Айн Рэнд

Имеются сведения, что даже Алиса Розенбаум, учащаяся советской школы II ступени, в течение некоторого времени обучала неграмотных красноармейцев читать, писать и считать. Алиса хорошо запомнила, как пришла на первое занятие, объятая ужасом и страхом. Но, к ее удивлению, эта работа ей понравилась. Понравились честность грубых мужчин, их желание научиться грамоте:

«Они относились ко мне — учительнице — с благоговением, и я чувствовала себя в безопасности среди них»{229}.

Где именно преподавала Алиса, неизвестно. Специальные евпаторийские «школы красноармейцев» в январе 1921 года функционировали в бывшем доме Васильева на Свято-Николаевской улице, а также в расположении 1-го и 2-го батальонов 410-го полка{230}. Кроме того, вечерние школы были открыты при госпиталях и при караульной команде. Алиса могла также преподавать в классах Приморской санатории.

В январе 1921 года в Крыму ликбез был поставлен на государственную основу. Первоочередной задачей Крымской чрезвычайной комиссии по ликвидации неграмотности стало поголовное обучение грамоте членов профсоюзов в возрасте до тридцати пяти лет и сельского населения до двадцати пяти лет к 1 января 1922 года{231}. Желающие пополнить свои знания могли записываться в специальные школы для взрослых. В Евпатории это можно было сделать у учительницы М. И. Кандыкиной с 16 до 18 часов в доме Сарача на Пушкинской улице. Вопрос образования был так актуален, что внешкольный подотдел, занимающийся школами для взрослых, ежедневно принимал до двухсот посетителей{232}. С начала 1921 года при внешкольном подотделе Евпаторийского наробраза, а позже при Политпросвете на автономных началах функционировала чрезвычайная комиссия по борьбе с неграмотностью — Грамчека{233}.

Согласно инструкции Грамчека, под «ликвидацией безграмотности» понималось «обучение неграмотных чтению, письму и счету»; посещение школы грамоты было объявлено обязательной трудовой повинностью. Для учеников таких школ на два часа сокращался рабочий день с сохранением заработной платы. Уклонявшихся от обучения в школах грамоты могли перевести на низшую категорию снабжения продовольствием и предать суду как трудовых дезертиров{234}. Вышестоящее крымское начальство в марте 1921 года определило размер почасовой оплаты учителей дифференцированно, в зависимости от города — например, в Евпатории она составляла 300 рублей{235}.

К марту 1921 года в разных частях города регулярно работало уже шесть таких учреждений. В школьную сеть была включена даже вечерняя гимназия II ступени, дающей среднее образование. Началась работа по организации вечерней мусульманской школы. В Новой Слободке запланировали к тому же устроить клуб для взрослых. Подыскали помещения для двух красноармейских школ на 200–300 человек. При 2-м госпитале была также открыта школа для взрослых.

Открытие такого количества новых школ требовало дополнительных педагогических работников. На уездном съезде ревкома 14 декабря 1920 года руководитель Евпаторийского наробраза товарищ Уйска безапелляционно заявлял: «Для обучения неграмотных будут привлечены сотрудники в порядке трудовой повинности»{236}. Отдел народного образования Евпатории 2 декабря 1920 года через печатный орган ревкома «Известия» пригласил желающих работать в этих школах подавать заявления во внешкольный подотдел.

Эта информация об учительских вакансиях стала доступной Анне Борисовне Розенбаум, пришедшей по объявлению в отдел народного образования. Из анкеты, заполненной ею, как всеми служащими, следует, что она работала учительницей в вечерней школе для взрослых{237}. Таких школ, как уже сказано, в Евпатории было несколько; одна из них располагалась в здании бывшей женской гимназии, где в этот момент учились младшие девочки Розенбаум{238}. Возможно, именно здесь и преподавала их мать.

Еще в 1918 году, в Петрограде, Анна Борисовна стала членом союза врачей, а с 1920-го (по-видимому, с началом службы в евпаторийской системе образования) вступила в союз учителей города. На вопрос анкеты, к какой работе проявляет наклонность, она ответила: к педагогической. Отзыв о службе А. Б. Розенбаум в вечерней школе для взрослых лаконичен: «К делу относится добросовестно»{239}. Очевидно, педагогическая работа была для нее желанным делом и впоследствии, поскольку, вернувшись из Крыма в Петроград, она устроилась преподавательницей 2-й школы для рабочих подростков Володарского района{240}.

Подводя итоги деятельности Крымнаркомпроса за период с 15 ноября 1920 года по 1 января 1922-го, его руководители честно скажут: условия работы с первых дней организации образовательного процесса по-советски были «весьма неблагополучными». В плачевном состоянии оказалась материальная база. Разноязычное население было отсталым в культурном отношении и наполовину неграмотным. Учительство в большинстве своем не понимало новых советских идей и нередко относилось к ним враждебно. Не хватало опытных работников. Связь с центром была плохая. Отсутствовала советская литература, общая и специальная. С весны 1921 года продовольственный кризис постепенно превратился в голод, финансовый — в нищету. Учреждения финансировались без сметы{241}.

Благодаря большевикам Р. И. Уйске, С. Ф. Басий-Искре, Я. А. Тугендхольду, а также сочувствующим советской власти С. Я. Федорченко, Н. П. Ракицкому и П. Я. Чепуриной в управлении образованием и социалистической культурой Евпатории сложился такой творческий тандем, какого ни раньше, ни позже город не знал. Кадровый потенциал новой власти был уникален, благодаря чему евпаторийская интеллигенция с бблыпим доверием могла принимать жесткие методы молодой советской власти.

После драматичных военных утрат, голода и холода в Крыму всем миром одолели ошибки и болезни роста. Сохранили от развала школьную сеть, выжили без платы за обучение, без школьного налога. Пережили отмененное Наркомпросом РСФСР только в 1923 году так называемое расчленение школ с посменными занятиями в одном здании нескольких образовательных учреждений. Весной 1921-го привели в действие декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви. Во всех школах полуострова ввели — тоже в 1921 году, без промедления — новое правописание на основе декрета о новой орфографии.

Всё пережили, создав знаменитую систему советского образования.

Алисины победы и поражения

Алисе Розенбаум крымское время принесло свои победы — и поражения. Весной апокалиптического 1921 года она окончила среднюю школу. Алиса провела в Евпатории не так много — два с половиной года; но именно здесь она во многом сформировалась как личность. По мнению классического биографа писательницы, Барбары Брэнден, именно в Евпатории Алиса приняла несколько судьбоносных решений, почувствовала, что она взрослая и может многое решать сама. Именно в Евпатории, во второй раз наблюдая национализацию и экспроприацию имущества, которую она отождествляла с учением альтруизма, будущая писательница сформулировала свою концепцию индивидуализма и систему жизненных ценностей. Стоя в бесконечных очередях за едой, которую получали по всё уменьшающимся нормам, Алиса пыталась понять сущность добра и зла. Она твердо, по-взрослому решила, что будет писательницей. Это было уже не просто каким-то решением на будущее, это было неотложной практической задачей. В тот момент Алиса еще не думала о карьере в Америке; при этом она хотела писать по-русски, но жить за границей. Здесь она впервые стала преподавать: сначала объясняла своим одноклассницам, как правильно решать задания, а потом работала в школе для пролетариата{242}.

Значительные изменения произошли в ее отношениях с родственниками. Она сблизилась с сестрами, особенно с Норой:

«Нам нравились одни и те же книги, она развивалась совершенно в том же направлении, что и я, она хотела стать человеком искусства, художницей».

Отношения с Наташей также стали теплее, но всё же не настолько, как с Норой:

«Она была моей полной противоположностью: она не была интеллектуальной, она была весьма “женственной”. Когда мы ходили в тряпье, она думала о своей внешности. Она была больше заинтересована в мужчинах, чем я; у нее были подруги в школе, чего никогда не было ни у меня, ни у моей сестры, она была гораздо более обыкновенной. Однако она была очень работящей, к примеру, она хотела быть пианисткой и упражнялась по восемь — десять часов в день».

Именно в Крыму Алиса почувствовала в отце своего интеллектуального союзника. Однажды, еще до прихода большевиков, в Евпатории должна была пройти лекция на политическую тему какого-то известного политика антибольшевистской ориентации. Вход на нее был платным. Несмотря на стесненные финансовые обстоятельства, Зиновий Захарович решил пойти. К его удивлению, Алиса попросилась пойти с ним. Изумленный отец взял дочку с собой. По дороге домой отец впервые заговорил с ней как со взрослой и с большим интересом отнесся к ее идеям.

В Крыму же Алиса впервые стала думать об интимной жизни. Не желая шушукаться с одноклассницами, она перерыла словари в библиотеках в поисках информации об этой, пока еще не знакомой ей, стороне жизни. Однажды она услышала, как какая-то девица в школе рассуждала о любви, утверждая, что сексуальное желание и духовная любовь — это разные вещи. Впоследствии писательница заявляла: «Я была решительно против этой идеи — как тогда, так и сейчас». Она сказала той девушке: «Если это так, то это неправильно, и я против этого». По ее мнению, сексуальное и духовное начала не могут быть отделены друг от друга. Такое представление о сексе, по ее словам, сформировалось у нее уже к пятнадцати годам. Ее идеальный мужчина должен быть героем, красивым и умным: «Это не мог быть только красивый облик без интеллекта». Тогда же она решила, что у нее не будет детей — надо будет тратить всё время на карьеру писателя.

В Крыму шестнадцатилетняя Алиса Розенбаум, вдохновленная Гюго, сочиняла свой «первый взрослый роман», действие которого происходило в средневековой Франции, где противоборствующие группы феодалов сражались за и против злого короля в эпической гражданской войне (в юности Алиса восхищалась феодализмом, по ее мнению, представлявшим собой «пирамиду возможностей» с благородными и прекрасными мужчинами и женщинами на вершине). Написав около трети запланированного, она остановилась и на какое-то время вообще перестала писать прозу, решив, что слишком молода для создания качественных произведений. Вместо этого она стала составлять списки сюжетов и тем для будущих проектов. «К тридцати годам, — заявила она, — я буду знаменитой». (Забегая вперед, скажем, что по-настоящему знаменитой она станет чуть позже, в 40 лет, после выхода романа «Источник».)

Почувствовав, что она талантливее всех своих соучениц, Алиса начала вести дневник, в котором делала весьма крамольные записи, о содержании которых нам известно только из ее воспоминаний: Алиса сожгла дневник, покидая Крым и зная, что в большевистском окружении его содержание может стоить жизни ей и ее семье. К примеру, она писала там о важности интеллектуального развития: люди без интеллекта, по ее мнению, «совершенно неважны; они вообще не люди». К таковым будущая писательница не чувствовала ни ненависти, ни раздражения — вообще ничего. В дневнике Алиса развивала свою концепцию неприятия большевистского лозунга, что человек должен «жить для государства». По ее мнению, человек должен жить для себя! Возможно, именно в Евпатории, а не в Петрограде она отошла от религии. По словам Барбары Брэнден, на одной из страниц дневника она написала: «Сегодня я решила стать атеистом».

Память о евпаторийском периоде жизни семьи Розенбаум стала тем краеугольным камнем, на котором позднее были построены здание философской концепции Айн Рэнд и идеологическая основа ее художественных произведений. По мнению филолога и культуролога Александра Эткинда, во всём творчестве Айн Рэнд очевидны идеологические уроки русской революции, а первые ее произведения «Мы живые» и «Гимн» «посвящены переработке болезненного российского опыта»{243}. Роман-утопия «Атлант расправил плечи» во многом также посвящен объяснению философских ошибок большевистского строя. Нет необходимости сопоставлять будущие идеи Айн Рэнд с ее жизнью в 1919–1921 годах в Крыму, но следует отметить, что юная Алиса Розенбаум, оценивавшая происходившее там и тогда с подростковым максимализмом и железной логикой, обладала особой чуткостью, своеобразной восприимчивостью и развитым чувством справедливости — качествами, позднее ставшими базовыми в личности писателя и философа Айн Рэнд.

Розенбаумам пришлось задержаться в Евпатории до лета 1921 года, когда дочери завершили учебный год. Свидетельство об окончании школы было выдано Алисе 30 июня. По-видимому, вскоре после этого семья стала собираться назад, в Петроград. На этом настоял Зиновий Захарович. Вспоминая то время, Айн Рэнд считала, что это была самая большая ошибка отца. Нельзя было возвращаться. Анна Борисовна умоляла мужа бежать морем за границу, однако тот, полагая, что власть Советов долго не продержится, считал, что лучше спокойно вернуться домой и там дождаться падения большевистской диктатуры.

Глава третья

ПЕТРОГРАД — ЛЕНИНГРАД

Возвращение

Наконец маленькая провинциальная Евпатория осталась позади. В романе «Мы живые» Алиса Розенбаум, уже ставшая Айн Рэнд, описала возвращение семьи в Петроград.

«Медленно, устало поезд приблизился к остановке, последней за долгий путь через разоренные просторы России. На трехдневный переезд из Крыма ушло две недели»[26].

Ее героиня улыбнулась, услышав на вокзале знакомый звук трамвайного колокола, и поняла, что для нее начинается новая жизнь. Не стоит сомневаться — это чувства самой Айн Рэнд.

Писательница позднее говорила, что в романе в деталях описаны подробности возвращения Розенбаумов в Петроград{244}. Если верить произведению, для начала члены семьи должны были в течение нескольких недель дежурить на евпаторийском вокзале в ожидании поезда. Вокзал был замусорен и вонюч, люди неделями не мылись и питались отбросами. После длительного ожидания им наконец-то удалось влезть в переполненный и грязный пассажирский вагон — по дореволюционным понятиям, третьего класса. Страшные люди с ружьями периодически проверяли документы. В какой-то момент их вагон сломался, и пришлось переместиться в товарный.

Так об этом повествует во многом автобиографический роман «Мы живые». Однако он рассказывает не обо всём.

По дороге домой Розенбаумы вынуждены были сделать пересадку в Москве, где прождали несколько часов. Алиса впервые увидела новую столицу России — гигантский город, показавшийся ей еще более огромным после провинциальной Евпатории. Как ни странно, при этом она не испытывала отвращения, которое вполне могла бы ощущать по отношению к большевистской столице:

«Я точно почувствовала, насколько велик мир, как в нем много больших городов; я должна была обратиться ко всем к ним… Это чувство было по-волшебному торжественным. Это был момент посвящения, открытия дверей»{245}.

Надо сказать, что Розенбаумы были отнюдь не единственными евреями, вернувшимися в Петроград в это время. Город, опустевший в период военного коммунизма, в начале 1920-х годов постепенно наполнялся жителями — и новыми, и теми, кто покинул его во время Гражданской войны. В 1923 году еврейская община Петрограда достигла рекордной численности — 52 373 человека, составляя 4,9 процента населения города и занимая по этому показателю первое место среди его национальных меньшинств{246}.

Первое, что Розенбаумы увидели, сойдя с поезда на Николаевском вокзале, был огромный лозунг «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА!». А рядом — объявление: «ОСТОРОЖНО — ХОЛЕРА! НЕ ПЕЙТЕ СЫРУЮ ВОДУ!» Над вокзальными воротами висели серп и молот, с ними соседствовал плакат с изображением гигантской вши и подписью: «ВШИ РАСПРОСТРАНЯЮТ БОЛЕЗНИ!»

Выйдя из здания вокзала, Алиса увидела знакомые улицы с опустевшими торговыми рядами, с вывесками, изрешеченными революционными пулями. Перед магазином с указателем «ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЙ ЦЕНТР» тянулась бесконечная очередь из оборванных, худых и изможденных людей. На углу старая женщина, держа поднос с сахарином, робко предлагала пробегавшим мимо озабоченным прохожим купить его. На украшенном красными флагами бывшем Невском проспекте, а теперь проспекте 25 Октября, можно было видеть несколько небольших новых лавок, открывшихся после принятия в марте 1921 года новой экономической политики.

Семья вернулась в дом 120, в котором жила до отъезда в Крым, не позднее августа; значит, Евпаторию она покинула не позднее июля. Возвращение домой было не особенно приятным: их квартира была занята неким пролетарским художником, мастером по рисованию лозунгов, вывесок и агиток, присвоившим себе часть их мебели и переместившим остальное в подвал. Таким образом, Розенбаумы «получили обратно только то, что он не мог использовать… И поэтому… жили в настоящей нищете»{247}. На самом деле они еще должны были радоваться: давший взятку управдому Зиновий Захарович смог выбить для семьи трехкомнатную квартиру с маленькой кухонькой на четвертом этаже[27]. По понятиям того времени это было очень даже неплохо. Гораздо хуже, что в то время в доме не было ни электричества, ни воды. Представьте себе на секунду, какой ужас испытывали сверхчистоплотная Алиса и ее мать! (В Америке будущая писательница часами пускала воду в душе, чтобы обезопасить себя от микробов.) Если воду можно было доставлять на четвертый этаж ведрами, то для освещения приходилось довольствоваться свечками, которые тоже не так-то просто было добыть.

Вскоре Розенбаумы оказались в бесконечных очередях за предметами первой необходимости в государственных магазинах, где приобретали любую еду, какую только можно было купить, прежде всего вяленую рыбу, пшено и чечевицу. Всё это жарилось на примусе на сале или льняном масле. На завтрак у них было пшено, на обед — пшено, а на ужин — пшено и сушеная рыба, если ее удалось купить.

По вечерам люди старались поменьше выходить из дома, чтобы не быть ограбленными. Органы ВЧК по ночам проводили массовые аресты «контрреволюционеров». Многие частные лавочки, появившиеся при нэпе, были вынуждены закрыться: у людей попросту не было денег, чтобы покупать их товары. При этом некоторые купались в роскоши: Алиса своими глазами видела выходящих из роскошных лимузинов богачей с дамами в собольих шубах.

Алиса — студентка

Для Алисы вскоре началась новая, студенческая жизнь.

Сразу по приезде в Петроград, 24 августа 1921 года, она подала ректору Петроградского университета прошение о зачислении{248}. Ей пришлось побегать по Петрограду: сфотографироваться, получить в отделении записей актов гражданского состояния копию метрики, а у председателя домового комитета взять выписку из домовой книги. Революция наделила председателей домкомов, ставших посредниками между жильцами и государством, особенными полномочиями. Рассмотрев маленькие фото Алисы для студенческого личного дела и сличив их со стоящим перед ним оригиналом, председатель домового комитета своей подписью на фотографии удостоверил ее личность{249}.

В университетском матрикуле № 2856 значится дата зачисления — 2 октября 1921 года{250}. Так в неполные 17 лет Алиса Розенбаум стала студенткой общественнопедагогического и литературно-художественного отделения факультета общественных наук. Это отделение, объединявшее преподавание исторических, филологических и юридических дисциплин, было новым словом в советском образовании. В качестве специализации Алиса, по ее словам, могла избрать философию или литературу, однако ни то ни другое не привлекало ее: философия была слишком далека от реальной жизни, а ее литературные вкусы — столь же далеки от общепризнанных. По этой причине юная студентка решила особое внимание уделить истории, которая ей была необходима в качестве общего фона будущих произведений. Несмотря на то что в ее дипломе об окончании университета история нигде не указана в качестве специализации, наиболее частыми в списке прослушанных курсов были именно исторические дисциплины.

К 1921 году Петроградский университет пережил ряд перемен: его именовали то просто Петроградский университет, то Первый Петроградский университет, а в период учебы в нем Алисы — Петроградский государственный университет. Но главное — произошло глубокое реформирование вуза. Переведенный в подчинение Народного комиссариата просвещения, университет претерпел изменения, суть которых состояла в советизации научного учреждения, значительном ограничении его автономии и жестком контроле всей его деятельности. Студенческая история Алисы Розенбаум — тому подтверждение.

Алиса была принята в университет уже по новым правилам, утвержденным 21 июня 1921 года. Период, когда прием в университет происходил без предъявления документа о среднем образовании и достаточно было одного желания учиться, закончился. Во главу угла набора студентов теперь ставился классовый принцип: в первую очередь принимались окончившие рабфаки, занимающиеся физическим трудом, члены партии большевиков и комсомольцы, имевшие направления от различных государственных и общественных организаций, а остальные — лишь при наличии свободных мест. Но двери в храм науки не закрывались и для представителей иных общественных групп. Плата за обучение также регулировала социальный состав студенчества. Алиса Розенбаум, надо думать, была зачислена как «дитя трудовой интеллигенции».

Дело в том, что по возвращении в родной город Анна Борисовна Розенбаум устроилась преподавателем и политлектором во 2-ю школу рабочих подростков Володарского района. Этот статус давал право ходатайствовать перед университетской комиссией «по платности» об освобождении Алисы, дочери «работницы просвещения», члена Всероссийского союза работников просвещения, от платы за обучение{251}.

Как ни странно, сделанный Алисой выбор специальности вызвал возражения не только у матери, но и у ее союзника-отца. Родители полагали, что дочери следовало изучать более прикладные науки, что дало бы возможность быть финансово независимой в тяжелое время. По всей видимости, они связывали будущее Алисы с медициной. Она стала горячо спорить с отцом: будущий писатель должен изучать историю, чтобы «иметь фактические знания о прошлом человека»; однако его негативная реакция несколько поколебала ее собственную уверенность в сделанном выборе. А вдруг из нее не получится писатель?

Чтобы разрешить сомнения, надо было окончательно проверить, сможет ли она стать литератором. Для этого Алиса начала заново читать главы романа, который был начат ею в Крыму. Скорее всего, это был тот самый неоконченный роман, действие которого происходило в средневековой Франции. Если в этих набросках есть талант — что ж, она не будет слушать отца и станет заниматься историей. Если же нет, то… в медицину она всё равно не пойдет, а вот инженером, пожалуй, может стать. А что, тоже прикладная профессия. Ей не пришло в голову отдать свое неоконченное произведение кому-либо из литературных критиков; в качестве независимого эксперта Алиса предпочла видеть саму себя — и решила, что литературный талант у нее всё же есть. Отцу она пообещала, что однажды начнет зарабатывать на жизнь писательским трудом. Тот смирился и принял решение дочери.

Каждый день Алиса вставала рано утром, чтобы пройти пешком около пяти километров до университета — порой из-за того, что не было трамваев, порой для того, чтобы сэкономить на плате за проезд. В университетских аудиториях даже в морозы не было отопления. Вечером она таким же образом возвращалась домой, где ее ждали скудный ужин и чтение при свече или коптилке.

Что же изучила Алиса Розенбаум в течение полных трех лет университетского образования? В ее дипломе № 1152 зафиксировано, что к 15 июля 1924 года все требования учебного плана общественно-педагогического отделения факультета общественных наук она выполнила. Оценочная система была отменена большевистским правительством, поэтому в свидетельстве Алисы значатся зачеты по двадцати трем дисциплинам:

1. Общее учение о государстве и государственное устройство РСФСР и СССР.

2. История развития общественных форм.

3. Психология.

4. Логика.

5. Французский язык.

6. Исторический материализм.

7. История мировоззрений (древний период).

8. Биология.

9. История Греции.

10. История Рима.

11. Русская история.

12. Средняя история.

13. История социализма.

14. Спецкурс «Общественные движения XIV в. во Франции».

15. Спецкурс «История Крестовых походов».

16. Новая история.

17. Новейшая история Запада.

18. Новейшая история России.

19. История педагогических учений.

20. Методика обществоведения.

21. Политика и организация народного образования в СССР.

22. Спецкурс «История средневековой торговли».

23. Политическая экономия.

Кроме того, она посещала три семинария по Новой истории (Англия XVI века, Франция XVII века) и по истории Средних веков (Средневековое поместье){252}.

Кто были ее преподаватели и что именно преподавалось в рамках учебной программы? Американский исследователь Крис Шабарра, проанализировавший историю учебы Алисы Розенбаум в Петрограде, пришел к неутешительному выводу, что об этом можно только догадываться; неразборчивые подписи напротив перечня прослушанных Алисой дисциплин также не дают возможности точно определить состав лекторов{253}. Лишь один эпизод учебы остается несомненным: по свидетельству самой Айн Рэнд, на нее глубокое впечатление произвел курс античной философии, преподававшийся знаменитым профессором Николаем Онуфриевичем Лосским (1870–1965), которого Алиса Розенбаум могла знать еще по времени обучения в гимназии Стоюниной. Ей очень понравился этот курс, несмотря на то что профессор уделял основное внимание не любимому ею Платону.

По словам самой писательницы, Лосский был достаточно жестким и взыскательным преподавателем, относившимся к студентам, а особенно к студенткам довольно пренебрежительно. Весной 1922 года толпа студентов перед входом в аудиторию нервно ждала своей очереди сдавать Лосскому устный экзамен. Прошел слух, что он «заваливает» с первого раза практически всех, а особенно девушек. Алиса надеялась, что профессор заговорит с ней об Аристотеле, однако он задавал вопросы только о Платоне. Алиса, как могла, отвечала — в конце концов, она прослушала лекционный курс и знала материал достаточно хорошо. Выслушав ее ответ, Лосский сардонически заметил:

— Вы не согласны с Платоном, не правда ли?

— Нет, не согласна.

— Скажите, почему?

— Мои философские взгляды еще не являются частью истории философии. Но они ею станут.

— Дайте экзаменационную книжку, — якобы потребовал Лосский и поставил в нее «отлично».

Сложно сказать, что правда, а что фантазия в этой истории. Поскольку в то время оценки были отменены, Алиса могла получить в экзаменационных документах лишь отметку «зачтено». Добавим также, что в списке изучавшихся ею предметов не было отдельной дисциплины «Античная философия». Скорее всего, с Лосским она могла познакомиться в рамках изучения предмета «История мировоззрений (древний период)». Тем не менее, на наш взгляд, сам факт ее общения с профессором вряд ли вызывает сомнения.

Осенью 1921 года еще можно было открыто выражать свои взгляды. Тогда студенты Петроградского университета разделились на два лагеря: антикоммунисты, носившие старые студенческие фуражки зеленого цвета, и коммунисты с красными галстуками и в военных кожаных тужурках. На заседаниях студенческого совета каждая сторона откровенно высказывала свои взгляды. Юные коммунисты говорили о борьбе за дело пролетариата, о жертвовании личной жизнью во имя родины, их оппоненты смело указывали на политические преследования, голод и тиранию. Один отважный оратор особенно поразил Алису смелостью и принципиальностью.

Весной 1922 года о свободе слова уже можно было забыть. Среди студентов начались «чистки». Алиса навсегда запомнила свой ужас при известии, что смельчак-оратор, к которому она к тому моменту стала испытывать романтические чувства, арестован. Больше никто его в университете не видел. Она в ярости выкрикнула в лицо студенту-коммунисту, что он и его товарищи будут висеть на столбах. Ту ночь Алиса провела без сна, роняя горькие слезы. Сердце трепетало от страха, каждое мгновение она ожидала, что в дверь постучат и вооруженные солдаты арестуют ее и ее семью. Но этого не случилось.

Привыкая к Совдепии

Из-за отсутствия медикаментов стали распространяться эпидемии. Люди порой теряли сознание прямо среди бела дня от болезней и недоедания. По этой причине правительство разрешило открыть несколько аптек. Зиновий Захарович вместе с пятью коллегами открыл небольшую аптеку, просуществовавшую в течение года. На столе у Розенбаумов стала появляться нормальная еда, удалось прикупить кое-что из одежды.

Однако это относительное благоденствие длилось совсем недолго — правительство вновь национализировало аптеку Розенбаума. «Я больше не буду работать на них! — разъяренно кричал оскорбленный Зиновий Захарович. — Ни теперь, никогда больше. Даже если мы будем голодать». Случилось это предположительно 1 сентября 1924 года — именно с этой даты, указывает Алиса, ее отец стал безработным. Отметим, тем не менее, что Зиновий Захарович вступил в профсоюз «Пищевкус». Вступление в профсоюз должно было облегчить получение работы, а также продовольственных карточек и некоторых предметов потребления{254}.

В этот тяжелый момент Анна Борисовна и начала преподавать иностранные языки во 2-й школе рабочих подростков Володарского района, которая, по сведениям самой Айн Рэнд, называлась «Молодая гвардия». Еще с 1919 года мать была членом профсоюза работников просвещения{255}. Она была готова работать на кого угодно, лишь бы семья имела еду. К тому же она не так уж плохо относилась к некоторым большевистским преобразованиям в сфере просвещения, ведь именно они уравняли евреев в правах с остальным населением и дали им возможность получать образование наравне с другими.

Зарплата Анны Борисовны была крошечной. Правда, еще Алиса как студентка получала продовольственные карточки. Но всего этого было мало. «Это было время настоящего голода — эти годы», — будет мрачно вспоминать она. Однажды, съев ужин, состоявший из сухого гороха, она опустилась на пол, не в силах стоять от слабости и голода. Небольшая порция гороха лежала на тарелке, дожидаясь прихода Зиновия Захаровича. «Можно мне… хотя бы одну горошинку из папиной порции?» — взмолилась Алиса. Мама передала ей горошину. На ее лице было написано бесконечное страдание.

Однако даже голод не был так страшен для молодой девушки, как общая беспросветность жизни. Транспорт ходил плохо и был всегда битком набит; люди носили старую заношенную и перелицованную одежду; о покупке сливочного масла можно было лишь мечтать. Беседы сводились в основном к обсуждению цен на пшено и другую еду. В городе началась эпидемия тифа, переносившегося завшивленными людьми. Мечтавшая о красивой жизни Алиса вынуждена была делать вид, что не замечает ползающих на людях вшей, но не забывала смазывать волосы керосином.

И тем не менее жизнь продолжалась. Алиса по-прежнему много читала. Она проглотила всего Фридриха Шиллера во французских переводах. Шекспир с его мрачными трагедиями, напротив, не пришелся по душе: Алиса видела в его героях не настоящих людей, а лишь «официозные заурядности… которыми ты обязан восхищаться». А вот Достоевский неожиданно понравился. Алисе хотелось писать что-то в его стиле, то есть расцвечивать сюжетную линию глубокими мыслями. А основным открытием тех лет стал Фридрих Ницше, в особенности «Так говорил Заратустра».

Что же так привлекло юную еврейскую девушку к этому необычному произведению, которое так полюбили потом идеологи немецкого национал-социализма? Пожалуй, прежде всего идея о сверхчеловеке, которая совпадала с ее собственными представлениями о человеке как о «героическом существе». Однако когда Алиса познакомилась с трактатом Ницше «Рождение трагедии из духа музыки», восхищение им сразу же угасло:

«Он сказал, что разум — это низшая способность, которую превосходят эмоции пьяной оргии. Это покончило с ним как с духовным союзником».

Весной 1922 года произошло событие, во многом затмившее для нее интеллектуальные открытия последних времен и даже немного примирившее с ужасами жизни при большевиках. В то время в Петрограде работали два театра; в одном шли серьезные оперы и балеты, в другом — легкие оперы и классические оперетты. Именно они как магнит стали притягивать Алису. Она вспоминала:

«В театре было четыре балкона. Четвертый был очень дешевым, но [билеты туда] было очень трудно достать. Касса [с билетами] на неделю открывалась в субботу в десять утра. Я вставала каждую субботу в пять утра, чтобы быть там к шести и ждать снаружи три часа, невзирая на российскую зиму; в девять фойе открывалось, и я могла в течение часа ожидать внутри. К десяти там уже были бесконечные очереди за дешевыми местами. В течение двух лет я была там каждую субботу».

Когда вновь пустили трамваи, родители стали выдавать Алисе деньги на дорогу. Но она всё равно продолжала ходить пешком — с одной целью: сэкономить побольше денег на билеты в театр. Какие оперетты ей нравились больше всего? Самой любимой оказалась оперетта австрийского композитора Карла Миллёкера «Нищий студент» (ее она посмотрела 11 раз). Кроме того, Алиса несколько раз ходила на оперетту-буфф Жака Оффенбаха «Герцогиня Ге-рол ыптейнская», «Баядеру» Имре Кальмана и «Там, где жаворонок поет» Ференца Легара. Последняя ей особенно запомнилась: