Помоги проекту - поделись книгой:
Я повесил трубку, спустился вниз и рассказал Саше о произошедшем. Она была поражена. Не я ли только что говорил, что она спокойно может увольняться со своей работы, потому что моей карьере в Newsweek ничто не угрожает?
– Я думала, Эбби – твой друг, – сказала Саша.
– Я тоже так думал.
У Саши на столе все еще лежала папка с брошюрами, билетами и подтверждениями о бронировании номера в оте- ле и аренды автомобиля.
– Может, нам стоит отменить поездку? – предложила она.
Я возразил ей, что нет смысла этого делать. Сколько-то денег все равно уже потрачено на депозиты, которые мы не сможем вернуть.
– Лучше съездим, – решил я. – Съездим и используем это время для того, чтобы подумать о том, что делать дальше. Мы же можем заняться чем угодно. Начать все заново. Можем переехать на новое место. Воспринимай это как новый старт.
Я вспомнил о Вермонте. Мы всегда говорили о том, как было бы здорово там жить. Наши друзья так и сделали: в один прекрасный день они все продали и переехали в Вермонт. Они обожают это место! А есть еще Боулдер или Бозмен. Мы могли бы жить в Скалистых горах! Нам стоило составить список мест, где мы хотели бы жить, арендовать дом на колесах и посетить каждое из этих мест, а затем определиться. Мы могли бы провести все лето, путешествуя по стране! Могли бы увидеть Большой каньон, Зайон, Йеллоустоун и Йосемити. В каком-то смысле такой расклад – даже подарок. Потому что теперь у нас есть куча свободного времени. Когда нам еще выдастся такой шанс?
Саша понимала, что я несу полную ахинею, а еще она так же хорошо понимала, что я в панике, потому что это именно то, что я делаю, когда паникую, – я говорю, говорю и говорю. Но даже когда я полностью погрузился в мечты о фантастических горных городках, где я могу носить клетчатые рубашки, ездить на пикапе и отрастить бороду, Саша вернула меня на землю, объяснив свое видение произошедшего с нами. Она предложила мне перейти на менее эмоциональный тон для большего контроля над ситуацией.
– Давай спокойно обсудим, что происходит здесь и сейчас, – произнесла жена. Она сделала колоссальное усилие над собой, чтобы сохранить спокойствие. – Реальность такова: я только что уволилась и не могу получить эту работу назад. Они уже кого-то наняли на мое место. А теперь уволили тебя.
– Освободили от работы, – ввернул я. – Так лучше звучит.
– Правда в том, что мы оба безработные, и у нас шестилетние близнецы, и нет медицинской страховки и дохода. И мы вот-вот отправимся в очень дорогой отпуск.
– Что ж, – протянул я, – если рассуждать так…
– А как еще?
Я вновь начал свою болтовню о переезде в горы, но она оборвала меня. Ничего из этого не выйдет, и мы оба это знаем. Мы не станем проводить лето, разъезжая по США в трейлере, как какие-нибудь Гризвольды[7] во время какого-то дурацкого путешествия.
– Послушай. – Я начинал терять терпение. – Я найду другую работу. Сегодня же начну обзвон. Прямо сейчас. Напишу на электронку каждому, кого знаю. У меня забронировано несколько речей, они помогут нам продержаться до осени. И я могу взять что-нибудь на фриланс.
Я пытался говорить уверенно. Но правда состояла в том, что мне пятьдесят один год и до этого момента мне никогда не приходилось искать работу. У меня она всегда была, я просто периодически менял ее на лучшую. Мне никогда не приходилось звонить друзьям и просить их иметь меня в виду, если что-нибудь всплывет. Я всегда был тем, кто находится по ту сторону провода, и всегда сочувствовал друзьям, которые звонили мне. Разумеется, я им говорил, что замолвлю за них словечко. Буду держать ухо востро. Обнадеживал, что найду что-нибудь для них.
Но всем нам известно, что бывает в реальной жизни в таких ситуациях. Год от года работы в сфере журналистики становится все меньше. Музыкальные стулья, в которые играет кучка стариков, бегающих по кругу и борющихся за несколько оставшихся мест, – вот что такое журналистика сегодня!
Все становится еще хуже, когда тебе перевалит за пятьдесят. Злая ирония заключается в том, что об этом я узнал от своего же журнала. В 2011 году одна из главных статей Newsweek бросилась мне в глаза из-за своей обложки; статья называлась «Белый мужчина на мели». На обложке был изображен белый парень средних лет в костюме, насквозь промокший, лежащий ничком на пляже у воды, – он, возможно, не был мертв, но точно никому
В статье говорилось про целое поколение людей, некогда успешных, которых уволили во время рецессии, которую журнал обозвал «Мужцессией», и которые теперь слонялись повсюду в своих банных халатах, пораженные, обессиленные, психологически подавленные, униженные перед своими детьми и женами, плетущиеся по жизни, как кастрированные зомби. Согласно новой экономике, пятидесятилетний возраст равнялся шестидесяти пяти. Стукнет пятьдесят, и у твоей компании найдется повод, чтобы уволить тебя; и удачи тебе в поиске новой работы. А насчет того, чтобы подать иск о возрастной дискриминации: забудьте об этом. Ничего не выйдет. Даже если вы и выиграете дело, вам все равно не удастся устроиться вновь на работу.
Я прочитал эту статью, как только она вышла, но не сильно обеспокоился темой. Я думал, что каким-то образом обладаю иммунитетом ко всему этому. У Newsweek дела шли не очень, но пока журнал оставался на плаву, ему ведь будет нужен технологический репортер?
По-видимому, нет. Потому что внезапно, в этот солнечный июньский день, сидя на кухне и ожидая своих детей из школы, я думал, стоит ли им рассказать о том, что произошло, и если стоит, то как мне лучше преподнести эти новости, что я больше не технологический редактор Newsweek. Я парень с обложки: лежащий лицом вниз на пляже, весь вымокший, возможно, мертвый. Я белый парень на мели.
В 1983 году я начал работать в газетах, еще учась в колледже. После его окончания я не знал, чем еще можно заниматься, поэтому продолжил работать в той же сфере. Я задумывался о юридической школе, бизнес-школе, но ни на что из этого не отважился. Изначально я двигался в сторону медицины, но сбился с пути, и было уже поздно начинать по новой. Работа в газетах не казалась достойной карьерой. Это больше напоминало побочное занятие при поиске своего карьерного пути, или, как сказал мне один из моих друзей-репортеров, британец, в прошлом связанный с Флит-стрит[8]: «Это лучше, чем вкалывать за копейки». В какой-то момент я осознал, что работал репортером уже достаточно долго, а журналистика как раз и стала моей карьерой. Я почувствовал это совершенно случайно.
В 1987 году мой друг уговорил меня присоединиться к нему в газету, ориентированную на компьютерную индустрию, под названием PC Week, расположенную в Бостоне. В те дни в Бостоне все еще было много хайтек-компаний. Я ничего не знал о компьютерах, как, впрочем, и все остальные. Персональный компьютер все еще казался экзотикой. Мы приобрели его на первом этаже в том месте, где впоследствии вырос большой новый маркет.
В 1980-х годах технологические компании Кремниевой долины начали активно пробивать себе дорогу, их инженеры работали в офис-парках, писали программное обеспечение или изготавливали полупроводники, микросхемы и сетевые маршрутизаторы. Знаменитостей среди них не было, кроме Стива Джобса из Apple, и даже он тогда еще не приобрел нынешнюю значимость. В начале 1990-х наступила эра интернета, и Кремниевая долина изменилась. Новые компании были непрочными, они сплошь состояли из шумихи, необузданного красноречия и обещаний за одну ночь сколотить состояние. Бум интернет-компаний предшествовал их краху, и наступило время, когда Кремниевая долина стала походить на город-призрак. По прошествии некоторого времени стало появляться новое поколение компаний, связанных с интернетом; и хотя вторая волна и не была точной копией первой, между ними существовали некоторые тревожные сходства, главным из которых было то, что ни одна из этих новых компаний также не сгенерировала никакой прибыли. Все они теряли деньги, причем некоторые теряли невероятно много, порой – миллиарды долларов, и, похоже, это никого не смущало.
В первый раз о буме интернет-компаний я написал, будучи репортером Forbes. Оглядываясь назад, могу сказать, что те годы были своего рода золотым веком не только для Forbes, но и для журналов в целом. Писатели, сотрудничавшие с ними, не становились богачами, но могли позволить себе жить на широкую ногу, а бонусы были великолепными. Мы путешествовали по миру, останавливались в первоклассных отелях и веселились на «Горце», шикарной яхте Малкольма Форбса, на которую приглашались рок-звезды и главы государств. Во время своей работы в Forbes я встретил Сашу, а в 2005 году у нас родились близнецы, мальчик и девочка. После того как свои двадцать и тридцать лет я встретил, как скитающийся туда-сюда кочевник, в сорок я смог наконец остепениться, имея хорошую работу и новую семью.
В 2006 году я создал блог под названием «Секретный дневник Стива Джобса», в котором писал от лица человека по имени Фейковый Стив Джобс. Там в ироничной форме я освещал не только деятельность самого Стива Джобса, но и всей Кремниевой долины. Свое авторство я скрывал, и подобная интрига пошла на пользу моему блогу. Довольно скоро он имел 1,5 миллиона просмотров в месяц.
В блоге Джобс был изображен несносным, опасным человеком, страдающим манией величия, основателем странного культа, где его адепты поклоняются электронике. Джобс орал и оскорблял людей вокруг себя; он пьяным ездил на машине с Боно и вреза́лся в других водителей; он плеснул горячим чаем в своего многострадального ассистента; он ввязался в склоку с Государственной комиссией по ценным бумагам и биржам, а также лгал журналистам; он посетил фабрику в Китае, где дети делали iPhone, и вышел оттуда с чувством, что это
В конце концов меня разоблачили. Один репортер из New York Times узнал, кто ведет блог Фейкового Стива Джобса, и обратился ко мне, призывая раскрыть карты. Обо мне начали писать везде. От New York Times до Der Spiegel в Германии и El Mundo в Испании. Меня начали приглашать выступить с речью на конференциях. Затем меня взяли на работу в Newsweek, где я добился еще большего успеха, регулярно появляясь на ТВ и предоставляя свои комментарии для Fox Business, CNBC или Al Jazeera. Я выпустил роман «Фейковый Стив» и продал права на него одной из голливудских продюсерских компаний, в результате чего оказался в Лос-Анджелесе, занимаясь постановкой комедийного шоу для кабельного ТВ, при этом продолжая работать в Newsweek.
Затем все стало разъезжаться по швам. Мое шоу на кабельном отменили еще до его выхода в эфир. Washington Post, владевшая Newsweek c 1961 года, продала журнал новому владельцу, который произвел слияние Newsweek с веб-сайтом под названием Daily Beast, чей великолепный, но сумасшедший редактор Тина Браун стала редактором в Newsweek. Большинство моих коллег ушли либо получили пинка. Я держался, но кругом царил хаос. Люди приходили и уходили. На протяжении следующих двух лет у меня сменилось полдюжины редакторов. Иногда редактора не было вовсе, и я находился в свободном полете, прилагая все силы для того, чтобы мои статьи попали в журнал. Это не было счастливым временем, но я продолжал надеяться на изменения к лучшему.
И, казалось, в марте 2012 года это «лучшее» произошло. Мою старую приятельницу Эбби взяли обратно и дали ей должность главного редактора, так что теперь я был ее подопечным. Моя работа, которая вызывала сомнения у нового руководства, казалось, становится гарантированной. Наконец-то у меня появился союзник и друг в Нью-Йорке, на которого я смог бы положиться. Как же я был глуп!
2. Когда утки крякают
Потеря работы ввела меня в штопор. С виду со мной все было в порядке, или, по крайней мере, я очень сильно пытался так выглядеть. Внутри же чувствовал, что едва сохраняю контроль над собой, несмотря на ежедневный прием лоразепама. «Ты выкрутишься», – твердили окружающие, и мне хотелось им верить, но с течением времени я все больше и больше в этом сомневался. На тот момент в пассиве у меня было провальное собеседование с вице-президентом одной крупной PR-компании в Нью-Йорке, который пригласил меня, а затем, заставив прождать его целый час, признался мне, что ему не нравится брать на работу журналистов. В Forbes один редактор, который менее года назад пытался переманить меня из Newsweek, теперь предлагал мне работу по контракту с зарплатой 32 тысячи долларов в год, но без медицинской страховки. Ночью я без сна лежал в кровати, тайно мучаясь при мысли, что никогда больше не смогу найти работу.
Та история в Newsweek о «белых мужчинах на мели», как оказалось, не была плодом воображения. Я знаю людей моего возраста, чьим карьерам пришел конец. Им недавно исполнилось пятьдесят лет, и хотя они занимали ведущие должности, их сократили, давая понять, что они никому не нужны. Эти люди оказались там, где я сейчас; в свое время, оставшись без работы, они не теряли надежду, ходили на собеседования. Но проходит шесть месяцев, а затем год – и в какой-то момент на твои звонки перестают отвечать. Я еще не на этой стадии. Я взял небольшой фриланс, все еще зарабатываю выступлениями, а мой агент пообещал мне, что постарается сделать так, чтобы я не остался без этой работы, но, с другой стороны, предупредил, что без приставки Newsweek перед моим именем эти выступления, скорее всего, загнутся. Что будет потом? Естественно, у нас были кое-какие сбережения. Но они не безграничны. И мы делали все возможное, чтобы сэкономить деньги.
Дети знали, что происходит. Мы не обсуждали при них свалившиеся на нас проблемы, но что-то мне пришлось им объяснить. Не знаю, помогали ли разговоры или делали только хуже. У меня было такое чувство, что дети немного ошарашены, особенно мой сын. Он чувствительный ребенок. Однажды, укладывая его ночью спать, я заметил в его глазах то, чего никогда не видел прежде, – не испуг, а понимание того, через что я прохожу, и еще – сожаление. Это почти невозможно было выдержать. «Иди сюда, дружище!» – восклицаю я, обнимая его и пытаясь сделать так, чтобы он рассмеялся, и у меня это получается, я смеюсь вместе с ним, но в то же время пытаюсь не заплакать. Я понимаю, что то, каким он видит меня теперь, отличается от того, каким он видел меня до этого. До конца своих дней я буду помнить ту искру сожаления в его глазах. Этот взгляд будет преследовать меня. Мне нужна работа. Любая работа.
Достаточно скоро я ее получил. Это произошло в сентябре 2012 года. Работа эта не была отменной. Даже не была хорошей. Новая работа почти сплошь состояла из недостатков, главным из которых было то, что находилась она далеко от дома, но я ни секунды не колебался. Схватился за первую подвернувшуюся возможность. Таким образом я стал главным редактором испытывающего трудности сайта, посвященного новостям технологий, под названием ReadWrite, небольшого блога с тремя сотрудниками на полной ставке и полдюжиной крайне низкооплачиваемых фрилансеров. ReadWrite располагался в Сан-Франциско, что означало для меня вылет туда в понедельник и ночной вылет обратно в Бостон в четверг или пятницу. Те недели, что я не был занят в Сан-Франциско, я проводил или в Нью-Йорке, где расположена компания-учредитель ReadWrite, или в каком-нибудь другом городе, занимаясь телефонными звонками, в надежде продать информационно-технологическим компаниям рекламное время. Это не доставляло много радости, но я зарабатывал деньги и приглядывал себе что-нибудь получше.
Офисы ReadWrite находятся на Таунсенд-стрит и в районе Саут-оф-Маркет, где расположено множество стартапов в области информационных технологий – Twitter, Uber, Dropbox, Airbnb. В то время как страна все еще зализывала раны от худшей за последние сто лет рецессии, здесь кипела работа. Стартапы были повсюду, и все они получали финансирование.
На протяжении нескольких лет после биржевого краха 2008 года многие компании не могли осуществить первичное публичное размещение своих бумаг на бирже. Без этого фирмы с предпринимательским капиталом, вложенным в стартапы, не могли получать прибыль от капитало-вложений, так что венчурное финансирование обвалилось. Но теперь все налаживалось. В мае 2011 года LinkedIn, социальная сеть, стала открытым акционерным обществом и с удовольствием наблюдала, как ее акции в первый же день торгов увеличились в цене более чем вдвое. Позже, в том же году, у Groupon и Zynga были самые большие первичные публичные размещения на бирже со времен Google в 2004 году. В мае 2012 года на биржу вышел Facebook с наивысшими показателями за всю историю ИТ-индустрии, оценив в 100 миллиардов долларов социальную сеть, которую Марк Цукерберг начал создавать в своей комнате в общежитии Гарварда за восемь лет до этого.
Теперь все пытались разглядеть следующий Facebook, а новая технолихорадка обретала свою форму. На восточном побережье, где я проводил свои выходные, вас посещает неоднозначное чувство, что вне района Залива жизнь лишена истинного драйва. Здесь, в Сан-Франциско, сомнения в этом отпадают. Здесь повсюду деньги. Любой вылетевший из колледжа обладатель толстовки с капюшоном и сырой идеи может рассчитывать здесь на венчурное финансирование. Аренда скутеров, горячие сэндвичи с сыром, компания, которая каждый месяц рассылает своим подписчикам коробки с необычными аксессуарами для любителей собак, – все они получают прибыль. Blue Bottle Coffee, компания, популярная среди продвинутых ребят Сан-Франциско, заработала 20 миллионов долларов (а за следующие два года еще 100 миллионов долларов), варя кофе на японском оборудовании, одна установка которого стоит 20 тысяч долларов. Чашка кофе стоит семь баксов. И к ним всегда выстраивается очередь.
Благодаря такому бизнес-климату Сан-Франциско кишит всевозможными маленькими радостями вроде элегантных маленьких магазинчиков, торгующих мороженым из жидкого азота, и модных пекарен, готовящих выпечку ручной работы. Каждое утро по дороге на работу я пересекаю реку хипстеров в зауженных джинсах и массивных очках, на скейтбордах – взрослых людей! на скейтбордах! – со стаканами кофе за пять долларов, направляющихся на работу в компании, названия которых похожи на имена персонажей из детского ТВ-шоу: Kaggle и Clinkle, Vungle и Gangaroo.
Здесь все напоминает конец 1990-х, может быть, даже слишком, время первого бума интернет-компаний. У меня было жуткое чувство, что вскоре нам придется пережить этот кошмар по новой. В то время я был репортером, специализирующимся на технологиях, и работал в Forbes. Многие годы я писал о бизнесе и изучал традиционные методы оценки стоимости компаний. Во время бума я чувствовал себя вменяемым человеком, которого поместили в психбольницу. Экономика таких компаний не имела смысла. Оценка их стоимости была напрочь нелогичной. Не я один бил кулаком по столу. Но все же рынок продолжал расти. Жулики богатели, а я нет. Тяжелая это штука – быть технологическим журналистом во время технологического бума. Ты дни напролет разговариваешь с людьми, которые, кажется, ничуть не умнее тебя самого – а ты совсем не блещешь умом, – и все же они мультимиллионеры, в то время как ты – низкооплачиваемая сошка, с трудом платящая по счетам. Я не знал, возмущаться ли их поведением или завидовать. В итоге я ощущал и то и другое.
Конечно же, пузырь наконец лопнул, и я почувствовал себя реабилитированным и даже немного успокоился. Теперь все могло снова стать с головы на ноги. Я подумал, что бум интернет-компаний был исторической аномалией, схожей с тюльпаноманией в Нидерландах XVII века, что-то, что на своем веку мы никогда больше не увидим.
И вот – нате вам, формируется еще один пузырь. Люди моего возраста, помнящие первый бум, идут по улицам Сан-Франциско, ощущая себя персонажем Билла Мюррея в «Дне сурка». Мы через это уже проходили. Мы придерживаемся мнения, что это все закончится слезами, как в первый раз. Однако молодых людей, управляющих этими новыми компаниями, не терзают воспоминания о первом крахе. Он произошел, когда они учились в средней школе. Однажды Аарон Леви, двадцатишестилетний генеральный директор новой, хорошо финансируемой ИТ-компании Box, сказал мне, что очень важно извлечь урок из того, что произошло в 1990-х, – именно поэтому он прочел кучу книг о той эпохе.
Вне всякого сомнения, этот бум отличается от первого. Первый был детищем маньяков, очарованных возможностями новых технологий, которые захватывали воображение непрофессиональных инвесторов. Нынешний бум питается теми же надеждами и чаяниями, но с новым неожиданным поворотом. Спасибо Федеральному резерву. В этот раз проблема не только в том, что инвесторы немного сошли с ума, но и в том, что деньги ничего не стоят.
По крайней мере, это то, что мне говорит эксперт по венчурному капиталу. Он выдвинул теорию, что политика «количественного смягчения», проводимая Федеральным резервом и другими центральными банками после кризиса 2007 и 2008 годов, способствует биржевому буму. Печатая большее количество денег, центральные банки взвинчивают котировки акций. Это, в свою очередь, повышает стоимость больших пенсионных фондов и эндаументов колледжей. Таким образом, эти организации обладают большим количеством денег для вложения в венчурные фонды. Чем больше денег поступает в венчурные капиталы, тем проще стартапам привлекать средства. Рост денежной массы также является причиной повышения стоимости некоторых частных технологических компаний. Если сильно упростить, то получается, что Федеральный резерв печатает деньги, и большое их количество направляется в венчурные фонды, а оттуда в карманы группы детишек, которые открывают стартапы в Сан-Франциско. Пока Резерв будет печатать деньги, а фондовая биржа развиваться, вечеринка будет продолжаться.
Денег больше, чем мест для их вложения, так много, что вместо борьбы за финансирование среди предпринимателей венчурные капиталы соревнуются друг с другом за возможность отдать кому-нибудь свои деньги. Здесь конкуренция больше, чем когда-либо, не только со стороны венчурных фондов, но и со стороны «инкубаторов» стартапов и «бизнес-ангелов», появляющихся повсеместно.
Вскоре еще большее количество денег хлынет в Долину от непрофессиональных инвесторов, людей, которым ранее было запрещено инвестировать в стартапы, поскольку такие капиталовложения квалифицировали как рискованные. В 2012 году Конгресс принял акт JOBS (Jumpstart Our Business Startups), который упрощает правила инвестирования частных компаний и позволяет обычным людям инвестировать деньги в стартапы, обычно при помощи вложения своих средств в синдикаты на сайтах, подобных AngelList. Компании Кремниевой долины пролоббировали этот акт, говоря о том, что это даст шанс обычным людям – врачам, юристам, пенсионерам – поймать следующий Facebook или Google. Но некоторые старожилы с Уолл-стрит обеспокоены: «Мы говорим о компаниях, которые, по всей вероятности, не станут успешными, если в них будут инвестировать люди, которые очевидно не очень разбираются в финансовых уловках венчурных капиталистов». Такое мнение в интервью Bloomberg высказал бывший главный бухгалтер Комиссии по ценным бумагам и биржам Линн Тернер, добавив к этому, что смена правил создает «реальные возможности для мошенников, вымогателей и значительных потерь». Обитатели Кремниевой долины не желают замечать эту проблему. «Люди играют в азартные игры в Вегасе и просаживают свои деньги. Они должны иметь свободу выбора и иметь возможность делать ангельские инвестиции» – так говорит Джейсон Калаканис, предприниматель из Долины и инвестор, руководящий синдикатом по инвестициям в стартапы.
В рядах новых инвесторов Кремниевой долины также есть голливудские знаменитости и поп-звезды, тот тип людей, которых Уолл-стрит называет «тупыми деньгами». Но в каком-то смысле это всё тупые деньги. Никто на самом деле не знает, что именно сработает или какая компания станет успешной. Некоторые инвесторы ставят свои деньги на все номера – «на кого Бог пошлет» – в надежде, что каким-то образом, при помощи тупой удачи, некоторое количество их денег упадет на новый Facebook и выручка от него будет больше, чем реабилитация после неудачных вложений. Самый большой риск для венчурных капиталистов состоит не в том, что они могут сделать плохую ставку, а в том, что они пропустят выигрышные номера.
Множество предпринимателей попросту неопытны как инвесторы. Некоторые получают финансирование, еще даже не зная, какой продукт они будут выпускать или какие услуги оказывать. Многие до этого ни разу не управляли компаниями. Некоторые раньше вообще нигде не работали. Вдобавок ко всему множество этих новых основателей стартапов попросту неприятные люди. Старая индустрия технологий управлялась инженерами и магистрами бизнеса; новая индустрия наводнена молодыми, аморальными жуликами, ребятами (девушки в этой категории практически не встречаются), посмотревшими «Социальную сеть» и увидевшими тамошнее изображение Марка Цукерберга: лгущего, крадущего, бьющего в спину подонка – и ушедших из кинотеатра с желанием быть точно таким же, как тот парень.
Многие только что окончили колледж или даже не подумали о том, чтобы его закончить. Их компании выглядят, как студенческие братства. И атмосфера там соответствующая. Однажды в Twitter состоялась настоящая вечеринка на тему студенческих братств. В 2012 году в лексикон Кремниевой долины вошло новое слово:
Гуляя по улицам Сан-Франциско, я четко понимал, что все это добром не кончится, что комбинация из веры в чудеса, легких денег, жадных инвесторов и аморальных учредителей – готовый рецепт катастрофы. Моя первая реакция – это то самое ощущение праведного гнева, какое я испытывал в конце 1990-х. (Журналистам очень хорошо удается праведно гневаться. Это умение приходит к нам естественным образом.) Но на этот раз я чувствовал и кое-что еще – может быть, потому, что стал старше и прагматичнее, или, может быть, оттого, что у меня появились дети, о которых нужно заботиться, или же я все еще испытывал шок от потери работы в Newsweek и страх того, что в медиабизнесе у меня нет будущего. Возможно, я всем сердцем возненавидел своего руководителя в ReadWrite: каждый день я плелся в офис и строчил посты в блоге только для того, чтобы она позвонила мне из Нью-Йорка и сказала, что на сайте недостаточно посетителей. Я чувствовал себя как белка в колесе: все бегаю и бегаю и никуда не прибегаю. Я никогда не заработаю много денег, работая здесь, а в то же время вокруг меня детки в зауженных джинсах делают миллионы, десятки миллионов, сотни миллионов долларов – деньги из ничего, как пел Марк Нопфлер в старой песне Dire Straits.
В какой-то момент я подумал, что и мне нужно попробовать себя в этом. Мне стоит найти работу в одном из этих стартапов. Технологические компании и венчурные фирмы нанимают журналистов для работы над блогами, привлекая к себе внимание. У них много денег, и они неустанно набирают сотрудников. Двое из моих друзей-журналистов уже сделали свой выбор. Один работает в Evernote, другой – в Flipboard. Оба они живут в Сан-Франциско. Я постоянно их вижу. Эти ребята не наивны. Они просто хотят сделать деньги на безумии. Здесь все, о чем говорят, – это как сделать деньги. Раунды размещения ценных бумаг, оценки стоимости компаний, условия сделок, проценты собственного капитала компании, кто и что сделал – вот темы наших бесед, когда друзья приглашают меня на ужин в Марин[10]. Кофейни полны технарями, ссутулившимися над ноутбуками; они бешено вбивают коды или подкидывают идеи инвесторам. Каждое утро, стоя в очереди за своим латте, я наблюдал подобные встречи.
Несомненно, однажды этот пузырь лопнет, но до того горстка людей успеет заработать кучу денег. Достаточно вспомнить, как это было в прошлый раз: Netscape, компания, выпустившая первый браузер, никогда не была успешной по объективным показателям, и все же ее соучредитель Джим Кларк якобы успел положить себе в карман 2 миллиарда долларов; то же самое происходит и сейчас. Zynga и Groupon теряют сотни миллионов долларов, но их основатели стали миллиардерами.
Наконец я испытал нечто вроде прозрения. Это произошло дождливым вечером пятницы в ноябре 2012 года в Anchor & Hope, дорогом ресторане на Минна-стрит, в квартале от Маркет-стрит, в той части Сан-Франциско, где сливается деловой квартал и страна стартапов, место, которое довольно точно можно определить как нулевую отметку для революции.
Я находился на пути в аэропорт. Тем вечером я должен был возвращаться в Бостон, но до этого планировал выпить с другом. Anchor & Hope кишел технарями и банкирами, которые тратили свои недавно заработанные деньги на напа вэлли каберне совиньон по 200 долларов за бутылку и устрицы по 50 долларов за дюжину.
Тад – инвестиционный банкир. Он сидел в дальнем углу бара. В глаза бросались его очки в черной оправе и серый, сшитый на заказ костюм, который стоил, наверное, больше, чем я зарабатывал за неделю. В 1990-х годах он сколотил состояние, управляя первичными публичными размещениями информационно-технологических компаний. Последние десять лет он был не при делах, но теперь вернулся, поскольку перспективы казались настолько грандиозными, что он не смог остаться в стороне.
– Ты представляешь, насколько масштабно все это выглядит? – говорил он. – Все будет просто грандиозно. Этот пузырь будет надуваться намного дольше, чем в прошлый раз.
Представь, что где-то далеко в море зародилось цунами, продолжал он. Сейчас ты его едва видишь, но совсем скоро оно подойдет ближе. Некоторых унесет, но некоторые оседлают волну и разбогатеют.
Я спросил, понимает ли он, что стоимость стартапов слишком высока. Основываясь на традиционных подсчетах, мне кажется, что некоторые из этих компаний слишком дорогие.
– Ты думаешь, что их рыночная стоимость сейчас высока? Подожди год, два или три, считая с этого момента, и взгляни на них еще раз. Мы еще даже близко не подобрались к пиковым показателям. Перед этим в Кремниевую долину переместится состояние величиной в один триллион долларов.
Его банк будет зарабатывать, помогая людям перемещать эти деньги и отрезая от них ломти по мере их передвижения. Тад будет устраивать слияния и поглощения. Он будет консультировать стартапы, которые привлекают средства либо частных инвесторов, либо через IPO.
В очередной раз я поднял тему переоценки стоимости компаний, и страх мой заключался в том, что этому явлению невозможно противостоять и что мы в результате переживем очередной крах.
– На Уолл-стрит ходит старая поговорка, – сообщил мне Тад. – «Когда утки крякают, корми их». Слышал такое? В девяностых инвесторы хотели покупать что угодно со словом dotcom в конце названия. И это именно то, что мы им дали. Наша работа заключается не в том, чтобы отговорить людей от покупки. Наша работа состоит в том, чтобы создавать то, что люди хотят. Наша работа – кормить уток. И сейчас утки хотят есть.
Рядом послышались радостные возгласы, когда официант поднес к столу здоровенную двухъярусную башню морепродуктов стоимостью в несколько сотен долларов, состоящую из лобстеров, устриц и других моллюсков, а за этим столом сидело двадцать с лишним технарей в джинсах, кроссовках и очках Warby Parker.
Тад снова заговорил о триллионе долларов, который пойдет по рукам. Триллион долларов! Это самый большой денежный трансфер за все время.
– А я пишу об этом вместо того, чтобы непосредственно в этом участвовать.
Он сделал глоток каберне совиньон и пожал плечами.
– Верно.
– Это не мой бизнес, – пожаловался я.
– Это так, – подтвердил он с непередаваемой интонацией в голосе.
Мне пора. Снаружи меня ждало такси Uber. Мы простились. В машине, по дороге в аэропорт, я смотрел в темноту и, наблюдая за тем, как капли дождя разбиваются о лобовое стекло, продолжал представлять этот триллион долларов. Шутка о том, что я тружусь не в той сфере, на самом деле не была шуткой. Это правда. Я занимаюсь не тем. Я работаю в бесперспективной индустрии, где все скоро станет еще хуже. Но почему? Разве есть такой закон, что я должен продолжать заниматься гиблым делом?
К моменту прибытия в аэропорт я принял решение. Рынок технологий снова пребывал в безумии, и на этот раз я не буду стоять в стороне и писать об этом. Я буду участвовать в стартапе. Буду кормить уток или кататься на гребне цунами, или, может быть, упаду со своего серфа и утону, или, может, не знаю, утки меня сожрут, но и черт с ним – я попробую.
Я смотрел на то, что меня окружает, и понимал, что мне нечего терять. Я люто ненавидел свою работу в ReadWrite. Конечно, мне пятьдесят два, и время начинать новую карьеру или впутываться в какие-то сомнительные приключения для меня уже прошло. Но если я не сделаю это сейчас, возможно, другого шанса у меня не будет. Я бы всегда думал о том, что могло бы произойти, если б у меня тогда хватило смелости сделать этот шаг.
Дело было за тем, чтобы найти правильную компанию. В идеале я бы хотел попасть в новый Google или Facebook – ракетный корабль. Если смотреть правде в глаза, я просто надеялся найти компанию, которая бы не выдохлась, смогла бы успешно выйти на биржу и обронить несколько баксов в мой карман. Очень скоро я нашел то, что хотел.
3. Что такое HubSpot?
На LinkedIn я увидел пост: стартап из Кембриджа, занимающийся разработкой программного обеспечения, ищет «создателя контента». Компания называется HubSpot. Их офис находится в десяти километрах от моего дома в Винчестере, Массачусетс, и, несмотря на это, я никогда не слышал об этой компании и не имел понятия, чем они занимаются. Я просмотрел их сайт, где говорилось о чем-то, что называется «входной маркетинг», об этом я тоже никогда не слышал. Все, что я понял, – это то, что они разрабатывают ПО для отделов маркетинга различных компаний.
Я обзвонил друзей, которые работают с венчурным капиталом, и они в один голос говорили мне, что HubSpot – это дело. У команды большой потенциал. Она не настолько известна, как Snapchat или Instagram, но ею руководят люди из Массачусетского технологического института, и она близка к тому, чтобы выставиться на IPO. За последние семь лет HubSpot прибавил 100 миллионов долларов в венчурном капитале, а среди его инвесторов есть несколько ведущих фирм этой индустрии. Его бизнес процветает. «Эти ребята, – говорил один из моих знакомых, работающих с венчурным капиталом, – сделают хренову тонну денег».
Я написал женщине, разместившей пост о поиске создателя контента на LinkedIn. Она с готовностью согласилась со мной встретиться. Ее зовут Шерон. Она замужем, ей сорок лет, и у нее двое детей. В январе 2013 года мы встретились за обедом в тайском ресторане в Кембридже: с ней пришел Уингман, ответственный за контент-группу компании. Уингману на тот момент было около тридцати, он работал в этой компании не больше двух лет, а до того трудился в агентствах по связям с общественностью. Уингман предположил, что вакансия, на которую я откликался, не для меня, но у него есть кое-что получше. Он также усомнился, впишусь ли я в культуру HubSpot, на что в фирме обращают большое внимание. Им нравятся люди, которые ладят друг с другом, «те, с кем хотелось бы выпить пива после работы». Не уверен, что я хотел бы пойти с Уингманом пить пиво после работы, но он казался довольно милым. По всей видимости, то же самое он подумал и обо мне, потому что спустя несколько недель пригласил меня познакомиться с Черепом, директором по маркетингу HubSpot.
Череп – большой, вежливый парень, которому скоро исполнится сорок. Мы встретились в офисе HubSpot за чашкой кофе. У Черепа степень MBA, он окончил школу менеджмента при МТИ (Массачусетском Технологическом Институте) и не к месту употребляет слово «шикарно». Мы поговорили о бизнес-модели HubSpot, о путях, ведущих к прибыльности и «клейкости» продукта компании; последнее означает возможность HubSpot успешно удерживать своих клиентов и не позволять им переходить на программное обеспечение конкурентов. Череп мне сразу понравился. Я могу представить, как работаю и учусь у него. Должность, которую он держит в уме для меня, носит название «товарища по маркетингу»; под этим, похоже, подразумевается то, что я буду своего рода особым советником компании. Плохо, что это не официальное название должности вроде директора или вице-президента, на которую тебя ставят, когда ты являешься частью руководства. Фактически товарищ по маркетингу означает, что ты как бы и не являешься частью компании; ты посетитель, временный сотрудник, кто-то, кого держат под рукой. Я слишком несведущ в корпоративной жизни, чтобы знать об этом. По мне, «товарищ по маркетингу» звучит круто. Мне нравится.
Поговорив с Черепом, я начал думать, что работа в HubSpot на самом деле может мне подойти. Я буду работать в отделе маркетинга компании, которая производит ПО для маркетологов. Где, как не здесь, можно узнать все о маркетинге? Да и вообще это направление кажется мне естественной стадией моего развития. Я могу провести здесь года два или три, стать экспертом в маркетинге, а затем пойти работать в стартап поменьше, но уже на более серьезную должность. HubSpot достаточно мал, так что мне придется попробовать себя в разном качестве. Кто знает, чем в итоге я буду заниматься? Через год или два HubSpot наверняка очень успешно разместит свои бумаги на бирже, и если я на этом и не разбогатею, то по крайней мере получу хоть что-нибудь, в таких событиях не грех поучаствовать!
По всей видимости, я тоже понравился Черепу, так что этот этап позади. Ближе к концу февраля 2012 года я возвратился, чтобы познакомиться с соучредителями HubSpot – генеральным директором Брайаном Халлиганом и техническим директором (CTO) Дхармешем Шахом. Перед встречей я просмотрел их ключевые выступления на ежегодной конференции HubSpot для пользователей под названием Inbound. Я проштудировал Inbound marketing[11], книгу, написанную ими несколько лет назад, и изучил блог Шаха, а также статьи, опубликованные им на LinkedIn.
Мы встретились в комнате для переговоров в HubSpot. Им обоим по сорок лет, я отметил это с облегчением. Не хотелось бы работать в какой-нибудь компании, которой управляет двадцатипятилетний мальчик-король, брограммист со своими друзьями из колледжного братства. Халлиган и Шах знакомы еще со времен учебы в магистратуре МТИ, но так и не смогли понять, как стали командой. Трудно быть более непохожими друг на друга. Халлиган – явный экстраверт, классический агент по продажам. Раньше он продавал корпоративное программное обеспечение в Бостоне. Ему за сорок, а он все еще не женат. Это шумливый, любящий повеселиться бостонский ирландец, живущий в роскошном кондоминиуме на Саут Энд, ездящий на BMW и имеющий репутацию бабника. Шах женат, у него двое детей, и он законченный интроверт, который якобы может спокойно жить на протяжении целых недель, не разговаривая ни с кем по телефону. Свои выступления он начинает словами о том, как он боится выступать, а вообще вместо этого он лучше бы остался дома и писал код. Но когда он на виду, ему, кажется, нравится быть в роли искрометного оратора – своего рода Тони Робертса, чрезмерно полагающегося на сентиментальную риторику и бессодержательные афоризмы. «Успех, – говорил Шах, расхаживая по сцене туда и обратно, опустив голову вниз и поглаживая свою бороду, словно бы изображая профессора, – это значит делать так, чтобы верящие в тебя сияли». Затем он делал паузу, будто сказал что-то невероятно глубокомысленное и хотел дать вам время проникнуться этим перлом. Затем он повторяет фразу еще раз, а зал, полный маркетологов, разражается аплодисментами.
Увидев этих двоих рядом друг с другом, я подумал о том, что их разные личности – причина, по которой их партнерство работает. Инь и ян, как в случае со Стивом Джобсом и Стивом Возняком, соучредителями Apple. Халлиган – это Джобс, корпоративный лидер, тот, кто думает о продажах и маркетинге. Шах, как Воз, ботан-программист. Шах одет в рваные джинсы и мятую футболку, свою обычную униформу. У него темные волосы и борода с проседью. Халлиган в джинсах и спортивной куртке поверх оксфордской рубашки с отложным воротником. Волосы его такие же седые, как и мои, к тому же он носит такие же вычурные очки в роговой оправе, как и я. Думаю, это хороший знак.
Ребята вроде Черепа могут мне понравиться с первого взгляда. С ними легко общаться. Не создается впечатления, что ты на собеседовании. Как будто мы просто разговариваем. Шах, как выяснилось, видел мое выступление на конференции несколько месяцев назад, и оно ему в самом деле понравилось. Он говорит, что хотел бы, чтобы я так же выступил на Inbound в этом году. Я ответил, что с радостью сделаю это. Мы затронули еще несколько тем, о которых Шах писал в своем блоге. Они спросили меня о ReadWrite, и я рассказал о том, как мы пытаемся продать рекламу, и как я пришел к убеждению, что проблема заключается не в нашем контенте, а в самой рекламе. Реклама больше не работает. Ведь что представляет собой бизнес-модель, в соответствии с которой строится медиабизнес? Создается контент, рядом размещается реклама – в этом больше нет смысла. Теперь медиабизнесу нужно разработать новый способ использования журналистики для получения прибыли, но на сегодняшний день никто не знает, как это сделать.
Я упомянул новый видеоролик The Naked Brand, сделанный нонконформистским рекламщиком из Нью-Йорка Джеффом Розенблюмом, который полагает, что весь рек-ламный бизнес вот-вот покатится в тартарары. У Халлигана отвисла челюсть. Он накануне посмотрел этот фильм, и ему он очень понравился. Все, что тот парень говорил в фильме, – это то, что Халлиган твердил на протяжении многих лет. Поэтому и существует HubSpot, сказал он мне. В их книге «Входной маркетинг» Халлиган и Шах спорят о том, что вместо непродуктивных трат на традиционный маркетинг, на старые приемы, вроде покупки рекламы и холодных звонков клиентам, компаниям следует вести блоги и сайты, размещать видео и использовать онлайн-контент для привлечения клиентов. Старый маркетинг работал
Халлиган повернулся к Шаху.
– Ты смотрел фильм, о котором мы говорим?
Шах говорит, что ничего о нем не слышал.
– Ты должен его посмотреть, – категорически заявил Халлиган.
Тут я выбросил свой козырь.
– Вообще-то я знаю Джеффа Розенблюма. Писал о нем статью в Newsweek. Я был на премьере этого фильма в Нью-Йорке. Мы подружились. Могу представить вас ему. Думаю, вы понравитесь друг другу.
Розенблюм, дикий человек, ведущий светскую жизнь, окончил Вермонтский университет, тот же колледж, в котором учился Халлиган. Он принимает участие в мероприятиях Tough Mudder, сумасшедших соревнованиях, где люди преодолевают шестнадцатикилометровые полосы препятствий из базового курса тренировок спецназа ВМС США. Халлиган воскликнул, что с радостью познакомился бы с Розенблюмом, и, может быть, ему удастся пригласить Розенблюма в Бостон на HubTalk – так в HubSpot называют местное ток-шоу с участием разных интересных людей, у которых во время обеденного перерыва берут интервью внизу, в комнате для переговоров. Я высказал уверенность в заинтересованности Розенблюма. Может быть, нам даже удастся организовать показ The Naked Brand для всех сотрудников HubSpot. Или, еще лучше, мы могли бы организовать большой показ в Бостоне, в кинотеатре, а HubSpot выступил бы спонсором.
Мы фонтанировали идеями. У нас нашлись общие интересы. Все шло прекрасно. А потом Халлиган вспомнил, что у него есть для меня еще одна задача.
– Наш блог, – сказал он, – это такой отстой.
Я заглядывал в блог и был поражен: он и впрямь ужасен. Но, думаю, что немного дипломатии мне не повредит. Я говорю ему, что блог вполне неплох по меркам корпоративных блогов, но Халлиган перебил меня.
– Нет, он ужасен. Но был лучше. Были другие люди, отвечающие за него. Но в последнее время… я не знаю. За это даже стыдно. – Он повернулся к Шаху. – Ты согласен?
Шах был согласен. Мы говорим о том, как множество компаний, особенно в сфере информационных технологий, нанимают журналистов и в целом производят высококачественные новостные сайты. Некоторые из них на самом деле хороши, лучше, чем то, что мы можем делать в ReadWrite, ведь они располагают бóльшими ресурсами.
Халлиган заявил, что хочет производить продукт, который давал бы людям исчерпывающую информацию о HubSpot, и сделать компанию авторитетом в мире маркетинга. Я упомянул об идее создания независимого сайта, спонсируемого HubSpot, но отдельного от компании. Это то, что сделали в Adobe, большой компании-разработчике ПО из Калифорнии, для продвижения их маркетинговых решений. Я знаю людей, управляющих сайтами, работающими под эгидой Adobe, и разговаривал с ними о том, как они их запустили. Халлиган и Шах уклонились от обсуждения этой темы. Сейчас, попав в их команду, я должен был найти лучший способ для производства лучшего контента, который можно будет размещать с ярлыком HubSpot. Работа, которая мне предстояла, находилась в «серой зоне» – этакой смеси из журналистики, маркетинга и пропаганды. Халлиган и Шах не знали, что из этого получится, как, впрочем, и я. Но эксперимент мог оказаться интересным. Мы пожали на прощание руки, и я покинул встречу окрыленным. Две недели спустя, в середине марта, они прислали мне официальное приглашение на работу.
Проблема состояла в том, что к тому времени, когда это произошло, у меня было еще два других предложения о работе, поскольку параллельно с переговорами в HubSpot я искал работу и в других местах. Одно предложение поступило от медиакомпании из Нью-Йорка: я мог остаться в Бостоне и вести блог о технологиях. Другая работа – в отделе связей с общественностью огромной интернет-компании, которая хотела, чтобы я перебрался в Кремниевую долину, и готова была платить мне больше, чем я когда-либо мог себе представить.
Несмотря на это, я все равно склонялся в сторону HubSpot. Работа в СМИ может поначалу нравиться, но что, если я не смогу писать интересные статьи? Начну вымучивать из себя посты в блог, чтобы привлечь как можно большую аудиторию, как это было в ReadWrite и Daily Beast, а я сыт этим по горло. Крупная компания из Кремниевой долины? Звучало заманчиво, но Саша не очень-то хотела перебираться в Калифорнию; к тому же одна моя подруга, работавшая в этой компании и знающая людей, с которыми мне там придется работать, сказала, что у нее там был не особо удачный опыт работы и она не рекомендует мне идти туда.
Поделиться книгой: