Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, я слышала, что «на троих мама не делится». А какое значение имеет разница в возрасте между детьми?
— Я считаю, что если разница между детьми составляет 10 лет — у вас не два ребёнка, а один и один. Если старший уже ходит в седьмой класс, а у вас на руках — младший, то старший выпадет из поля вашего зрения, начнёт жить сам и от вас оторвётся. Неизбежны проблемы. В воспитании младшего вам придётся начинать всё сначала. Ваши дети будут как две монады, между которыми вы будете разрываться. Желательно, чтобы разница не была критична, а была, к примеру, такова, чтобы вы обоих могли держать в одних руках. Они должны вместе гулять, вместе кушать.
— Нужен ли ребёнку садик?
— Если детей трое — у них и дома детский садик. Не думаю, что садик неизбежен. Разве что в каких-то отдельных ситуациях. Садик-то возник не так давно, когда ребёнка пытались отчуждить от семьи и обобществить.
— Возможно, это и так, если ребёнок в семье один. Тогда есть необходимость отдать его «в люди». Если детей больше — без садика можно обойтись. Садик — вещь прикладная, от неизбежности, на тот случай, если нельзя иначе. Из садика приносятся новые слова, новый опыт. Слишком много получается у ребёнка воспитателей.
— Нужно ли ограничивать общение ребёнка православным кругом?
— Хороший круг общения не следует ограничивать, и стерильным своего ребёнка делать не надо.
— Когда я читаю советы старцев по воспитанию детей, мне иногда кажется, что для меня надежда воспитать достойное чадо Христово в принципе отсутствует. Потому что того благочестия, которым я должна обладать как мать, чтобы воспитывать дитя своим примером, нет и в помине. Как я могу привить дочери равнодушие к нарядам, если сама к ним неравнодушна? Получится двойной стандарт, а ребёнок всё равно скопирует поведение, а не послушается совета.
— Боюсь показаться назойливым — рожайте второго ребёнка. Вы начнёте жить аскетичнее, у вас останется меньше времени на себя. Ребёнок будет помнить маму работающую, маму заботящуюся. Ведь дети копируют не слова, а образ. Мама воспитывает детей именно своим примером. Ваша жизнь усложнится, иногда Вы даже пожалеете об этом. Но потом сами себе признаетесь, что только это и есть жизнь. Вы станете тем муравьём, к которому стрекозы, которые «лето красное пропели», приходят за хлебом.
— Как Вы считаете, «профессия матери» несовместима с профессиональной деятельностью? Должна ли потребность заниматься чем-то ещё помимо воспитания ребёнка вытесняться из души?
— Человек — это и природа и личность одновременно. Что касается природы, женская профессия — это материнство и тот комплекс вещей, который с ним связан. Это и домоводство, и рукоделие, и кулинария, и организация досуга, и многое другое. В материнстве сконцентрированы десятки профессий, которыми сегодня занимаются узкие специалисты. Хорошая мать — это специалист в пяти-шести профессиях. Услуги в этих областях нынешние безрукие бездельницы покупают за деньги. Стоит задуматься над тем, что хорошая мать — это мультипрофессия.
Но женщина — ещё и личность. Наверняка есть личности, которые одарены в математике, архитектуре, дизайне. Им предстоит сочетать эти два образа жизни. Либо что-то одно приносить в жертву. Но если женщина приносит материнство в жертву, скажем, художественному таланту — она, скорее всего, потом пожалеет. Вопрос сочетания личных дарований с природной направленностью, вопрос полноценной реализации, мне кажется, — самый важный для женщины вопрос. А если женщина растворена в материнстве — значит, не надо её мучить чем-то иным.
— А когда дети вырастут?
— Внуки! Хорошая бабушка нужна всем во все века. Мы страдаем от отсутствия хороших бабушек! Сколько бабушек-склочниц, лентяек, празднословок. Ведь мы нуждаемся в этаких Аринах Родионовнах, которые знают фольклор, не боятся работы, всегда в трудах, которые сварят что-то такое, чего ты не сваришь, расскажут сказку, притчу, легенду. Бабушка — незаменимый человек! И родится она из хорошей мамы. Иначе — получается такая бабушка, которая делает химическую завивку, курит папиросы, говорит «не троньте меня, я хочу пожить для себя» и в восьмой раз выходит замуж. Так что будьте хорошей мамой, и когда вырастут дети — вы будете очень им нужны как бабушка.
— Часто слышала, что дети слишком религиозных родителей часто отходят от веры оттого, что бывают ею «перекормлены». Как правильно себя вести, чтобы этого не случилось? Насколько должна быть «пронизана» церковностью жизнь ребёнка? Зависит ли это от возраста?
— Отдать человека на самотёк в ожидании его будущего пробуждения — это неправильно. Перегрузить человека и навязать ему высокие аскетические стандарты Палестины, или византийскую богослужебную пышность, или русскую православную строгость — тоже неправильно. Нужно искать середину. Нужно воспитывать человека очень чутко, в состоянии сопереживания. Ведь малыш не рождается христианином. Если вы родились в христианской семье, то вы настолько же христианин, насколько были бы бубликом, если бы родились в булочной.
Душа человека должна пробудиться, раскрыться для вечности. У неё будет свой путь. Особую роль в отдаче себя Богу может играть страдание. Кто-то приходит к Богу от ума, от больших дум, кто-то — от опыта чужой любви. В воспитании следует руководствоваться библейским принципом: «уклонись от зла и сотвори благо». Нужно ограждать ребёнка от растленных явлений мира и побуждать к доброделанию, соответствующему его возрасту. Прежде чем он начнёт поститься — научите его трудиться. Прежде чем он начнёт выстаивать богослужения — пусть научится не бросать фантик мимо урны, не ломать деревья, застилать свою постель, слушаться мать.
Начинать нужно с меньшего. И непременно нужно молиться за ребёнка. А в детской молитве лучше недомолиться, чем перемолиться. От него требуются простейшие молитвы — «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу», «Отче наш», «Господи, помилуй», «Богородице Дево, радуйся». Ребёнку нужно читать адаптированные жития святых. Участвовать в богослужении — в той мере, пока он не тяготится. Но по мере вырастания — следует учиться прилагать труд.
— Феофан Затворник в книге «Путь ко спасению» пишет, что пока ребёнок ещё мал, он сам не может вести внутреннюю брань с грехом, а грех в нём уже не дремлет. Так что бороться за него должны родители. Для этого прежде всего родители должны подавлять в нём основные возбудители греха: самоуслаждение, своеумие (пытливость) и своеволие. Для искоренения самоуслаждения нужен очень жёсткий контроль над телом (пищей, сном и т.д.). Тут современная медицина, в принципе, говорит то же — есть поменьше, спать по режиму, одеваться похолоднее. Но на деле всё равно никто не обходится без лакомств, жаления, укутывания, балования подарками. Пытливость в уме, которая ведёт к развитию воображения, мечтательности, желанию узнать побольше, жажде новых впечатлений, — очень даже приветствуется современной педагогикой. А без своеволия, которое свт. Феофан советует полностью подавлять родительской волей, вообще невозможно воспитать самостоятельного человека. Считается, что, подчинив волю ребёнка своей, родитель не научит его мыслить и принимать самостоятельные решения, привьёт множество комплексов.
— Вопрос разбегается на несколько. Во-первых, эта схема вряд ли воплощалась много раз в конкретных примерах. Тот же «Домострой» XIV века — не зарисовка с натуры, а построение идеальной схемы, в которую едва ли вписывалось 2-3 процента семей того времени.
Существует классическая патриархальная нравственность — это многодетность, послушание родителям, хозяйственность, включённость человека в общественный труд с ранних лет, ранний выход замуж по благословению отца и матери и пр. Теперь же патриархальный быт поломан. Всё то хорошее, на что мы смотрим с оглядкой как на Святую Русь, наше прекрасное далёко, этакий «град Китеж» — это почти уничтожено, и многое из того, что составляло идеал нравственности, сейчас невоплотимо. Так что речь идёт о творческом решении этих проблем. Многие советы, данные святыми в XIX веке, просто неприменимы. Не потому что святые ошибались, а потому что быт революционно изменён. Человек же, внутренне оставшись тем же, во внешних проявлениях, в общественной жизни так мутировал, что многие простые и святые вещи сегодня невоплотимы. Святитель Феофан, если бы жил сегодня, наверняка по-другому бы об этом говорил.
— А если одна отдельная семья попытается воплотить эти принципы?
— Я бы их предостерёг. У них нет того, что было фундаментом, базой той семьи, к которой обращался Феофан. Сегодня человек, уже несколько преуспевший в церковной жизни, отдалённо напоминает человека прежних времён «среднего» или даже начинающего. Сегодня самое простое даётся с большим трудом, чем тогда более или менее сложное. Святой Феофан обращался к людям, не столь развращённым умом и сердцем, не столь познавшим блага мира, не столь удалившимся от себя самих; к людям, не погружённым в плотный информационный поток, к людям, которые не знали и малой доли соблазнов, окружающих сегодня человека; к людям, которые вырастали в традиционной нравственной христианской атмосфере, где грехи хотя и были, но грехами и назывались. Сегодня эти же слова обращены к людям, живущим в совершенно другой ситуации. Слова-то хорошие, просто надо соотносить их с духовным уровнем слушателей.
— Далее святитель Феофан делает вывод о том, что нужно следить за кругом чтения ребёнка, и также очень жёстко формулирует мысль о недопустимости для христианина таких развлечений, как театры, балаганы и пр. Как Вы считаете, для нас, в наше время это допустимо? Вот Кураев, например, пишет, что есть вещи, которые и не богоугодны, и не богопротивны, а как бы нейтральны по отношению к Господу. Сказки, например. Может, сюда относятся и песни-танцы-театры?
— Мне кажется, нейтральных вещей в мире нет. Человеку духовно пробуждённому, уже знающему высшие цели, театр не нужен.
— Он ему не интересен?
— Он может быть соблазнительно интересен, может вредить. А человеку с зауженным мысленным горизонтом, неокультуренному человеку — ему театр может быть полезен. Тут я повторю Гоголя: «Театр — не пустяковая вещь, если учесть, что 2-3 тысячи человек смеются одним смехом и плачут одними слезами». Этой мыслью Гоголь промучился всю жизнь. Театр — это школа воспитания. Если ставить только водевили и развлекать — это плохо, а если поставить цель воспитать, «чувства добрые лирой пробуждать», театр способен зародить в человеке высокие мысли, заронить в нём много поводов к размышлению. Я полностью разделяю категорические суждения, например, Иоанна Кронштадтского и Феофана Затворника о театре их времени. В то же время я понимаю, что сегодня для многих театр — это та ступенька, на которую многим ещё надо взобраться, прежде чем её отрицать.
Сегодняшнее пребывание в Церкви предполагает широкое образование или по крайней мере стремление к нему. Воцерковить современного человека — значит познакомить его с хорошей поэзией. Стихиры, каноны — это поэзия, причём не современная, а византийская. Воцерковить человека — значит привить ему музыкальный вкус, зародить любовь к другим мотивам и другим ритмам. Необходимо в нём воспитать и филологический вкус к слову: слову молитвы и слову Божию. Любовь к Церкви требует некоего исторического чутья, посвящённости в целый комплекс гуманитарных проблем. То есть современный воцерковлённый человек не должен быть профаном в филологии, музыке, поэзии, истории, сектоведении и многом другом. Соответственно, хороший театр здесь не лишний.
— Старец Сампсон (Сиверс), при том, что всегда старался найти индивидуальный подход к каждому ребёнку и не давал матерям «обобщённых» советов, всегда говорил следующее: «Хвалить, как закон, вообще никогда нельзя». Мол, похвала только развивает гордыню, и больше ничего. Что Вы можете сказать по этому поводу?
— Я не согласен с этим. Мальчишке, например, рвут первый зуб в жизни. Он плачет, не хочет идти к зубному врачу. Родители утешают его: ты же мужчина, вспомни Александра Македонского,
Суворова, богатыря Илью Муромца. Ты — мужик и боль должен терпеть. Ребёнок берёт себя в руки, со слезами на глазах садится в кресло, ему рвут зуб, он встаёт с кресла, и отец ему говорит: ты мужчина, ты молодец. Я тобой горжусь. Мне кажется, в таких случаях не похвалить человека — это преступление. И таких случаев может быть масса.
Насчёт подобных советов нужно заметить, что нашими учителями, к счастью и к несчастью, являются в основном монахи. Если миряне не учат монахов, как молиться, то монахи учат мирян, как детей воспитывать. Говорю я это не в упрёк монахам, а в упрёк белому духовенству. Почему оно молчит? Почему не учит людей? Священники должны заниматься тем, что сами опытно умеют и знают. В отсутствии этого — надлом и перекос церковной жизни. То, что люди за советом обращаются к монахам, — это критерий кризисного состояния белого духовенства. А священники, простите, на что? Ладно ещё молодые священники, подобные нам, которые в сане лет по 15, которые детей ещё не поженили. Мы можем ошибаться, примешивать какие-то страстные суждения. Но те священники, которые прожили жизнь, которые имеют внуков, которые у престола стоят по 50 лет, почему они не учат людей? Как, простите, предохраняться, как мириться с женой после ссоры, как с тёщей общаться? Вот и получается, что мы обращаемся к монаху, который не знает, что такое за ребёнком горшок помыть. А он с высокой трибуны теоретических знаний рассказывает, что нельзя хвалить ребёнка.
— Одинаковы ли воспитательные функции мамы и папы?
— Папа — это винтовка, которая висит на стене и стреляет в третьем акте. Папа должен меньше говорить, меньше и погружаться в какие-то нюансы. Конечно, мы говорим о классическом варианте, когда папа весь день на работе, а мама — дома с детьми. Папу с любовью боятся. Мать больше милует, но больше и наказывает. Папа же, поскольку видит детей реже, в свободное время хочет с ними поиграть, пойти куда-то, подарить себя детям. Но он же может и наказать. Идеальный папа находится на некоем семейном олимпе. Всё ломается, если папа вечно бездельничает и пьянствует, а мать его презирает. Иерархия ценностей рассыпается, происходит вселенская катастрофа в стакане воды.
— Не зазорно ли для папы вытирать ребёнку попу?
— Абсолютно не зазорно! Простирнуть пелёнку, поменять памперс, погулять с ребёнком — всё, что папа может делать, не зазорно. Нет в семье мужских и женских профессий. Ведь бывают ситуации, когда женщина больше занята на работе, чем мужчина, а муж имеет возможность больше времени посвятить семье. Таких пап мы часто видим с колясками.
— А нормально ли, если папа вместо мамы «уходит в декрет»?
— Это, пожалуй, крайность. Папа в декрете не так продуктивен, как мама. «Папа может всё что угодно. только мамой не может быть». Мама нужна ребёнку больше. Папа может помочь, но не должен заменять собой маму.
— Когда ребёнок рождается в православной семье — это одно. А если родители (или крёстные) ребёнка воцерковились, когда ему уже было лет семь-восемь? Как ввести его в Церковь? С чего начать?
— Думаю, с личной домашней молитвы. Пусть ребёнок молится дома и вместе с матерью, и сам, используя те простые молитвы, что мы упоминали, плюс то, что на сердце — в таком возрасте у детей уже есть и страхи, и желания, и надежды. Нужно постараться привить ребёнку опыт личного молитвенного к Богу обращения. Нужна детская христианская литература в меру детского понимания, жития святых. На службу приходить во второй её половине, начиная с «Верую».
— Как объяснить ребёнку, что такое покаяние?
— Только отталкиваясь от его опыта внутреннего дискомфорта, если он, скажем, совершил проступок, от которого на душе кошки скребут. Самое время объяснить, что в таком случае надо просить у Бога прощения, и тогда душа успокаивается.
— Правда ли, что знакомство с духовной литературой начинать лучше с житий святых, а не с изучения Библии?
— Пожалуй, да. Ведь человеку всегда интересны драматические сюжетные линии, судьбы персонажей. Особенно интересны детям жития святых, например, где речь идёт о святых и о животных (Серафим Саровский с медведем, Герасим Иорданский со львом). Выбирать для чтения нужно то, что согревает и умиляет, открывает окно в новый мир.
Библия нужна адаптированная, детская, но читать её нужно рядом с умным взрослым человеком. Даже Библия для самых маленьких вмещает труднодоступные ребёнку моменты — например, творение мира из ничего.
— Есть мнение, что если ребёнка регулярно причащать и водить в храм, всё остальное само приложится.
— Начинать воспитание нужно с вечных нравственных ценностей, которые послужат фундаментом и для дальнейшей христианской жизни. Причастие, душеполезное чтение — это очень хорошо, но этим не исцеляется гнилой фундамент. Если при строительстве моста в расчётах допущена ошибка, то потом ни вагонами бетона, ни количеством металлических конструкций положения не исправишь.
Господь от нас не скрывается. Он так же близок к человеку, как и всегда. У нас же есть разум, которым современное человечество так кичится (мы так активно познаём мир, путешествуем, изобретаем), и мы обязаны докапываться до истинных, корневых смыслов. В этом — суть. Я убеждён, что нам нужно вернуться к воспитанию в детях основных качеств, которыми должны обладать настоящий мужчина и настоящая женщина до брака и в браке. И обращаться тут нужно не только к опыту веры, но и к опыту прожитых поколений, к опыту здравого смысла, к пониманию сути человека.
Последний долг (9 сентября 2007г.)
Каждому человеку однажды придётся, независимо от его желания, совершить путешествие и опасное, и удивительное. Разные книги по-разному описывают его длительность: три дня, сорок дней, больше. Отправляясь в эту дорогу, нужно будет обязательно подкрепиться пищей. И поскольку путь необычен, пища должна быть особенна и соответственна удивительности путешествия.
Илия перед тем, как идти на гору Хорив для встречи с Господом, долго спал. Затем был разбужен Ангелом, была дана ему пища и было сказано: «Встань, ешь и пей». Он ел, пил и затем совершил длительное путешествие, укреплённый этой едой.
Мы тоже будем путешествовать для встречи с Господом. Вы уже догадались, что речь идёт о несомненном факте нашей будущей жизни — о нашей смерти. Так вот, пища, могущая нас укрепить для долгой и неизвестной дороги, — это Тело Христово и Кровь Его.
Перед смертью нам всем надо будет причаститься. В прежние эпохи это называлось «исполнить долг». Обмирщение христианского общества и отход многих тысяч людей от церковной жизни не в 1917-м году начались. Столетиями до этого многие христиане бывали в Церкви трижды за жизнь: на крещении, на венчании и на собственном отпевании. Постоянно пытаясь вернуть людей к благочестию, Церковь всё же не строила иллюзий насчёт «всеобщего исправления». И тогда её заботы направлялись на то, чтобы не отпустить человека из этого мира не примирившимся с Богом.
Крещение неотъемлемо, навсегда образует связь человека со Христом. Смыть Крещение с себя невозможно. А значит, человек, пусть проживший жизнь нерадиво, пусть закопавший талант в землю, не выросший в меру призвания, всё же до конца Богу не чужд. Не все нити порваны. И он может быть спасён, хотя бы так, как выхваченный из огня. На это направлены и для этого существуют предсмертные исповедь и причастие. Мы ведь помним разбойника, малыми словами умолившего Господа. Помним и о том, что спасение совершается не от дел, но по милости. И в этой предсмертной Чаше могут уже под занавес жизни омыться все неправды и беззакония человека, ставшего в одночасье маленьким и боязливым, чувствующим, что его ожидает Суд.
У этого последнего, «благоразумно-разбойнического» способа спастись есть немало врагов. Например, обычаи мира. Мир до жути безбожен, это проявляется даже среди христиан. Стоит священнику в рясе прийти к кому-то домой — и уже могут звонить соседи с вопросом: кто у вас умер? Реальность будущей жизни и иллюзорность нынешней поменялись местами в головах людей. Мы так цепляемся за эту скучную землю. «Почему вы не причастили отца (мать, бабушку) перед смертью?» — спрашивают то и дело священники. «Мы боялись, что он (она) будет думать, что пора умирать. Мы хотели, чтобы он ещё пожил. Мы думали, что ещё есть время».
Мы хотели, мы думали. И в результате — или зовут к холодному трупу на панихиду, или зовут, когда человек не говорит, не ест, не пьёт, а только хрипло дышит, готовый с каждым хрипом распрощаться с телом. В соответствии со словами Христа «приимите, ядите» нужно добровольно принимать и есть. А значит, нужно заранее думать об этом торжественном часе, от которого как ни от одного другого зависит вечность. Ведь последнее слово здесь — это первое слово там.
Конечно, многое зависит от того, как прожита жизнь, от того, в каком состоянии сердце. Сердце — самая прочная крепость: если в нём нет веры и нет огонька покаяния, то все труды напрасны. «Я верю в Христа как в историческую Личность, но причастие принимать не буду», — говорила одна гордая старушка. С тем и ушла, хотя родственники её были набожны и молились усердно о её покаянии.
Напротив, другой человек — офицер, полковник, проживший всю жизнь по видимости без Бога, перед смертью позвал священника. Позвал, написав записку, поскольку болел раком горла и уже не говорил. В записке попросил крещения. Священник его и крестил, и причастил (маленькой крошечкой Святых Даров). Новокрещённый заплакал и, ко всеобщему удивлению, заговорил. Он тихо сказал «спасибо» и тихо отошёл на следующий день, омытый и очищенный, готовый к Встрече.
Таких историй неисчислимое множество, и любой священник может рассказывать их десятками. Особенно ценны те из них, в которых люди смотрят на смерть в упор и без трусливой дрожи. Ведь нам часто приходится видеть, как взрослые причащают плачущих и капризных детей. Взрослые уговаривают их, говорят, что батюшка «вкусное даст», и надо же — перед смертью людей всё так же надо уговаривать причаститься. Дескать, не бойся, ты выздоровеешь, всё будет хорошо, и т.д.
Но есть люди, смотрящие на жизнь, как орёл на солнце, — не мигая. «Я очень давно больна и должна была бы умереть гораздо раньше», — говорила одна женщина своим сюсюкающим о её выздоровлении детям. Она причащалась так, как солдат берёт в руки оружие перед атакой, и было видно, что она к Переходу готова. Без дерзости, без самоуверенности, но со спокойной надеждой и твёрдой решимостью. После таких причащений священнику надо уединяться на несколько часов, чтобы обдумать и прочувствовать полученный опыт. Этому не научат в семинарии, это стоит многих лет сидения над книгами.
Иногда приходится брать ответственность на себя и причащать тех, кто не исповедовался ни разу, а теперь хочет, но уже не может. «Дайте какой-то знак, что вы хотите принять Тело Христово», — просит тогда пастырь умирающего. Последний может слабо кивнуть или моргнуть глазами, может с трудом открыть спёкшийся рот, из угла глаза может выкатиться слеза. И тогда священник обязан горячо за него молиться. Недолго, потому что времени нет, но очень горячо, потому что речь идёт о бесценной душе человека. И потом — причащать. И эти случаи многочисленны. О них вам расскажут многие. Стоит только догадываться, как опечален в эти секунды диавол и как ликует ангельское воинство. Стоит помолиться, чтобы священники всегда успевали и чтобы Бог их хранил от бесовской злобы, потому что дело их великое.
Из области пастырской практики вернёмся в тёплый и родной мир хорошей литературы. Романы Ф. М. Достоевского полны смертями. Это часто убийства и самоубийства, реже — смерть по болезни или от старости. И почти нет «христианской кончины, безболезненной, непостыдной, мирной». Только два героя Достоевского причастились перед смертью — Мармеладов и Верховенский-старший.
«— Священника! — проговорил он (Мармеладов. — А.Т.) хриплым голосом.
Катерина Ивановна отошла к окну, прислонилась лбом к оконной раме и с отчаянием воскликнула:
— О треклятая жизнь!
— Священника! — проговорил опять умирающий после минутного молчания. <…> Исповедь длилась очень недолго. Умирающий вряд ли хорошо понимал что-нибудь; произносить же мог только отрывистые, неясные звуки».
Мармеладов плохо распорядился своей жизнью, но после него осталась Соня, та самая, которой на каторге в пояс кланялись арестанты. «Матушка, Софья Семёновна, мать ты наша, нежная, болезная!» — говорили они ей. Она и будет молиться за отца, и молитва её не будет бесплодна.
Степан Трофимович Верховенский и жил и умирал иначе. Он экзальтирован, восторжен и. бесполезен. Но и он вкусил от Источника бессмертия, а вкусив, высоким слогом произнёс следующее:
«Моё бессмертие уже потому необходимо, что Бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к Нему любви в моём сердце. <…> Если есть Бог, то и я бессмертен!»
Оба успели. Тесные врата, ведущие в Царство, захлопнулись не перед носом, а за спиною. Эти врата ожидают и нас, и наших близких. О свободном прохождении сквозь них стоит думать заранее. Одни ворота открываются после заветного словечка, вроде «Сим-Сим, откройся». Другие — например, ворота осаждённых городов, — открываются благодаря ослу, навьюченному золотом. Те Врата откроются только покаянием и нелицемерной верой. Христос тогда будет искать Себя в нас. Не наших добрых дел и не чудес, нами сотворённых, а Себя Самого. «Тело Твоё и Кровь сокрыты во мне. Ради этого помилуй меня», — молился святой Ефрем. Если даже всю жизнь кто-то крещёный странно прожил без этого Живого Хлеба, то перед смертью у него есть возможность исправить упущенное.
Всем надо думать об этом заранее.
Учите китайский! (9 сентября 2007г.)
Когда мы в школе проходили «Войну и мир», то первый десяток страниц романа в тех изданиях, которыми мы пользовались, был дан так, как в оригинале, т.е. по-французски. Там, если помните, действие происходит в салоне Анны Павловны Шерер, и русское дворянство воркует между собой на разные темы на единственно любимом тогда языке — языке Дидро, Руссо, Шенье.
Наша интеллигенция склонна до самозабвения увлекаться иностранщиной. Говорят, когда митрополит Филарет (Дроздов) заручался высочайшей поддержкой в деле перевода Библии на русский язык, император Николай охотно согласился с этой идеей, хотя сам читал Новый Завет по-французски. Вот я и думаю: раз уж образованные люди на Руси млеют поочередно то от любви к заезжим французам, то к таким же немцам, американцам; раз с такой страстью впитывают в себя чужеродные идеи и мировоззренческие штампы, то, может, есть смысл в том, чтобы бросить клич: учите китайский! Сейчас объясню почему.
Человек привычно мыслит стереотипами. И «француз» в нашем сознании традиционно сопряжен с некой беззаботностью, элегантностью, хрустом круассана и аурой Монмартра. Свои ассоциации есть и для слова «русский», и для слова «американец», и для многих других понятий. Сравнительный анализ ассоциаций разных людей на эти слова показывает, что все мы представляем в связи с ними очень похожие вещи. Точно так же, когда мы слышим слово «цивилизация», у нас возникают вполне устойчивые ассоциации с современным западным обществом — рыночным, постиндустриальным, постхристианским. Вся журналистская рать, за редким исключением, хвалит цивилизованный образ жизни, подразумевая западные стандарты, и всему остальному миру оставляет такие свойства как бедность, глупость, хамство, грязь, недоразвитость.
Между тем, в мире было и есть очень много цивилизаций, каждая из которых имела свое мировоззрение, свой особый взгляд на рождение и смерть, на пищу, природу, семью, воспитание детей. Современным вырожденцам из числа белого человечества, людям, ни во что не верящим и ни к чему, кроме увеличения банковского счета, не стремящимся, было бы недурно знать, что мир все еще цветист, объемен, многолик.
Нам не надо смеяться над индусами, сжигающими мертвых. За этим обрядом у них стоит столько идей, что на весь Гарвард до Страшного Суда хватит. Это мы научились без молитвы, без веры в будущую жизнь жечь людей в крематориях, как дрова. А индус, стоящий возле погребального костра, пусть не имеет правильной веры, но у него хоть вообще вера есть. Он думает, надеется, молится. Он все еще остается человеком. И так во всем: в рождении детей, в пище (которой, кстати, среднему жителю Индокитая нужно раз в десять меньше, чем среднему европейцу) и во множестве других жизненных вопросов.
Моя хорошая знакомая рассказала мне о своей покойной подруге-китаянке. Подруга была мастером каллиграфии. Знаете такие длинные полоски рисовой бумаги с иероглифами, написанными черной тушью? Мастерству подобной каллиграфии люди учатся 8 лет. За время обучения не могут жениться или выйти замуж, чтобы резко не ломать эмоциональный настрой. Писать могут только стихи или поздравления, а если рисовать, то только цветы или птиц (райская символика, не правда ли?). Во время письма ощущают себя самих кисточкой в руках неба, и поэтому не пьют даже кофе и чай, чтобы не учащать сердцебиения. Таких нюансов там еще тысяча. И это всего лишь искусство каллиграфии, а ведь в том же Китае есть еще и свои философские системы, и боевые искусства, и живопись, и медицина — и везде подход столь же глубок и скрупулезен. Добавьте сюда многовековые незыблемые традиции уважения к учителям и старшим, почитания усопших, невиданное трудолюбие. У вас не возникло уважение или даже трепет перед этим очень древним народом земли, сохранившим свое уникальное лицо в нашу плоскую эпоху либерализма?
От вашего уважения и трепета, в общем-то, ничего не зависит. Все равно вы носите китайские куртки, и ваши младшие братья играются китайскими машинками. Не исключено, что и компьютер на вашем рабочем столе собран в Китае. Возможно, что кто-то из ваших родственников увлекается фэн-шуй, а вы посещаете секцию восточных единоборств. Восточные народы умеют впитать западный технологический опыт, но при этом сохранить свое лицо и не нарушить собственные корни. И это только Китай, а ведь есть еще Япония, Индия, Корея. Не думаю, что смогу вам много рассказать о культурах этих народов — для этого есть специалисты. Да и многие из вас знают больше меня в этой области. Суть беседы в другом: те железные ворота, за которыми Восток дремал веками, растворились. На арену мировой истории выходят миллиардные народы с глубочайшей культурой, с непривычной и необычной психологией. На этой арене их встречаем мы — дряхлая Европа, в старческом маразме забывшая о христианстве, которое дало нам все.
По старой привычке мы еще смотрим как на дикарей на весь окружающий мир, но вскоре нам придется смириться. В известной молитве Симеон Богоприимец назвал Христа Спасителя «Светом во откровение языков». Мы имеем незаслуженное счастье принадлежать к той семье народов, которые уже просвещены этим Светом. Мы — работники в том винограднике, от которого Господь ожидает плодов. Не находя этих плодов в свое время, Господь отдает виноградник «иным делателям». Уж не наступает ли время, когда от нас, гордящихся прошлым, готовятся забрать эстафету исторического первенства народы, более готовые к будущему?
«Трезвый, работящий народ», — говорил Серафим Вырицкий о китайцах в XIX в. Православие появилось на японских островах. Митрополит Николай (Касаткин), ставший апостолом для Японии, писал в своих письмах архиепископу Никону в Россию, что человечество — еще слишком юный организм для того чтобы смотреть на него как на высохшее постаревшее дерево. Еще есть, — говорил он, — многомиллионные народы, никогда не слышавшие о Христе. В особенности не слышавшие православной благодатной проповеди, то есть явления христианства в духе и силе. Ведь Христос приходил не для того, чтобы истинное Его учение омрачилось протестантскими и католическими измышлениями. А это значит, по мысли святителя Николая, что у нашего православного отечества есть своя миссия и большое будущее.
Если мы не сумеем выполнить задачи внутренней миссии, т.е. воцерковления широких слоев людей, во Христа крестившихся, но во Христа не облекшихся, то мы по крайней мере можем посодействовать задаче миссии внешней — привлечению ко Христу нехристианских народов. Византия рухнула под ударами османов, но прежде чем рухнуть, светильник веры отдала на север. Мы тоже рухнули в 1917-м. Сейчас поднялись на одно колено. Если выпрямимся — слава Богу, а нет — нужно передавать светильник веры тем, кто придет за нами. Потому я и говорю: учите китайский. Учите, чтобы суметь проповедовать, а не для того, чтобы читать «Книгу перемен». Учите также арабский, учите хинди, учите фарси. Оставьте в покое английский с немецким, или по крайней мере не усердствуйте. Сохраните силы для изучения языков и культур народов свежих и одновременно древних, народов многомерных и удивительных, которые все еще не знают Христа, хоть они и не хуже нас. Ведь они несомненно входят в число «малых сих», о которых переживает Господь.
А для чего еще, скажите, Россия на тысячах километров своей границы соприкасается с исламским, буддийским, даосским и иными мирами? Ведь прав Достоевский — мы восприимчивы к умственной жизни других народов, мы умеем перевоплощаться, становиться близкими для чужих. Но до сих пор это касалось наших талантов в области литературы и искусства, и вектор нашей чуткости был направлен на Запад. Возможно, сегодня время войти в сложный мир Востока, неся с собой наше единственное богатство — святое Православие. Если Восток примет Христа, то только благодаря восточному христианству: западное слишком много сделало, чтобы не быть воспринятым.
На улицах наших столичных городов мы часто видим старичков-туристов с Запада. Мило улыбаясь, они выползают из своих комфортабельных автобусов и, сгибаясь под тяжестью фотоаппаратов, ходят по нашим лаврам и соборам, площадям и театрам. Такова вся Европа в исторической перспективе. А где-то на улицах Дели или Бомбея священные коровы невозмутимо лежат на дороге, мешая движению. В парках и скверах Пекина тысячи стариков и молодых совершают традиционные гимнастические упражнения — каждый по мере своих сил. Восток уже не дремлет, он проснулся. Он многообразен и парадоксален, как сама жизнь. Он ждет от Старого света единственно полезного, что Старый свет может ему дать — Разум Истины. Все остальное — от микроволновки до космических ракет — он уже взял.
Потому я говорю: учите китайский!
Читатель и друг (10 сентября 2007г.)
И как нашёл я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.
…Уселся он — с похвальной целью Себе присвоить ум чужой.
Чтение книги — это своеобразный способ общения. Как в пространстве интернета могут общаться двое людей, и воздушную среду, проводящую звуки голоса, им заменяет глобальная сеть, так и пространство книги — это пространство встречи двух людей: автора и читателя. Библия, например, — это некий чудный виноградник, в густой листве которого окликают и ищут друг друга двое влюблённых — Бог и душа. Сердце трепещет, и в горле перехватывает дыхание. Образа никакого не видишь, но голос слышишь, и душа твоя в тебе переворачивается. Так, как в Песни песней, бывает со всяким боголюбцем. Если же автор книги не Господь, а человек, то чтение может превратиться в спор, борьбу, драку. А может — напротив, в восторг открытия, сладкую истому, в конце концов, в дружбу.
Много сказано о воздействии книг на читателя. Гораздо меньше — о воздействии читателей на автора. Ведь если у Бога все живы, если дела наши живут по смерти, а книга — это и есть одно из дел, живущих после смерти автора, то, может статься, душа усопшего поэта или прозаика спустя многие поколения после своего ухода из мира может обрести себе друга среди живых. Да ещё и такого, о котором не могла мечтать при жизни. Развивая эту мысль, можно дойти до таких выводов, что подходить к книжной полке начнёшь со страхом и трепетом. Каждая книга станет эдаким пирожком из сказки, просящим: «съешь меня», т.е. голос автора: «открой меня, послушай», «давай поговорим, поспорим», — станет внятен. Читая книги, вырабатывая литературный вкус или приобретая книжные пристрастия, мы расширяем круг знакомых и приобретаем друзей. Повторюсь: чтение — это общение, а не накопление информации. И насколько милость превозносится над судом, настолько общаться важнее, чем получать сведения.
Гораздо лучше было бы не читать Ахматову, а попить с ней чаю. Лучше было бы посидеть у камина с Диккенсом, чем глотать его книги. Но нет такой возможности, и остаются книги — как руки, протянутые из вечности для рукопожатия. Это говорится не о всякой книге, но лишь о тех, которые написаны перед лицом вечных вопросов. Такие книги, по определению Пастернака, являются «куском дымящейся совести». Из килограммовой охапки целебных трав можно сделать одну таблетку. Из 50 — 60 лет несения жизненного креста, размышлений, молитв, ошибок может получиться 150 страниц текста. Этот концентрированный опыт прожившего свою жизнь человека делает нас умнее ровно на одну жизнь. А сам писатель радостью радуется, видя оттуда, что прожил не зря, что его опыт пригодился кому-то. Ведь даже если сидящий в болоте будет кричать проходящим мимо: «не ходите сюда, здесь трясина!», то и за это дело любви может быть помилован. Это не я, это Лествичник говорит.
Мысли летают в воздухе, но летают по законам. Как самолёты. Нам кажется, что в небе много места, нет полицейских, светофоров и дорожных знаков. Но знающие люди объяснят, что там тоже есть дороги и коридоры, в которых легко столкнуться. Вот и мыслям не так уж просторно в воздухе. Они хотят воплотиться и сконцентрироваться, лучше всего — в виде букв на бумаге. Можно даже сказать, что книжка — это Колобок, испечённый из муки, которой не было, пока не «поскребли по сусекам». Подумаешь, мысли! Мысли всякие бывают. Однако собранные вместе, как лучи в линзе, мысли могут прожечь любую броню, перевернуть мир, изменить обычаи. Линзой будет книга (журнал, газета), и за каждой из них сквозь тусклое стекло будет угадываться лицо автора, или светлое, как лик, или хохочущее, как маска Мефистофеля.
Нужно всю жизнь учиться выбирать друзей. Это справедливо и по отношению к книгам. Ведь не только вы читаете их. Они тоже могут «читать» вас. Конечно, сохраняется иллюзия свободы. Существуют закладки в виде сорванного одуванчика или трамвайного талона. Можно сказать: «Ну, Веничка, ты загнул. Ещё одно такое слово — и я тебя уважать перестану»[4]. Или: «Экий ты балбес, Николай Гаврилыч!»[5] То есть можно не согласиться, отложить книгу в сторону, «составить своё мнение». Но дело сделано — прочитанное посеялось, как семя, и будет прорастать сквозь вас каким-то иногда жутким, иногда чудным способом, как прорастает сквозь асфальт слабенькая травинка.
Время нашей жизни ограничено, и это требует избирательности и в привычках, и в знакомствах, и в занятиях. Стоит читать и перечитывать тех авторов, которых вы хотите обнять на Страшном Суде, как братьев. Тех, книги которых были или криком боли, или голосом предостерегающего опыта, или чем-то ещё таким, что сделало вас внимательнее, милосерднее, мужественнее. Кстати, и молиться не забывайте о тех, чьё имя оттиснуто на титульной странице любимой книжки. Уж за что за что, а за это бывшие некогда «великими и премудрыми» и ставшие ныне смиренными и трепещущими в день воскресения поклонятся вам низко в ноги и скажут спасибо.
Однажды к Антонию Великому пришли философы. Они беседовали с преподобным, и слова этого жителя пустыни были для них как чистейшая латынь для только что начавшего учиться варвара. Откуда твоя мудрость? — спросили они Великого. — Ведь ты не читаешь книг. — А что раньше, — спросил преподобный, — ум из книг или книги из ума? — Конечно, книги из ума, — сказали философы. Ведь всё написанное было вначале понято, открыто или придумано. — Значит, — сказал Антоний, — очистившему ум не нужны книги.
Я не буквально процитировал из Древнего Патерика или из жития, написанного Афанасием Великим, эту историю. Я привёл её по памяти, но думаю, что не погрешил против сути. Свет не сошёлся клином на книгах. Есть мало читавшие, но много думавшие люди, не глупее тех, кто разжирел, как пиявка, напившись чужих мыслей. Есть мудрость, рождающаяся помимо книг — от молитвы, от скорбей, от жизненного опыта. Да и каждому книголюбу известно то состояние, при котором хочется, подобно Онегину,
…полку с пыльной их [книг] семьёй Задёрнуть траурной тафтой.
Раз уж мы однажды покинем мир и ничего в руках не унесём из него, то и с книгами придётся распрощаться. Но мудрость если есть, то останется. И о ней надо думать больше, чем о накоплении информации. Слова мудрых — как иглы и как вбитые гвозди, и составители их — от единого пастыря. А что сверх всего этого, сын мой, того берегись: составлять много книг — конца не будет, и много читать — утомительно для тела (Еккл. 12, 11-12).
Мудрость обитает не в безмерном количестве прочитанных книг, но и не в полном отказе от книжной мудрости и от чужого опыта. Священная и «сладчайшая паче мёда» премудрость обитает, как всегда, между крайностями, в золотой середине.
Спросите себя: дружбой со сколькими людьми, уже прописавшимися в вечности, вы можете похвалиться? Кто из них помогает вам в час недоумения? О ком из них вы не забываете молиться? Думаю, что эти вопросы, как лакмусовая бумажка, делают понятным, правильно вы относитесь к чтению или нет.
Между Сциллой разврата и Харибдой ханжества (10 сентября 2007г.)
Поделиться книгой: