Птица-пересмешник. (Новый перевод).

Они ехали по радующей глаз местности, а поскольку в Дзамандзаре в этот день была большая ярмарка, дорога была запружена местными жителями, везшими на продажу всякую всячину и гнавшими скот. Мимо ковыляли почтенного возраста толстушки, завернутые в блестящий батик, с огромными корзинами манго, кокосовых орехов, ямса, ананасов и папайи, так ровно стоявшими у них на головах, будто они были приварены намертво. Молодые люди, несли длинные кипы золотистого сахарного тростника или жерди с привязанными к ним рядком за ноги цыплятами, похожими на некие странные фрукты с перьями. Деревянные повозки, запряженные горбатыми длиннорогими зебу, тащились с невообразимым грохотом и скрипом, поднимая облака розовой пыли. Еще бы им не греметь и не скрипеть, ведь их так тяжко нагрузили! Тут и корзины с фруктами, и сладкий картофель, и связки сахарного тростника, и мешки сахара и риса, и глиняные горшки. Седовласые старцы-пастухи, завернутые в алые одеяла, подгоняли палками стада коров и коз, а быстроногие мальцы, вооруженные палками, и резвые голосистые псы не давали животным свернуть с дороги. Все вокруг кричали, рассказывали какие-то байки, смеялись и шутили. Многие пели веселые песни, а если руки у них не были заняты, играли на тонких дудочках из бамбука, бренчали на двенадцатиструнных валиха[21] или били в небольшие пузатые барабанчики. Толстушки обменивались пошлыми остротами и хохотали так, что все жировые складки у них ходили ходуном. Стройные девушки ступали грациозно, словно газели, будто не замечая тяжелой поклажи у себя на голове; щебеча, словно попугайчики, они делились со своими спутниками свежими новостями и переглядывались между собою, блестя черными, похожими на тутовые ягоды глазами. Вереница красок, мелодичная музыка голосов и нехитрых инструментов плыли по красной дороге в облаке розовой пыли— по направлению к Дзамандзару. 

— В столице — большая ежемесячная ярмарка, — объяснила Одри,  ловко управляя машиной одной рукой и приветственно помахивая другой. Все махали руками, все улыбались, все кричали: «Доброе утро, мисси Одли! Доброго пути, мисси Одли! Вы будете сегодня на ярмарке, мисси Одли? Счастливого пути!»

— Это единственное на острове место, где торгуют? — спросил Питер, наблюдая за людским потоком, текущим мимо машины.

— Нет, конечно. В каждой деревне есть рынки, открытые ежедневно, есть небольшой ежедневный рынок  в Дзамандзаре, — ответила девушка, — но только на такой вот ярмарке, которая бывает раз в месяц, можно купить все, что душе угодно — от коровы до мешка арахиса и от медной кровати до приворотного зелья.

— Я обратил внимание, какие они все чистые, опрятные, сытые и вообще довольные жизнью! Я бы даже сказал, они лоснятся, как конские каштаны, — заметил Питер.

Им преградило путь стадо коров и коз. Одри стала беспрерывно подавать звуковые сигналы. — Ничего себе сравнение, — сказала она. — Да, они в большинстве своем не жалуются, почти у каждого есть небольшая ферма или какой-нибудь бизнес. Конечно, они не богачи, но и не бедствуют, особенно если сравнить с другими подобными островами. Но все держится на дереве амела, благодаря которому и не знает горестей наша экономика. А вдруг его не станет — что тогда? Мы слишком далеки от остального мира, чтобы к нам проявили хоть какой-нибудь интерес. Это хорошо, когда ни от кого не зависишь, но если вдруг нам потребуется помощь, мир может этого не заметить.

Тут в буром потоке коров и коз неожиданно образовался разрыв, и Одри мигом направила туда машину. Вскоре стадо осталось позади. У путников в горле першило от пыли, в носу стоял резкий запах козлов и сладковатый — коровьего помета. Одри свернула с главной дороги на проселок; по нему тоже брели на рынок люди, но их было куда меньше и появилась возможность прибавить газу. Руки Одри небрежно лежали на рулевом колесе, она быстро вела машину, ловко владея им. На ней была голубая клетчатая рубашка, джинсы и сандалии, а волосы вольно развевались по ветру. Питер смотрел на ее чарующий профиль и думал о ней. 

— Когда мне было девятнадцать лет, — сказала Одри небрежно, давая понять, что эта душевная рана у нее уже отболела, — я получила диплом художника в Дублинском университете. Ну, думаю, теперь прямая дорога — в храм славы! Пусть не такой громкой, как у Леонардо, но уж как минимум такой, как у Пикассо. Что поделаешь, в реальной жизни все оказалось куда прозаичнее! Да, мне приходилось слышать, что у меня премилые работы; но как быть, если вокруг каждый третий — художник, и каждый метит в гении! Так что начиная с нежного двадцатилетнего возраста и по сию пору я живу на бабушкино наследство — не Бог весть какое, но все же достаточное, чтобы прожить. Шаталась по Европе, побывала в Африке, изъездила большую часть Азии — все это было прекрасно, но чем больше мне удавалось повидать на этом свете, тем яснее я понимала, что на Пикассо не потяну. Ну и ладно! Талантом меня Бог не обделил, и то хорошо! Учусь довольствоваться тем, что имею.

— А почему ты все же вернулась сюда? — спросил Питер.

— Так здесь же мой дом родной! А главное, когда ушла из жизни мама, я вернулась, чтобы не дать папочке допиться досмерти или сдохнуть с голодухи, потому что он частенько забывает о еде, вкладывая всю душу в эту чертову газету.

— И не жалеешь, что вернулась?

— Глупый вопрос! Я же люблю Зенкали! Я полюбила его еще с колыбели, но тогда воспринимала здешнюю жизнь как нечто само собой разумеющееся. Только постранствовав по свету, начинаешь понимать: такой возможности быть свободной и, главное, быть немножечко не от мира сего нет больше нигде. Так что теперь меня отсюда никакими посулами не выманишь.

— А ты помогаешь отцу в работе с газетой?

— Да так, от случая к случаю, — ответила девушка. — Но я еще преподаю живопись в местной школе, собираю здешнюю музыку, даю уроки игры на фортепьяно и гитаре, а с помощью Ганнибала получила еще одну — нерегулярную, но неплохо оплачиваемую — работу: перевожу мудреные ученые бумаги. Я свободно говорю на шести языках, так что с этим проблем нет.

— Да, надо сказать, что тебе удается использовать свои таланты на сто процентов, — восхитился Питер.

— А все мой папочка, он меня здорово подгонял! Он говорит: на свете столько бездарей, что, если Бог даровал тебе хоть малую толику таланта — исключая, конечно, криминальный, — ты обязана его использовать. А если Бог наделил тебя множеством, используй все! Ведь одаренный человек, зарывающий талант в землю, подобен зрячему, который живет в стране слепых и ходит с закрытыми глазами. Я тебя познакомлю с одной леди, которая не только блестяще использует все дарованные ей Богом таланты, но и открывает в себе все новые и новые.

— Кто такая?

— Ее преподобие Джудит Длиннаяшаль, глава здешней церкви Второго Пришествия. Совет этой Церкви размещается в Плаукипси, штат Вирджиния. Как только не обзывает ее этот безбожник Ганнибал! И Длинныйчулок, и Длинныйбюстгальтер!.. А однажды знаешь как он выразился? Вместо «ваше преподобие Длиннаяшаль» сказал «Ваше Неправдоподобие Длиннаяштанина»! Но ей хоть бы хны! Она обожает его словесные выкрутасы! А мы все зовем ее просто — Джу.

Они свернули с дороги к аккуратненькому садику, скрывавшему небольшое бунгало. Рядом с домом стояла крохотная церковь,  обнесенная лишь наполовину стеной, чтобы прихожане, сидя, могли видеть открывающийся вид.

Садик находился на краю крутой насыпи, с которой открывался восхитительный вид на зеленые поля и плантации дерева амела, тянувшиеся туда, где море, гладкое, как эмаль, плескалось о землю. Вдали виднелась огромная, белая, неустанно колышущаяся полоса пены — там, где волны разбивались о риф; за этой живой полосой лежали уже глубокие воды — их синева доходила почти до черноты. Садик украшали цветочные клумбы и роскошные ползучие растения — иные из них осмелели настолько, что забрались на крышу дома, не говоря уже о стенах церкви. Над одной из клумб склонилась высокая, похожая на журавля фигура в бесформенном фиолетовом атласном платье. Она была так увлечена цветами, что забыла обо всем на свете.

— С добрым утром, Джу, — окликнула Одри, нажав на тормоз.

Высокая угловатая фигура обернулась. На ней красовалась гигантская соломенная шляпа, удерживаемая на голове с помощью длинных завязок и огромного количества старомодных булавок, так что казалось, будто их воткнули непосредственно в череп ее преподобия Джудит Длиннаяшаль. За ленту этой громадной шляпы было заткнуто неимоверное количество сложенных листков бумаги. Сей причудливый головной убор скрывал длинное, серьезное и задумчивое, как у жирафа лицо, обгоревшее до светло-коричневого цвета, покрытое такой частой сеткой морщин, что казалось, будто женщина, пробираясь сквозь чащу леса, не заметила паутины некоего экзотического паука и попала в нее лицом. Это диковинное кружево обрамляло большие, умные, искрометные, темные глаза, могучий орлиный нос и широкий подвижный рот. 

— Привет! — крикнула Джу. — Черт возьми, я как раз думала о тебе, а ты и легка на помине. А это что за красавчик с тобой рядом? Не стесняйся, расскажи Джу все без утайки. Ты же знаешь, я не терплю, когда от меня что-то скрывают, равно как не обучена искусству хранить тайны. Именно поэтому я не могу быть католичкой, хотя на то есть и другие причины. Не то чтобы я имела зуб на этих бедных католиков, — вовсе нет! Их вера вполне достойна уважения, и все-таки кое-что в ней мне не по сердцу. По-моему, нельзя обременять священника множеством чужих тайн, как это у них принято. Я имею в виду — очень тягостно быть в курсе всех чужих сплетен, знать все про чужое грязное белье и не иметь возможности ни с кем поделиться! Ей-богу, это бесчеловечно и к тому же вредит пищеварению. Как вы отнесетесь к религии, которая вредит пищеварению? То-то же! Вот я и выбрала хоть и не вселенскую, но своеобразную конфессию и несу свою веру другим.

С этими словами она кинулась вперед, обняла Одри и заключила руку Питера в свои смуглые мозолистые ладони, а затем, не дав гостям сказать ни слова, повела к бунгало. Питера разобрало любопытство: ему очень хотелось послушать, что же она вещает на своих проповедях.

— Леона-ардо-да-винчи! — крикнула она садовнику-зенкалийцу, подстригавшему лужайку, — иди сюда и закончи подрезать этот куст.

Она шагнула на веранду, обернулась и приветственно раскинула длиннющие руки.

— Заходите, заходите! — сказала она. — Передохните с дороги! Сейчас вам подадут напитки. Бет-хо-вен! А, Бетховен! Где тебя черти носят? Ау-у, Бетхо-о-о-вен!

Она бросилась на кухню и через несколько минут вернулась с торжествующим видом в сопровождении низенького и необыкновенно толстого зенкалийца, которого почти не было видно за огромным подносом, уставленным напитками.

— Попробуйте пунш с ромом, — сказала Джу, взяв поднос из рук толстячка Бетховена. — Лучше пунша с ромом ничего на свете нет.

Она налила всем по стакану, уселась и наклонилась к Питеру.

— Ну, представься, — начала она. — Ты здесь, как видно, новичок?

— Его зовут Питер Флокс, — сказала Одри. — Я повезла его на экскурсию по острову, и здесь наша первая остановка.

— Ты хочешь сказать, — спросила Джу, — что поторопилась привезти его ко мне, пока его не успели испортить Англиканская церковь и католицизм? Это очень по-дружески с твоей стороны, Одри! А что, ко мне часто заходят желающие прямо с улицы, по дороге домой, и я обращаю их в свою веру прямо за стаканчиком пунша!

— Ну, обращайте! Я готов на все! — с улыбкой сказал Питер.

— Что ж, попробуем, — сказала Джу, отхлебнув из стакана. — Сын мой, я готова осушить твои слезы, но  сначала ответь на вопрос, тебе нравятся зенкалийцы? Ты приехал как раз вовремя, — увидишь последних.

— Последних из зенкалийцев? — изумился Питер. — Что вы имеете в виду?

Джу подняла длинный костистый средний палец.

— Остров обречен, — сказала она загробным голосом, — и я не вижу путей его спасения.

— Вы имеете в виду постройку аэродрома? — спросил Питер, который уже успел привыкнуть к тому, что это чуть ли не единственная тема разговора на Зенкали.

— Именно так, — сказала Джу, утвердительно кивая головой. — Если эта идея пройдет, мы погибли.

— Ну, ну, Джу. Ты еще хуже Ганнибала, — сказала Одри.

— Это одна из тех вещей, которую мы с Ганнибалом рассмотрели во всех подробностях, — сказала она. — Ну, ничего! Если нас поставят перед свершившимся фактом, будем держаться до конца! Знаешь, Одри, я убеждена, что и всемогущий Бог настроен против этой затеи, ибо он наполняет мой рассудок самыми дерзновенными идеями! Как тебе известно, у меня хоть и небольшая, но очень преданная паства, и я думаю, мне удастся превратить ее в боеспособный партизанский отряд для проведения диверсионных операций при строительстве аэродрома и плотины. С этой целью я выписала несколько книг и нашла там превосходнейшие мысли.

Длиннющая и тощая, словно огромная стрекоза с оторванными крыльями, Джу метнулась в один из углов комнаты и возвратилась оттуда с кипой книг в руках.

— Вот, смотрите, здесь столько полезной информации на этот счет! Например, «Тайный агент гитлеровской Германии» — эта книга прекрасно учит, как взрывать мосты. Или вот «Соловей французского Сопротивления» — знаете ли вы, что ложка сахара, подброшенная в бак с горючим, искалечит машину куда быстрее, чем (тут она многозначительно посмотрела на Одри) женщина, которая, по несчастью, оказалась за рулем? А вот еще «Пятьдесят лет шпионажа и диверсий» графа Маврофалкона. Правда, тут много всякой бесполезной для нас чуши про тайнопись, но есть первоклассный рецепт «коктейля Молотова» и замечательные чертежи магнитной мины. Капитан Паппас пообещал мне привезти все необходимое для приготовления превосходного пороха, и я надеюсь, с Божьей помощью мы устроим этим идиотам хороший спектакль! Естественно, с декорациями, построенными за их же деньги.

Питер не спускал с нее глаз. Было ясно, что Джу все это задумала всерьез.

— А вы… Вы обсудили все это с Ганнибалом?

— Пока нет. Но у меня есть для него записка на эту тему, — сказала Джу и с волнением огляделась по сторонам. — Куда же, черт возьми, я задевала свой архив?! Куда же он запропастился, черт его дери…

— Да вот же, на стуле, — сказала Одри. Питера удивило, что она относится к разговору на удивление спокойно.

— Ах да, — сказала Джу, взяв свою неотразимую шляпу (оказывается, она и служила ей архивом) и вертя ее на руке, словно карусель. — Ну что ж, посмотрим… Так! Вот рецепт варенья, который просила у меня Изумрудная леди… Вот счета из лавок… А это что? Ах да, моя проповедь на завтра… так, вот он, ага, точно: «Краткий план восстания на Зенкали». — Она вытащила из-за ленты сложенный лист бумаги и подала Питеру. — Передайте это Ганнибалу, — сказала она, — и сообщите, что для обучения партизанского отряда мне не потребуется и месяца. А если бы он еще разузнал, где можно по дешевке купить партию хороших ручных гранат, было бы совсем прекрасно.

— Можете на меня положиться, я все передам, — серьезно сказал Питер и осторожно уложил послание в карман.

Когда Питер и Одри наконец отъехали, а Джу на прощанье помахала им рукой, Питер повернулся к своей спутнице, которая стонала от смеха.

— Послушайте, мисс Дэмиэн,… — сурово начал он.

— Прости, — сказала она, - но ты выглядел таким испуганным. Посмотрел бы ты на себя в зеркало.

— А чего ты хотела? — обиделся Питер. — Я не привык, чтобы служители церкви предлагали партизанскую войну как средство решения проблем. Неужели она говорит это всерьез?

— Вот именно всерьез. Джу никогда не болтает понапрасну. Это не значит, конечно, что до этого дойдет, но она это задумала и готова употребить на это все свои знания. Если на Зенкали когда-нибудь понадобится снести какое-нибудь сооружение, Джу будет экспертом, она точно будет знать, сколько динамита потребуется, чтобы взорвать Правительственный дом или, например, заведение «Мамаша Кэри и ее курочки». Нет, Джу слов на ветер не бросает. Ей каждые два года положен отпуск, так она не домой едет, как другие миссионеры, а туда, где можно научиться чему-то полезному, и, вернувшись, обучает этому зенкалийцев.

— Ну и чему, например? — спросил Питер, ожидая чего угодно.

— Да ты не думай. Исключительно тому, что приносит пользу. Она открыла, например, что из здешнего песка можно варить прекрасное зеленоватое стекло, так она научилась его варить и выдувать. И что бы ты думал? Один из ее прихожан увлекся этой идеей и завел крошечную стекольную фабрику. Или вот еще: ей не нравилось, что зенкалийцы строят себе жилища из чего попало и как Бог на душу положит, поэтому она отправилась в Скандинавию и изучила самые современные способы обработки древесины и изготовления из нее готовых изделий. Теперь у ее прихожан — самые лучшие на Зенкали жилища и мебель. Чего только она не может! Она может разобрать машину или грузовик на части и собрать их снова. Целый год осваивала новые методы ведения сельского хозяйства. Научилась плести из тростника корзины и стулья — и пожалуйста, новый промысел на острове! Прихожане без ума от нее, и я никак не возьму в толк, почему их у нее так мало. Самую большую группу на острове составляют католики, вторую по численности — последователи Англиканской церкви, а у бедняжки Джу — те немногие, что остались.

— А что представляют собой другие служители церкви?

— Глаза бы мои на них не глядели. Отец О'Мэлли пугает своих прихожан-католиков, что добрый Боженька пошлет их в геенну огненную, где их будут на вертелах вертеть и на сковородках поджаривать, если они не подчинятся правилам Церкви. Англиканская церковь представлена четой Брэдстич. Какой же сноб этот мистер Брэдстич! Строит из себя чуть ли не папу римского! Нет, не любит он зенкалийцев. Только и делает, что пьет анисовую настойку и бьет жену. А она, бедненькая, целый день сидит со своим вязаньем и думает, кому бы еще сделать добро: вот открыла, например, воскресные курсы вязания салфеточек… Ну, что мы все о миссионерах да о миссионерах! Лучше посмотри, какой здесь прекрасный вид! Вот поднимемся на высоту девятисот метров — и устроим пикник, насладимся жизнью в долине Матакама, пока ее не поглотили воды!

Сначала, когда Одри и Питер покинули дом Джу, дорога вела через плантации дерева амела и разбросанные повсюду фермы. Теперь, чем выше забиралась машина, тем больше петляла дорога и тем глуше становился лес; впрочем, и здесь время от времени попадались маленькие дощатые домики, окруженные садами. Но вскоре и эти домики перестали попадаться — машина шла сквозь густую чащу.

— Как я прочел в путеводителе, от исконных лесов не осталось ничего? — спросил Питер.

— Ничего. Только несколько видов кустарников и дерево амела, — сказала Одри. — Все остальное пришлое: баньян, манго, пальма путешественника[22] и, не добром будь помянута, китайская гуава[23], которая глушит все на свете. Плоды, конечно, божественны, но сам кустарник просто порождение дьявола.

Дорога сделала поворот, и перед глазами путников возник широкий мост. Одри остановила машину.  Слева возвышалась красно-желтая скала, с вершины которой падала пенящаяся белая струя. Там, где у отвесной скалы имелся выступ, блестящая струя рассекалась на две. Внизу лежало множество камней, блестевших от воды и покрытых мхами, словно они надели на себя зеленые парики. Между камней шумела и пенилась вода, а в воздухе висела тонкая дымка, сотканная из десятков маленьких изящных радуг. Далее вода протекала под мостом и падала со следующей отвесной скалы уже одним мощным потоком, который устремлялся вниз — в долину. 

— Это река Матакама, — сказала Одри, стараясь перекричать шум падающей воды. — Как раз в начале верхнего водопада они и собираются строить эту идиотскую плотину.

Они поехали дальше, дорога больше не петляла  и бежала вдоль реки вниз. Наконец Одри остановила машину и припарковала ее на берегу под деревьями. Выгрузив еду и питье, Питер и Одри уселись у самой воды. Здесь река была широка и глубока, по берегам ее лежали гладкие, точно могильные плиты, камни, украшенные мхом и дикими желтыми бегониями. Во мраке нависавших над потоком ветвей вспыхивали, точно красные и голубые огоньки, блестящие зимородки, и весь воздух был наполнен пением птиц, жужжанием и стрекотанием насекомых, жалобным писком и скрипучими трелями лягушек. В траве, где сидели наши путешественники, алыми звездами горели небольшие диковинные цветы с четырьмя лепестками.

— Что за прелестное место! — сказал Питер, сгоняя со своего сэндвича зеленую стрекозу. — В голове не укладывается, что кто-то грозится посягнуть на него.

— Все во имя прогресса, — отрубила Одри, разрезая жареного цыпленка. — Подумаешь, будет загублен райский уголок, ну и что! Зато будем с электричеством! Будем смотреть по цветному телевизору, как выглядит остальной мир!

— Прости, я еще не освоил здешнюю географию, — сказал Питер. — Как пролегает эта долина?

Одри зачерпнула горсть земли и рассыпала ее на плоском камне.

— Вот, смотри, — сказала она и, взяв прутик, прочертила кривую на рассыпанной по камню земле. — Это река Матакама. Вот долина, в которой мы находимся. А вот это — множество ответвляющихся от нее, словно ребра от позвоночника, меньших долин. В целом похоже на слегка искривленный рыбий скелет. Когда они возведут здесь плотину, не только большая, но и меньшие долины будут затоплены. Таким образом, исчезнет огромная территория прекрасной горной страны. 

— А что находится во всех этих боковых долинах?

— Ничего. Я имею в виду, никакого человеческого жилья. До многих из них можно добраться только на вертолете, а если пешком, то, думаю, семь потов сойдет, пока доползешь. Кроме того, эта земля непригодна для сельского хозяйства — стоит срубить лес, как слой почвы тут же исчезнет и обнажатся голые скалы. Это, конечно, весомый аргумент в глазах сторонников проекта. Они ведь затопляют только «неудобья», то есть неудобные для сельского хозяйства земли. Дикая природа и эстетическое начало для них ничего не значат.

Покончив с едой, Питер и Одри блаженно растянулись на траве, всматриваясь в небесную голубизну, проглядывавшую сквозь кружево листвы. Время от времени налетал теплый ветерок, и хрупкие лепестки, спрятавшихся где-то в кроне деревьев цветов, плавно кружа, опускались на землю.

…Полчаса спустя они припарковали машину на окраине Дзамандзара и доехали на королевской карете по запруженным толпою улицам до небольшого здания, стоявшего на главной площади. На нем была укреплена массивная вывеска: «Голос Зенкали». — Единственная правдивая газета на всем острове.

По крайней мере, наполовину это заявление соответствует истине, — подумал Питер, — это и в самом деле ЕДИНСТВЕННАЯ газета на всем острове. Внутри, в небольшой конторе, посреди хаоса и беспорядка отыскался Симон Дэмиэн — высокий, плотно сбитый мужчина с такими же большими миндалевидными, как у дочери, глазами и спутанной копной рыжих, как у лисицы на снегу, волос. С первого же взгляда было ясно, что он издавна водит дружбу с зеленым змием и, мягко говоря, далеко не всегда знает меру.

— Весьма польщен, что вижу вас, — сказал он на своем ирландском диалекте и сжал руку Питера так, будто хотел выжать из нее сок. — Боже, как я рад всякому, кто хоть на день может развязать мне руки, забрав от меня мою дщерь, это дьявольское отродье! Я тогда испытываю райское блаженство! Никто назойливо не критикует! Молодой человек, я пред вами в неоплатном долгу!

— О, как я желал бы оказывать вам эту услугу каждый день, каждый час, — сказал Питер.

Папаша Дэмиэн улыбнулся в ответ, при этом его бульдожий нос забавно сморщился.

— Давайте выпьем, — сказал он, запустив пальцы в волосы и спутав их еще больше. — Вы когда-нибудь пробовали аппендектомию? Что это такое? Значит, так: берете три части «Нектара Зенкали», одну часть ликера Кюрасо, одну часть белого рома, одну часть водки и добавляете ложку соды для крепости. Ну сядь, сядь — одна секунда, и я сварганю.

— Извини, нет, — твердо сказала Одри. — У нас масса дел. Мы заскочили только поздороваться.

— Да неужели? — Папаша был явно разочарован. — Ну ради Бога, одну рюмашечку, с яйцо колибри! Ну, сделайте одолжение!

— Нет! — отрезала Одри. — Знаем мы, какие у тебя рюмашечки с яйцо колибри! 

— Ну что вы скажете! — сокрушенно вздохнул папаша, обращаясь к Питеру. — Дочь, а смеет так со мной разговаривать! Да простит мне Бог эти слова, но не дурно ли устроен мир, если родная дочь не дает кровному отцу пропустить рюмашечку? Бедный я, бедный, стою с почерневшим от жажды языком, с растрескавшимися губами, а мне не дают клюкнуть! Как же все-таки жестоко устроен мир!

— А ты не вали с больной головы на здоровую, — огрызнулась Одри. — Знаю я твои рюмашечки! Ты уже принял со страусиное яйцо.

— Клянусь большим пальцем апостола Павла, — язык у папаши Дэмиэна стал слегка заплетаться, — все, что я выпил сегодня, — гномику только губы помазать…

— Каков лжец! — с улыбкой сказала Одри.

— Лжец? Это я-то лжец? — переспросил папаша, словно не веря своим ушам. Он повернулся к Питеру. — Ну, наверно вам такое очень неприятно слушать. — О, Святая Мария, Матерь Божия, родная дщерь называет отца лжецом! Меня, самого честного и правдивого из ирландцев, когда-либо покинувших родной Изумрудный остров, чтобы нести правду и культуру во все части света!

— Ты уже подписал номер в печать? — спросила Одри.

— Не задавай глупых вопросов. А то как же, — сказал Дэмиэн. Он рад был расстаться с ролью отца, которого не понимает родная дочь.

— Тогда тебе лучше всего поехать домой и немедленно лечь в постель, — заявила Одри.

— Да, дочка, тебе часто приходят в голову замечательные мысли, — улыбаясь, сказал папаша. — Я как раз собирался домой, когда ты явилась. Из-за тебя я и задержался.

Девушка подошла к отцу, поцеловала его и погладила по щеке.

— Ну, ступай домой, старый беспутник, — сказала она. — А мы с Питером сейчас поедем к Кармен, а потом я покажу ему дерево омбу. Думаю, к восьми буду дома. И смотри, не смей брать в рот больше одной рюмашечки! Иначе своими руками голову тебе оторву!

— Да ты все обещаешь, все обещаешь, — сказал папаша Дэмиэн и нахмурился. — Да, чуть не забыл. Тут тебя Друм искал.

— Что ему надо?

— А черт его знает! Носится как курица с яйцом со всем, что ни взбредет ему в голову. Говорит, что сделал важное открытие и желает встретиться с Ганнибалом или с Кинги.

— Бедняжка, как же он всем осточертел. Все ведь за милю обходят его стороной. От него шарахаются!