,
Но сердце – пустая барка
И груз ее в море брошен.
И мне все больней и жальче
И сердце стынет в обиде,
Что мой нерожденный мальчик
Такого солнца не видит.
Нерожденные мальчики не видят солнца. Нерожденные мальчики не влюбляются в девочек, не убегают с уроков, не смотрят мечтательно на звезды. Хотя все уже начиналось. Они были в дороге. Но первый в жизни дом – дом материнского тела стал гробом. Все начиналось и оборвалось. Начиналось чудесно и оборвалось преступно.
Когда люди спорят о том, что хорошо и плохо, они стремятся подкрепить свои доводы словами ученых, историческими фактами, мудростью прошлых веков. Может статься, в жарком современном споре об очевидном зле – убийстве нерожденных детей – кому-то пригодится опыт Марии Шкапской. Опыт, нашедший поэтическое выражение.
Папа, мама, я – ненормальная семья (28 июня 2017г.)
Супруга покойного президента России Бориса Ельцина Наина как-то публично обмолвилась, что хотела бы назвать 1990-е годы, время правления Ельцина, «святыми» временами.
Но времена эти настолько «священные», что рождаемость упала катастрофически. Люди были в ужасе от происходящего, и перестали создавать семьи. Образовалась демографическая дыра, и этих молодых женщин сейчас просто нет на свете.
Их никто не родил. Им никто косички не заплетал, никто их в садик не водил, никто с ними не ходил в зоопарк. Либо абортировали, значит, либо избежали зачатия.
Но есть инициативы правительства – затыкать демографические дыры, стимулировать рождаемость, защищать детей, матерей, семью. Например, с 2018 по 2027 год в России объявили Десятилетие детства.
Но все-таки даже если государство будет этим заниматься, никогда не справится до конца. Потому что государство – машина. А машина теплую душу не согреет. Она может просто защитить ее и помочь разобраться в чем-то.
Это мы с вами должны понимать, что надо стимулировать рождаемость, семью защищать. Нужно внедрять идеологию нормальной семейственности. Если в мозгах будет каша, тогда никакие деньги не помогут.
Что мы представляем, когда говорим слово «семья»? В лучшем случае папу, маму и ребенка. Это ложная картинка. Потому что семья – это не папа, мама и ребенок. Это папа, мама и много детей.
Но даже эта картинка ложная. Потому что настоящая семья – это еще и дедушки и бабушки, родители папы и мамы. Вот это уже семья. И этой картинки у нас нет совсем.
Мы лишили детей бабушек и дедушек. Бабушки ходят в тренажерные залы, дедушки квасят или рыбу ловят, на льду или подо льдом, кто как умеет. А дети брошены в интернет или к сумасшедшим психологам и преподавателям.
В общем, одна мама с ребенком – это никак не семья.
Для защиты детей нам нужно просто-напросто вернуть детям папу и маму, братьев и сестер, племянников и племянниц, кузенов и кузин, которыми наполнена вся мировая литература. И бабу, и деду с обеих сторон.
Вот тогда будет нормальная семья, и некого будет защищать. Всё будет в порядке.
Будьте счастливы. Берегите своих.
Нам нужна идея отца (29 июня 2017г.)
Когда человеку страшно, он кричит: «Мама!» Это инстинктивный крик человека, находящегося в опасности. На мой взгляд, понятие «мама» обозначает внимание к биологической жизни и ее сохранение.
Слово «папа» означает совсем другое. Мы говорим о Дне отца в нашей стране – две трети граждан пожелали ввести в наш календарь этот праздник официально.
Мама – это утробное тепло и сохранение биологического существования. С мамой тепло, темно и сладко. Темно как в утробе, как в объятиях. И ты живешь, ничего не видя, уткнувшись к ней в подол.
А в слове «папа» есть совершенно другие ассоциации и другие смысловые нагрузки. Папа – это цивилизация. В слове «папа» есть власть, послушание, ответственность. Право отца в древнем мире обозначало единство трех властей. Папа был и военачальник, и имущественный хозяин, и биологический отец, имеющий полную власть над всеми, кто под его рукой.
То есть папа – это цивилизация, это вертикаль. Мама – это горизонталь. Нужны и папа, и мама. Без папы не очень хорошо. Папа почему-то задвинут в нашем сознании.
Отчасти он сам себя задвинул, отчасти его задвинули мамы. Вот эти инфантилизация и феминизация сознания усекают живую семью. Это, по сути, самоубийство. Это все равно, что голову человеку обрезать – уже не человек.
Поэтому День отца, конечно, должен быть. День ответственности, день взятия на себя прав и обязанностей. День силы, с которой хорошо жить. Потому что на одной теплоте и доброте далеко ехать не получится. Нужна еще и некая сила, которая крупной солью солит доброту и теплоту и превращает их в удобоваримое блюдо.
Нужна идея папы. Некий идеал папы должен быть выношен нашим обществом. Потому что маму вынашивать нечего, она просто мама по факту. Или она залетела, или она по любви родила, или у нее дите одно, или у нее восемь детей – это все не важно, потому что она мама. Однажды мама – она всегда мама. Факт материнства делает женщину матерью – и всё.
А вот с папой нет. Факт отцовства, факт зачатия человека отцом не делают. Это лишь полагает начало будущим отношениям. Потом нужно сформировать соответствующее отношение к жене, к будущим рожденным. И весь тот социум, который строится вокруг беременного живота, это и есть идея отца.
Народу нужно выносить идею отца. Благую идею настоящего родителя. И, конечно же, праздновать это.
Папа может все, что угодно – плавать брассом, спорить басом, дрова рубить. Да, он только мамой не может быть. Это правильная советская детская песенка, совершенно правильная.
Папа в доме – все в порядке, газ горит и не гаснет свет. Папа в доме, конечно, главный, если мамы, конечно, нет.
Хорошие песни пели в те годы. Нам сегодня нужно возвращаться к этому нормальному сознанию.
Настоящий мужчина – это добытчик, защитник. Тот, кто и на рыбалку сходит, и свистульку вырежет, и, если что, защитит. И не бросит, самое главное. И раньше времени не помрет от перепоя. И научит молиться – потому что этому учить должен мужчина.
Отец – главный в вере.
Псалом геополитический (30 июня 2017г.)
Знаете ли вы, возлюбленные, что есть псалмы покаянные, исторические, учительные, хвалебные? Конечно, знаете. По причине многофункциональности Псалтирь ко всем ранам прикладывается, на все случаи жизни реагирует. Болеешь, путешествуешь, унываешь, боишься врагов – на все есть соответствующее слово из соответствующего псалма. Радуешься, торжествуешь, празднуешь – тоже есть. Спешу сообщить, что есть в псалмах слово и о многосуетной, запутанной политической жизни. Это я для тех пишу, кто продолжает из себя изображать отшельника и считает, что область политических и гражданских событий совершенно чужда христианину. Не чужда. Не обязательна, конечно, но и не чужда. Докажу псалмами.
Есть такой псалом № 2. Прямо в самом начале Книги Хвалений расположенный. С одной стороны, это первый мессианский псалом. Там очень ярко проповедуется Сын Божий. С другой стороны, это псалом «геополитический». Та и другая тема находятся внутри этой молитвенной песни в напряженной и неразрывной связи. Начинается псалом с недоуменного вопроса вроде «чего люди мечутся бестолку?». В оригинале, конечно, красивее и возвышеннее:
Зачем мятутся народы, и племена замышляют тщетное?
Восстают цари земли, и князья совещаются
вместе против Господа и против Помазанника Его.
«Расторгнем узы их, и свергнем с себя оковы их».
С точки зрения буквальных толкований (например, Лопухина) нам предложат на эти слова много интересного об обстоятельствах жизни царя Давида. Знания эти пополнят копилку эрудита, но никак не согреют сердце. С другой стороны, стоит включить телевизор или развернуть свежую газету, как мы увидим воплощенное собрание современных князей и царей, которые мятутся и замышляют тщетное. Вот, например, какое-то высокое европейское собрание решило, что пропаганду гомосексуализма, даже и среди подростков, запрещать нельзя; что это эквивалентно запрету свободы слова. Что это, как не восстание против Господа и Его Помазанника через явное попрание воли Божией? А закрытие глаз на пролитие человеческой крови, соединенное с тревогой о правах домашних животных? А лицемерная скорбь по одному погибшему европейцу при одновременных плевках на миллионы погибших по всему миру? Не восстание ли это против всего святого?
Долгие годы и столетия лучшие сыны Европы, сидевшие на тронах и носившие венцы, помнили слово Божие: «Мною цари царствуют». Со временем то один, то другой, а потом и все скопом отказались считать себя тенями и слугами Настоящего Царя. Решили возвеличиться, а иго легкое и бремя благое сбросить. Об этом слова: «Расторгнем узы их, и свергнем с себя оковы их». Эти же слова – лейтмотив новейшей мировой политики.
Этим разгордившимся Господь «посмеется и поругается». Он обратится к ним с гневом и яростью, чем приведет их в смятение. Тема обращения – учение о Сыне Божием.
Тогда скажет им во гневе Своем и яростью Своею
приведет их в смятение:
«Я помазал Царя Моего над Сионом, святою горою Моею;
возвещу определение: Господь сказал Мне:
Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя;
проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе и
пределы земли во владение Тебе;
Ты поразишь их жезлом железным; сокрушишь их, как сосуд горшечника».
Мысленная цепочка такова: «Вы разгордились, отвергли заповеди, посчитали себя хозяевами земли. Но вот истинный Царь – Сын Мой. Ему дана подлинная власть. Он сокрушит вас так, как крушит жезл из железа глиняные горшки!» Речь обращена к тем, кто считает себя на земле самым главным и никому не подотчетным. В таком же виде – как имеющий жезл и сокрушающий народы, словно горшки – Иисус Христос предстает и в конце Библии, в Апокалипсисе. Он топчет точило ярости, и от лица Его некуда скрыться.
Итак, вразумитесь, цари; научитесь, судьи земли!
Служите Господу со страхом и радуйтесь [пред Ним] с трепетом.
Почтите Сына, чтобы Он не прогневался, и
чтобы вам не погибнуть в пути вашем, ибо гнев Его возгорится вскоре.
Блаженны все, уповающие на Него.
Предпоследний стих, переведенный по-славянски, весьма теряет в смысле. Там сказано не «почтите Сына», а «примите наказание», то есть «примите вразумление». И это последнее намного слабее по смыслу, нежели прямое указания на необходимость веры в Помазанника, Сына Божия.
Любопытно еще то, что первые три псалма в Псалтири образуют своеобразный пролог, содержащий основные темы всей книги. Не все, но ряд основных. Первый псалом «Блажен муж» – это псалом учительный. Тема учения – блаженство, то есть та же, с которой начал Свою Нагорную проповедь Иисус Сын Давидов. Третий псалом – молитва скорбящего и гонимого человека. Ею открывается шестопсалмие. А посередине – проповедь о Христе в масштабе вселенной; проповедь, обращенная к царям. Так охватываются (оставляя до времени в стороне собственно хвалу и радость) несколько важнейших тем Псалтири; книги, которая наставляет в праведности, возвещает Христа и услаждает в скорбях.
Делами царей можно и не интересоваться. Но все равно решения царей тебя рано или поздно коснутся. Совершенная аполитичность была чужда даже таким сынам Неба, как Антоний Великий и Симеон Столпник. Конечно же, чрезмерная политизированность сознания тоже мира в себе не несет. Всюду нужен баланс и царский путь. Всюду нужна молитва. Кстати, преподобный Арсений Каппадокийский – великий знаток и любитель Псалтири – второй псалом рекомендовал читать в качестве молитвы о вразумлении власть имущих.
Власть и бездетность (1 июля 2017г.)
У евреев до разрушения второго Храма был Великий Синедрион или Сангедрин. Это высший судебный орган, решавший самые сложные вопросы жизни народа. Всю бесконечную житейскую мелочь решали малые суды на местах, по городам. До высшего суда доходили лишь вопросы войны и мира, календаря, богослужения, богохульства, смертной казни… Число членов суда было непарным – 71 – чтобы избежать полного равенства в случае решения неоднозначных проблем. И поскольку задачи Синедрион решал не бытовые, а жизненно важные, то и требования к его членам предъявлялись экстраординарные.
К примеру, нужно было знать все основные языки и диалекты региона, чтобы при допросах не требовать присутствие переводчиков. Был возрастной ценз, ценз по здоровью. Безусловно – доброе свидетельство от народа, начитанность в Писании, твердое следование Закону и проч. Получался собор неких крепких умом и богатых опытом старцев, не ослабевших в памяти и не утративших сил. Старцев, которым, по земному говоря, лично ничего уже не надо, а в сфере интересов – только справедливость в суде, исполнение Закона, благо народа и слава Божия.
Была еще одна необходимая черта, а именно: члены Синедриона не могли быть бездетны. Безбрачия в Израиле не было. За редчайшими исключениями все мужчины были женаты. Ну, а иметь детей или не иметь, это уже не только дело супругов, но и дело Того, Кто детей дает. Библейское сознание не могло родить ничего подобного современной фразе «завести детей». Дети принимались в дар, но никак не «заводились». Вот ярчайший пример отношения к этому щепетильному вопросу: «И увидела Рахиль, что она не рождает детей Иакову, и позавидовала Рахиль сестре своей, и сказала Иакову: дай мне детей, а если не так, я умираю. Иаков разгневался на Рахиль и сказал: разве я Бог, Который не дал тебе плода чрева?» (Быт. 30:1-2)
Итак, членом Синедриона не мог быть человек, которому Бог не дал детей. Он не виноват, но все же не может занять должность. И вот почему. «Бездетные жестоки». Бездетный человек, достигший заката жизни, но не встававший никогда к постели сына, не державший на руках внуков, не ведший дочку под свадебный балдахин, не может в принципе ассоциировать подсудимых с детьми или внуками. Они для него безнадежно далеки и чужды. Такова мысль.
Можно, конечно, спорить о логике подобного запрета, но спорить это единственное, что мы умеем во времена свободы слова. Лучше вдуматься, вслушаться в эту непривычную мысль. Человек всюду действует, исходя из опыта. И вряд ли в определенных ситуациях мы откажемся отличать, например, воевавшего человека от человека сугубо гражданского, новичка от бывалого. В этом смысле опыт бездетности действительно отличает человека от того, у кого дети есть. Отличает, скорее, невыгодно.
Если «бездетные жестоки» даже в случае желания, но рокового не имения детей, то, что же скажем о добровольной бездетности? Чем еще, кроме эгоизма, кроме желания «пожить для себя» объясняется бездетность тех, кто может рожать. Может, но не хочет. Бесчеловечие ведь фактаж свой представляет не только через криминальную хронику. Отвращение от округлившихся животиков, ненависть к пеленкам, к детскому плачу есть тоже современная форма басурманства и бесчеловечия. И если даже и можно спорить с бесчеловечием бездетных, то с бесчеловечием эгоистов спорить невозможно. Как сказал «апостол» эгоизма – Сартр – «другой это Ад». Необходимость подстраиваться под кого-то, учитывать чьи-то интересы, делиться комфортом и жизненным пространством для эгоизма невыносима. «Я», «мне», «мое», «у меня» – это исчерпывающий костяк эгоистического лексикона, следовательно – психологии.
Теперь вернемся к Синедриону. Можно ли судить кого-то, решать чужие судьбы, будучи полностью зацикленным на себе? Не смертельно ли это опасно? Не кажется ли, что движение мысли еврейских законоведов совершенно правильно? Это при том, что и слово «боги», именно во множественном числе, в Писании означает «судей», тех, кто решает чужие дела и влияет на судьбы. После Единого Бога, Чья власть не оспаривается, есть маленькие «боги», которых мы сегодня пишем с маленькой буквы (в древности строчных и прописных букв не было). Об этом говорит Псалом 81-й. Приведем, как цитату, его часть:
«Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд:
доколе будете вы судить неправедно и оказывать лицеприятие нечестивым?
Давайте суд бедному и сироте; угнетенному и нищему оказывайте справедливость;
избавляйте бедного и нищего; исторгайте его из руки нечестивых»
Как видим, речь о судьях, как о «богах» с маленькой буквы.
Поделиться книгой: