Помоги проекту - поделись книгой:
К концу двух недель беспрерывных исследований стало совершенно ясно, что тайны Томаса Бельведера останутся неразгаданными. Я продержалась еще один день, заканчивая читать оставшиеся статьи и забивая в интернет пришедшие в голову идеи, но, по большей части, я просто не желала так рано сдаваться. Уже к концу первой недели стало понятно, что ничего нового мы так и не узнаем. Но продолжали тешить себя надеждой: а вдруг где-нибудь в этих книгах и статьях содержится подсказка, и только мы сможем ее найти? Признак настоящего ученого, верно?
В своих поисках этих несуществующих подсказок я упустила очевидные симптомы ухудшения состояния Роджера. Пока я читала последнюю распечатанную статью – статья Харлоу о Бельведере и рассказе Г. П. Лавкрафта «Грёзы в ведьмовском доме», – пока я возвращала стопки книг в библиотеки университета штата Нью-Йорк и университета Пенроуз, выбираясь, наконец-то, из дома, состояние Роджера становилось все хуже и хуже. Он больше не готовил. Он привозил завтрак из закусочных, а обед и ужин заказывал на дом из китайских и итальянских ресторанов. Как только еду доставляли, он уносил свою порцию в кабинет, по пути стуча в дверь библиотеки и объявляя блюда, ожидающие меня на кухне. Он перестал регулярно бегать и ходить. Из комнаты он выходил только в уборную, за едой и в спальню, куда он не возвращался до самого раннего утра. Когда я просыпалась, он был уже в своем кабинете. Однажды он вовсе не пришел: либо ночевал наверху, либо проработал до самого утра. Я старалась не делать поспешных выводов – так я себя успокаивала, – может, ему пришла в голову какая-то гениальная идея. Но все, что я делала, – это оттягивала неизбежное. Я боялась, что может случиться, если я потребую у Роджера объяснений. Я боялась, что ему понадобится серьезная психиатрическая помощь, и не имела ни малейшего понятия, как убедить его обратиться за ней, или, если он откажется, обеспечить ее оказание. Среди трудностей, с которыми, как я думала, могу столкнуться, когда мы сошлись с Роджером, не значилась потеря рассудка, и смириться с этой мыслью было тяжело. Как же это в духе девятнадцатого века. Правда, обычно сумасшедшей была женщина, и жила она где-нибудь наверху. Безумная на чердаке, верно? Если же из ума выживал мужчина… Что ж, ему чердака не доставалось.
Когда Роджер показал мне, чем занимался в своем кабинете, лучше не стало. В день, когда я вернула последнюю книгу по Бельведеру в библиотеку и отложила все свои записи на будущее, он попросил меня подняться к нему на третий этаж. Я сидела на кухне, доедая свой поздний завтрак, листая последний номер журнала «Нью-Йоркер». Роджер только вышел из душа – волосы были еще влажными, – и на нем были чистые джинсы и сине-оранжевая толстовка с эмблемой университета.
– В чем дело? – уточнила я.
– Обсудим, когда ты придешь в кабинет, – ответил он, и прежде, чем я успела поинтересоваться, почему мы не можем поговорить на кухне, пока я доедаю оставшуюся половину омлета, ушел. Я услышала, как заскрипела лестница.
Должно быть, я просидела за столом еще минут пять или десять. Я хотела доесть свой завтрак, и не была уверена, что хочу подняться в кабинет Роджера. Напряженность исходила от него словно жар от лампы в солярии. Я не боялась, что он накинется на меня, или что-то в этом роде. Я хорошо его знала, и Роджер был совсем не таким, и, в любом случае, я столько раз уделывала его в армрестлинге, что если бы дело дошло до драки, то с легкостью надрала бы ему задницу. Но тогда… Ни с того ни с сего, его кабинет стал… Олицетворением всего того, чем занимался Роджер всю неделю, и я не могла решить, хочу ли я знать, чем именно. Помыв и вытерев посуду, я стала смотреть в окно кухни. По Фаундерс-стрит шла женщина с ребенком, с такой спортивной коляской с большими колесами. На ней был темно-бордовый спортивный костюм и белые кроссовки; волосы были убраны за темно-бордовую и белую повязку. Она была на приличном расстоянии, так что сказать наверняка я не могла, но, кажется, она была моего возраста. Ребенка я не видела. Я опустила голову и поняла, что, сама того не осознавая, положила руки на живот. Женщина с коляской прошла мимо Нидерландской реформатской церкви, а затем повернула на дорогу, ведущую к дому Эдди и Харлоу. Как только она скрылась из виду, я покинула кухню и начала взбираться по лестнице.
По пути на третий этаж, вдоль стен, выкрашенных Роджером и его студентами в бледно-желтый, мимо фотографий Теда, которые я развесила, мимо зеркала на лестничном пролете между вторым и третьим этажом, я явственно ощущала, в каком месте Дом… сгущался. Стоило мне ударить по нему молотком, я бы обнаружила не доски, провода и трубы, а темноту, проход неизвестно куда. На мгновение мне показалось, словно что-то прижалось к другой стороне стены, вслушиваясь, как я прохожу мимо. В памяти всплыло лицо Роджера, такое же огромное, как то, которое я увидела в тот день в своей квартире, и в моем воображении кровь с физиономий стекала на штукатурку. Дом, который мне впервые привиделся тогда, когда у меня случился выкидыш, казался мне теперь не символом, а… Не знаю, может, диаграммой.
За прикрытой дверью кабинета Роджера я остановилась, прочистила горло и позвала:
– Роджер?
– Заходи, – отозвался он.
Я толкнула дверь. Роджер стоял в паре шагов от меня, опустив голову и сцепив руки за спиной. Должно быть, он какое-то время держал эту позу, поскольку я не слышала никакого движения, пока поднималась. Вероятно, последние десять минут он так и стоял. «Что за сцена», – подумала я, хотя Роджер никогда не упускал шанс устроить представление. Они доставляли ему удовольствие. Я была так обеспокоена его положением, что мне потребовалась минута, чтобы понять, во что превратился его кабинет.
Он был небольшой. Наша спальня была раза в два больше, а гостиная – в четыре или пять. Когда мы переехали, он обустроил его в точности каким он был до отъезда; его кабинет никогда не был пустым. Справа, прямо у входа, стоял довольно скромный письменный стол с компьютером. В середине комнаты находился большой, тяжелый дубовый стол, на котором он раскладывал материалы, необходимые для его начинаний. У этого стола был свой стул – память о старой кухне, – который скрипел и шатался, грозясь развалиться каждый раз, как кто-либо на него садился. Он любил усаживаться за этот стол и делать обширные заметки – их, скорее, можно называть черновиками. Слева стоял диван, на котором Роджер мог сидеть и читать. Диван можно было разложить, и на нем… А, эту часть истории ты уже слышал. Все пространство от пола до потолка занимали книжные шкафы, большая часть которых была заполнена книгами о Диккенсе, собранными Роджером за всю его жизнь, включая первые издания почти всех романов. Окно прямо напротив двери выходило на заднюю лужайку. Пустого места было не найти. Над столом Роджер повесил огромную доску, на которую крепил фотографии и открытки, на большей части которых был изображен Диккенс и его друзья. На книжные полки он прикрепил скотчем несколько плакатов и листовок, так или иначе связанных с ним самим: проведенные лекции, выступления с докладами на конференциях, опубликованные книги. Полагаю, он имел право на каплю тщеславия.
Но все изменилось. Все оставалось на своих местах – на первый взгляд, – но каждый свободный сантиметр кабинета был завешан картами. Я сразу же узнала место. А как иначе? За последние годы мы столько раз видели полуовал Афганистана по новостям и в газетах, что наизусть выучили его форму. Слева от окна висела громадная карта, полностью скрывавшая за собой книжный шкаф, к которому была приклеена. Она была похожа на карту из специального выпуска «Нэшнл Джеографик» и показывала не только местность и поселения, но и места всех американских сражений в недавней войне. Территория была окрашена в серо-бурый, границы очерчены белым и, вокруг него, желтым. Страны вокруг были пустыми, белыми пятнами. Роджер что-то написал на карте. Мне не удалось рассмотреть с порога, но я видела, что записи сгрудились у Кабула, который он обвел черным маркером. Нет, не кругом, – спиралью, конец которой спускался в город.
В кабинете были и другие карты – разные виды карт, – которые свисали со шкафов подобно бумажным занавескам. Но ни одна из карт не была больше той, что висела напротив меня. Некоторые были около метра в ширину, но большую часть, казалось, Роджер отксерокопировал из учебников. Там была и еще одна карта Афганистана, рядом с картой высот и глубин в проекции, – как она называется? Карта Меркатора? Одна карта показывала годовое количество осадков; другая – распределение основных сельскохозяйственных культур; третья – плотность населения. На карте побольше страна разбивалась на племена и этнические группы; на еще более крупной карте отмечалось изменение границ государства за прошедшие века. Группа небольших карт демонстрировала границы страны в определенное время. Некоторые карты были снимками со спутника, на которые наложили границы; другие, казалось, нарисовали британские картографы во времена расцвета империи.
Среди изображений Афганистана затесались и листочки бумаги. Тоже карты, как я потом поняла, но не могла сказать, чего именно. Представлены они были схожим разнообразием, различными критериями, в различных состояниях. А затем я увидела слово «Кабул» в верхней части одной из них. Каждая из карт была исписана Роджером тремя или четырьмя разными чернилами. На некоторые карты он налепил наклейки – такие круглые, которые используют для ценников на блошиных рынках или церковных ярмарках, – их он использовал, чтобы закрепить нити, ведущие от одной карты к другой. По два-три цветных стикера висело на каждой карте Кабула, и еще больше было приклеено к оставшемуся свободному месту на полках.
И это еще не все. Стол в центре комнаты был завален книгами, почти в каждом названии было слово «Афганистан»; пару книг с названиями «Современная армия» и «Отряд специального назначения: История создания». Между книгами виднелись манильские папки, набитые листами. Полдюжины потрепанных блокнотов соперничали со стопкой цветных фотографий. На тех, что я видела, были изображены улицы, как я поняла, Кабула.
Все это не укладывалось в моей голове. И я еще не упомянула про письменный стол и стопку книг на диване. Я сказала:
– Роджер.
Он поднял взгляд и произнес:
– Тебе, несомненно, интересно, что все это значит.
Он не был похож на безумца. Я кивнула.
– Я провел свое небольшое собственное расследование…
– Я заметила.
– …и готов заявить, что знаю, что случилось с нами три недели назад.
– Хорошо, – ответила я.
– И ты ничего не хочешь спросить?
В этом не было необходимости. В ту самую секунду, когда я поняла, что за карта висит напротив меня, я знала. Я сказала:
– Ты думаешь, это Тед? Ты считаешь, что нам не дает покоя призрак Теда?
Роджер улыбнулся.
– Ты всегда была моей самой способной ученицей. Я бы не стал использовать слова «не дает покоя», поскольку они подразумевают нечто более зловещее, чем то, с чем нам пришлось столкнуться. Я бы предпочел сказать, что Тед пытается связаться с нами.
– С чего ты это взял?
– Нет никаких сомнений, что наша, выражаясь твоими словами, Общая Странность имеет сверхъестественную природу. Я рассмотрел все рациональные объяснения, и ни одно из них не представляется мне удовлетворительным. Учитывая сверхъестественный характер произошедшего, мы должны поставить перед собой вопрос о его первопричине. Наиболее очевидным виновником является Дом; однако, погрузившись в его историю, я вскоре убедился, что зашел в тупик. Я не ошибусь, если предположу, что твое более глубокое исследование подтверждает мое заключение?
– Я не обнаружила ничего стоящего.
– Как только мы исключили Дом, наш взгляд должен обратиться на тех, кто испытал Странность. Ничего из твоей короткой жизни не могло бы стать объяснением случившегося, потому единственным оставшимся вариантом являюсь я. Что в моей жизни подойдет под определение сверхъестественного? Только одно: Тед.
Доводы он излагал в той же манере, с какой высказывал свою интерпретацию отрывка из книги. Я ответила:
– И ты думаешь, что Тед… пытается с нами связаться.
– Именно.
– Зачем?
Быстрый, как пролетающая за окном птица, взгляд, в котором боль смешалась со страхом, промелькнул в глазах Роджера.
– Потому что, милая, – произнес он, – я – его отец. Разве он не хотел бы связаться со мной?
Момент настал.
– Кажется, – начала я, – в вашу последнюю встречу ты отрекся от него.
Его передернуло:
– Да, отрекся.
Я молчала.
– Я совершил ошибку, – наконец, сказал Роджер. – Во мне говорила злость.
Знаешь, мы ведь тогда впервые заговорили о его отречении от Теда. Не говоря уже о том, что тогда он впервые признал свою ошибку. Пожалуй, при других обстоятельствах это стало бы важным событием. Тогда оно, конечно, было значительным, но его значение затмевалось контекстом ситуации. Я сказала:
– Ты был зол. Может, Тед это знал. Но ты так и не забрал свои слова обратно. Тед решил, что больше ты не считаешь его своим сыном. Я не хочу тебя обидеть, но с чего бы ему думать по-другому? Откуда он может знать, что он может обратиться к тебе – к нам?
Нахмурившись, Роджер ответил:
– У меня с Тедом есть незаконченное дело.
– Ну, – ответила я, – может, и есть. Но я не… Не знаю, лично я так не думаю. Тогда к чему приплетать меня? Или Тед пытается связаться со мной, заставляя меня чувствовать движение дома?
– Понимаешь, я не могу сказать с полной уверенностью, но осмелюсь предположить, что твои ощущения являются побочным эффектом от усилий Теда установить со мной контакт.
– Тогда почему они начались сразу, как я ступила в этот дом?
– Потому что, – ответил Роджер, – Тед пытался достучаться до меня с тех самых пор. Вероятнее всего, даже еще раньше. Ты вошла в дом в тот самый момент, когда у него это, наконец, получилось; точнее, когда его попытки начинали увенчиваться успехом. Должно быть, Дом неведомым образом оказал поддержку его усилиям; длительная связь с Тедом – с нами – помогла ему сосредоточить поток энергии. В конце концов, ты же никогда не замечала ничего подобного в свои предыдущие визиты. Как помнится, во время нашей тайной встречи ты ни словом не обмолвилась об этом.
– Так и есть, – призналась я. – А зачем все эти карты?
– Все, что ты здесь видишь, – ответил Роджер, – отражает мое желание понять смерть Теда. Если я хочу достигнуть того места, в котором он сейчас находится, то мне крайне важно узнать как можно больше об обстоятельствах, при которых он… покинул нас.
– Где же он, по-твоему? Все еще в Афганистане?
Роджер покачал головой.
– Не могу сказать наверняка. Хотя Кабул для Теда является таким же значимым местом, как и его… Назовем это его моментом вступления в загробную жизнь. Меня вряд ли можно назвать экспертом в данном вопросе, но предположу, что в данный момент Тед находится в месте, которое тибетские буддисты называют «бардо» – своего рода вестибюль жизни. Предполагается, что в этом месте человек отдаляется от мира иллюзий и уходит в вечность; однако случается, что душа человека оглядывается назад, на жизнь, оставшуюся позади.
– Тибетские буддисты?
– За последние недели, – ответил Роджер, – я ознакомился со многими религиозными традициями в надежде, что одна из них даст нам ключ к разгадке. В южном баптизме моих родителей и семьи мало что говорится о призраках и потустороннем. Существуют предостережения и похвалы для душ в раю, сожаления и искушения для душ в аду, но не более того. Как правило, фундаменталистские ответвления христианства не предполагают ничего за пределами того, что прописано в Библии. Католики, англиканцы и лютеране в этом смысле мыслят шире, но лишь предупреждают о демонах, которые маскируются под усопших. В целом христианская традиция очень сильно нервничает при появлении любого намека на то, что после смерти нас ждет что-то большее – или меньшее, тут уж как посмотреть, – чем те морковки на палках, которыми церковь завлекает своих последователей. Неспособность самой близкой мне веры указать местопребывание моего сына вынудила меня обратиться к другим источникам. Так я и вышел на тибетских буддистов.
Судя по описанию, бардо очень сильно напоминало Чистилище, но тогда у меня не было времени на продолжительные теологические дебаты. Вместо этого я сказала:
– Понятно. Тед сейчас пребывает в бардо, пытается связаться с тобой, чтобы вы завершили ваши незаконченные дела, – чтобы вы примирились, – и ты бы со спокойным сердцем его отпустил. Я правильно поняла? И что мы знаем об этом бардо? Мы можем ему как-то помочь?
– Не уверен. Углубляясь в подробности смерти Теда, я надеюсь повысить свою восприимчивость к его попыткам. Постараюсь, так сказать, настроиться на его частоту. Сложно сказать, удается ли мне это, но начал я совсем недавно. Но считаю, что успех зависит по большей части от усилий с другой стороны, от души, о которой идет речь. И работаем мы по графику Теда.
– Ага, – хмыкнула я. А что еще я должна была сказать? Я прошла к дивану, заваленному шатающимися стопками книг, и осторожно присела на край. Роджер выжидающе смотрел на меня. Я знала: он ждал, что я вынесу какой-нибудь вердикт сказанному, этому безумному объяснению. Чего я не могла сделать. С точки зрения логики, это было полное безумие, но к тому времени логика и реальность остались далеко позади. Если Роджер бредил, то я поощряла его самым что ни на есть худшим образом: говорила с ним, обсуждая детали его фантазии, вместо того, чтобы отправить его к психиатру. Если это был не бред сумасшедшего… Послушай, я понимаю, вся ситуация может казаться тебе дикой, но я попала в самый эпицентр странности этого дома, как только вошла в него. Не знаю, насколько точной была теория Роджера, но она, по крайней мере, признавала мой опыт. Разве плохо, что Роджер хотел поговорить с сыном, помириться с ним? Разве это не нормально, с учетом всех обстоятельств? Люди скорбят по-разному. В чем отличие Роджера от человека, который каждый день ходит в церковь в надежде, что услышит голос близкого?
Роджер ждал ответа. Я сказала:
– И что дальше? Нанимаем медиума? Проводим сеанс?
Он выдохнул и расслабил плечи.
– Нет. Боюсь, всё как всегда. Надо копать глубже и ждать, пока что-нибудь не случится.
– А что должно случиться?
– Тед найдет способ связаться со мной.
– И?
– Предположительно, он сможет уйти в бардо. Обрести покой.
Примерно так все и закончилось. Когда я встала, чтобы покинуть комнату, Роджер, к моему удивлению, подошел и заключил меня в долгие объятия.
– Спасибо, – произнес он. – Я избегал этого разговора дольше, чем следовало. Я боялся, что ты не поймешь. Честно говоря, я боялся, ты решишь, что я впал в бредовое помешательство. Бывало, я и сам так думал. Я ценю проявленную с твоей стороны веру, и глубоко тебе благодарен.
Уверена, Роджер забрал бы свою благодарность обратно, если бы узнал, что через три дня я обратилась к психотерапевту. Визит этот, однако, ни к чему не привел, так что, может, я все-таки могла оставить ее себе. Я записалась к доктору Хокинс – психиатру, которого посоветовал мой гинеколог после выкидыша. Ее офис располагается на Фаундерс-стрит, в том красном кирпичном здании со старым кладбищем. Да, я тоже подумала: очень к месту. Самое смешное – в ее крошечной приемной висела репродукция одной из картин Бельведера, «Ночная переправа». Небольшой холст, где-то тридцать на пятнадцать. Томас то откладывал ее в дальний ящик, то снова брался за картину, и в целом работал над ней где-то двенадцать лет, начав спустя несколько месяцев после пребывания в нашем доме, а потом полностью забросил это дело в шестидесятых. Я читала, что критики называют эту картину разминкой, отвлечением от более серьезных проектов. Она отличалась от других его полотен, и она мне очень нравится. Она не оставляет после себя тяжелого послевкусия, как основной массив его работ. Напоминает помесь кубизма и мультфильма «Луни Тюнз». Главным героем картины выступает черно-желтая воронка, стилизованный торнадо, берущий начало в нижнем левом углу и закручивающийся вверх по серовато-белому фону, увеличиваясь с каждым витком в ширину. Воронка представлена в поперечном сечении, будто зритель смотрит на нее сверху, но Бельведер нанес слишком толстый слой краски, и весь эффект теряется. Вокруг воронки находятся вплетенные в нее светлые, почти пастельные силуэты, которые выглядят как формы с тотемных столбов, как персонажи из детской книжки. Один из них напоминает орла или ястреба, другой вполне может быть рыбаком, есть и тот, который очень похож на большого и страшного серого волка. Надо полагать, Бельведер изобразил свой личный пантеон – по крайней мере, я так думаю, – но никто из исследователей не потрудился определить их прототипы. Этим я и решила заняться, пока сидела в приемной, гадая, не предаю ли я Роджера своим поступком.
Нет, забудь. Я знала, что предала его тем визитом. Вопрос состоял в степени тяжести, и я… Мне казалось, что я должна была это сделать, должна была перепробовать все возможные варианты. По дороге я уже представляла, каков будет вердикт, но повторяла себе, что, может, заключение специалиста меня удивит.
Этого не случилось. Она высокая – доктор Хокинс, – высокая и худая. Настолько, что видно все ее суставы. У нее огромные руки и стопы. Когда она вышла поприветствовать меня, я почувствовала себя ребенком, который пожимает руку взрослому. Ее волосы были заплетены в косу, болтающуюся за спиной, а на глазах были эти очки-кошечки, которые, как она думает, смотрятся очень модно, но на самом деле делают из нее мамашу из телешоу пятидесятых. На ней было тускло-красное бесформенное платье и длинное ожерелье из черных бусин – видимо, чтобы уравновесить косу. И как только мы уселись в ее кабинете, и она открыла рот, я уже знала, что не услышу ничего нового. Но решила: раз уж я пришла, почему бы и не поговорить с ней. Она настояла, чтобы я звала ее Ивонн, мол, так мне будет легче открыться. Не легче. Когда я иду к специалисту, я иду к нему, как к специалисту. Я не хочу, чтобы доктор был мне другом. Я хочу, чтобы доктор оставался моим доктором. То же самое и со студентами. Для них я не «Вероника», а «профессор Кройдон»; или «мисс Кройдон», если для них не принципиально наличие ученой степени.
Так вот, я сидела в кресле напротив доктора Хокинс, которое было далеко не таким удобным, каким, казалось бы, должно быть кресло в кабинете психотерапевта, и вкратце пересказывала все то, что я тебе уже поведала. Мой муж считает, что сын, от которого он отрекся, пытается заговорить с ним из загробного мира. Плату она брала по часам. Я рассказывала ей о самых значимых моментах, а она попутно задавала вопросы, и, когда я, завершив свой рассказ, сказала: «Вот, собственно, и все» – она ответила: «Хорошо» – и начала делать записи в блокнот, лежащий на коленях. Она писала минут пять, заполняя одну страницу за другой. Наконец, не поднимая взгляда от блокнота, она сказала:
– Поскольку с вашим мужем я не встречалась, то могу лишь делать некоторые предположения о его психическом состоянии. Важно, чтобы вы понимали это с самого начала. Я высказываю только свои предположения. Профессиональные, но все же предположения. Ваш муж, Роджер, пережил серьезную психологическую травму, вызванную смертью его сына. Смерть ребенка никогда не проходит бесследно для родителя, независимо от возраста ребенка и от того, насколько сложными были их отношения. Кроме того, в вашем случае роль сыграли осложняющие факторы. Роджер испытывал противоречивые чувства по отношению к Теду, вполне объяснимые тем, что вы мне рассказали об их прошлом, но, тем не менее, довольно неприятные для родителя. По мере взросления Теда эта противоречивая ситуация, вместо того, чтобы прийти к разрешению, обострилась, – питаемая, полагаю, неразрешенными проблемами Роджера со своим отцом, – а прямая конфронтация в вашей квартире позволила сдерживаемым эмоциям выплеснуться в форме гнева и физического насилия, достигнув своего апогея тогда, когда, по вашим словам, Роджер проклял Теда. Какое бы удовольствие не принесла подобная эмоциональная разрядка в краткосрочной перспективе – думаю, ваш муж чувствовал облегчение, как только высказал все эти чувства вслух, – спустя некоторое время она погрузила его в еще более сильное психическое состояние дискомфорта. А затем Тед – объект, десятилетиями вызывающий противоречивые эмоции, – был убит. Эта смерть подобна огромному черному магниту. Она притягивает к себе все эти сложные чувства и не отпускает их, тем самым значительно осложняя любые попытки Роджера совладать с ними. Как вам такая версия? Я вас еще не утомила?
Она подняла взгляд.
– Пока нет, – ответила я.
– Роджер должен найти способ смириться со своими чувствами к Теду, ведь даже если Тед мертв, то их отношения с Роджером все еще живы. Как вы и сами понимаете, ситуация довольно щекотливая. Эту проблему надо решать, причем чем скорее, тем лучше. Роджер мог выбрать благоприятный путь, поговорив с вами или с врачом, но он этого не сделал. Он мог прибегнуть к алкоголю или легким наркотикам, чего он, к счастью, тоже не сделал. Он мог найти творческую отдушину: записать свои воспоминания о Теде или обратиться к нему в письмах – такие упражнения я обычно советую в подобных ситуациях. Роджер выбрал не совсем схожий, но связанный с последним пунктом курс действий. Он придумал сценарий, который позволит ему достичь непосредственного разрешения внутреннего конфликта, а именно – сценарий, в котором Тед стал призраком. Интересно, что он создал ситуацию, в которой Тед преследует его. И в ней именно Тед является инициатором их примирения. То, что Роджер спроецировал свои самые глубокие желания на призрак своего сына, говорит о том, что даже в такой личной фантазии Роджер не способен в полной мере признать как свои действия, совершенные в прошлом, так и, полагаю, оставшиеся после смерти Теда чувства.
– Хорошо, – ответила я. – Роджер живет в своей фантазии.
Меня так и подмывало фыркнуть «Да ну?», но я сдержалась.
– Так что же будет дальше?
Доктор Хокинс развела руками.
– Не могу сказать точно. Пожалуйста, не забывайте, я мыслю гипотетически.
– Я понимаю, – сказала я. – Но я хочу услышать ваше мнение.
– Маловероятно, что Роджер сможет в одиночку справиться с этой фантазией. Я бы сказала, маловероятно в значении «невозможно». Судя по тому, что вы мне рассказали о состоянии его рабочего кабинета, он уже слишком многое вложил в созданный им сценарий, чтобы отказаться от него, не прибегая к помощи профессионала.
– Что, если он откажется от этой помощи?
– Фантазия будет продолжаться. Она может длиться долгое время, прямо пропорциональное тому, которое Роджер будет способен отрицать тщетность своих попыток связаться с Тедом. Со временем такие попытки могут привести к депрессии. Собственно, я бы сказала, что наверняка к ней приведут. Или могут вылиться в саморазрушающее поведение, которое я упоминала: алкоголь или наркотики. Вероника, я понимаю, как тяжело вам такое слышать, но, если не вмешаться сейчас, вашему мужу не станет лучше. На данный момент для него все это не может хорошо закончиться. Нельзя терять ни минуты. Разум – это тоже орган; чем раньше обнаружится проблема, тем легче ее лечить.
На этом наша консультация закончилась. Пока я выписывала чек, я спросила ее:
– А если бы я вам сказала, что считаю, что в фантазии Роджера что-то да есть?
– Что вы имеете в виду?
Я оторвала чек из чековой книжки и протянула его доктору Хокинс.
– Что, возможно, Роджера
Она молча заполняла квитанцию, но я слышала, как крутятся шестеренки у нее в голове. Отдав мне квитанцию, она ответила:
– Тогда я бы сказала, что вы потворствуете воображению своего мужа. Возможно, из-за того, что чувствуете себя виноватой; считаете, что стали причиной последней ссоры Роджера и Теда. Я бы подчеркнула, что фантазия Роджера – всего лишь фантазия. Я бы повторила, что ситуация может закончиться очень плохо, и настоятельно бы порекомендовала вам самой обратиться за консультацией как можно скорее. Не хотите записаться на следующий прием?
Поделиться книгой: