Помоги проекту - поделись книгой:
Согласно протоколу заседания педагогического совета от 30 мая 1919 года, Алиса была переведена в шестой класс гимназии Рущинской и Миронович{124}.
История учебного заведения, где училась Алиса Розенбаум, — удивительная история профессиональной инициативы и ответственности, коллективного труда школьного строительства, преодоления исторических обстоятельств. Это и синодик ярчайших имен евпаторийского учительства, аккумулировавшего и сохранившего столетний опыт государственного просветительства в Евпатории: Евгения Милентьевна Крыжановская, Надежда Петровна Таргониева, Владимир Федорович Штифтар, Павел Александрович Алипов, Олимпиада Николаевна Газиева. Здесь, конечно же, преподавала и сама Анна Павловна Рущинская, в свое время окончившая Евпаторийское женское училище и в 1880 году ступившая на учительскую стезю{125}. По разрешению попечителя Одесского учебного округа она в 1911 году открыла в доме караима Савускана на углу Новой и Александровской улиц подготовительное училище для детей обоего пола; уже на следующий год по решению управляющего учебным округом под ее руководством начало функционировать частное женское семиклассное училище I разряда, позже ставшее гимназией{126}.
С Анной Павловной разделяла радости и невзгоды на первых порах единственная учительница с высшим образованием Анна Андреевна Миронович. Выпускница Одесских высших женских курсов начала службу в 1899 году, с 1906-го шесть лет отработала учительницей Одесской нормальной школы № 67, а с 1907 по 1912 год параллельно содержала в Одессе вечернюю женскую школу для взрослых с курсами женской гимназии Министерства народного просвещения{127}.
Следует назвать еще одно имя — Андрея Антоновича Погоржельского, доктора хирургическо-терапевтической лечебницы, содержавшего ее вместе с компаньоном. Он был связан с частной гимназией как член ее попечительского совета и хозяин здания, которое с 1912 года она арендовала по сносной цене{128}. В тяжелейшую пору, в 1919 году, ему пришлось вдвое увеличить арендную плату — до 12 тысяч рублей в год, и всё равно она не покрывала расходы хозяина по уходу за домом{129}. Но большевики, окончательно придя к власти в 1920 году, лишили хозяина права даже на благотворительность, забрав его собственность в общественное пользование.
Как ни удивительно, всё имущество учебного заведения две его учредительницы приобретали на собственные средства, так что в нестабильное время Первой мировой войны попечительский совет предусмотрительно решил выкупить у них по инвентарной книге все материальные ценности школы, 11 июня 1915 года ставшей женской гимназией Ру-щинской и Миронович{130}.
Положение школы в годы войны и революции на глазах ухудшалось. Рухнула мечта учредительниц и всего педагогического коллектива о собственном здании. А ведь еще в 1916 году Евпаторийская городская дума безвозмездно отвела попечительскому совету гимназии участок земли в тысячу квадратных саженей стоимостью 45 тысяч рублей для постройки здания на Надеждинской улице, в замечательном месте, в центре Нового города, недалеко от моря. Если гимназия прекращала существование, участок вместе со зданием и всем оборудованием бесплатно возвращался городу{131}.
Первым сигналом о неблагополучии стало сообщение уездного Совета в марте 1918 года, что деньги, ассигнованные на постройку, не будут выделены до начала возведения здания{132}. Позже уже власти ни о каком строительстве разговор с учредительницами и попечительским советом гимназии не вели.
К самому началу 1917/18 учебного года до школ довели циркуляр Министерства народного просвещения № 10100 от 31 августа «О всемерном облегчении учащимся петроградских учебных заведений тех формальных трудностей, какие могут встретиться при перемещении в провинциальные учебные заведения». Впервые в школьной практике также стал активно применяться пятый параграф Правил для учеников — об отчислении из учебного заведения «за безвестную неявку на занятия»{133}.
Это были самые тяжелые для педагогического коллектива годы. Цены на предметы первой необходимости в Крыму подпрыгнули до небес, всё, даже самое необходимое, стало недоступно дорогим. Прибавки к жалованью при возрастающих ценах учителям не выплачивались. Тяжелое материальное положение хотя бы в какой-то мере могло облегчить предусмотренное законом повышение оклада каждые пять лет, но его тоже не было{134}. Правда, ставка за час основных гимназических предметов выросла с 200 до 300 рублей{135}, но это несущественно укрепило материальное положение учительства. Цены становились просто запредельными: один карандаш стоил столько же, сколько учитель с хорошим образованием зарабатывал за урок. Кусок турецкого мыла в ноябре 1920 года в 1-м городском потребительном кооперативе продавался за две тысячи рублей, фунт мыла завода Цыпурского — за 280 тысяч; за пуд крупной соли просили 1200 рублей{136}.
Гимназия Рущинской и Миронович — единственное из учебных заведений Евпатории, существовавшее без постоянных ассигнований из казны. Ее попечительскому совету приходилось поднимать плату за обучение выше, чем в остальных средних учебных заведениях города{137}. Только-только в середине августа 1920 года определили ее рамер за первое полугодие в 40 тысяч рублей, а уже непосредственно перед самым началом учебного года по согласованию с попечительским советом увеличили до 50 тысяч рублей. Чуть позже уже родительский комитет постановил довести оплату до 100 тысяч рублей за полугодие{138}. Чтобы помочь неплатежеспособным семьям и сохранить в гимназии ученический контингент, создали систему поддержки через стипендии — городские, земские, от частных лиц. Около 20 процентов учеников нуждались в финансовой поддержке. Правда, в списке таковых Алисы Розенбаум нет{139}.
Поддерживали учителей и учащихся и другими способами. При Крымском краевом правительстве по заявке попечительского совета гимназии продовольственный отдел Евпаторийской городской управы отпускал сахар к чаепитиям, которые родительский комитет организовывал на переменах. Тоже через продотдел распределяли между обносившимися педагогами мануфактуру и нитки — чуть ли не первую необходимость в быту: по две катушки черных ниток № 40 или № 50 и по столько же белых № 50!{140} Распределительный принцип в отношениях государства и граждан только формировался, но вскоре стал их неотъемлемой частью.
Если в начале Первой мировой войны было сделано смягчение в отношении требований к внешнему виду учениц и Одесское попечительство рекомендовало «ввиду вздорожания жизни не принимать стеснительных мер к учащимся в соблюдении установленной формы одежды и обуви»{141}, то в конце 1917 года администрация учебных заведений заказывала в продовольственной управе галоши (!) для учащихся и учителей: мужские, женские, детские{142}. А в 1920-м уже никто не обращал внимания на одежду. Алиса, преодолевая пронизывающий евпаторийский ветер, шествовала в свою гимназию в тонких заплатанных башмаках, в летней куртке, перешитой из материнской вещи. Как водится, после нее одежду и обувь донашивали Наташа и Нора.
Гражданская война не только принесла смерти и лишения, создала острейшие проблемы воспитания сирот и обучения калек, но и углубила расслоение населения по идеологическому принципу. Управление учебными заведениями Одесского учебного округа в период власти в Крыму Деникина и Врангеля информировало школы, что денежная прибавка по семейному положению выдавалась только чинам армии и военного ведомства. А семьи, находившиеся на территории, контролируемой Советами, прибавок вообще не получали{143}. Аттестаты и свидетельства, выданные учащимся по декрету большевиков, были признаны недействительными, и их заменили новыми документами; учащимся, переведенным с неудовлетворительными знаниями в следующий класс, после возвращения белогвардейцев были назначены обязательные испытания{144}.
Кроме того, школьная жизнь осложнялась проблемой беженцев, существовавшей еще с 1915 года. Вышестоящее начальство призывало руководителей учебных заведений принять самые энергичные меры к обеспечению учащимся-беженцам полной возможности продолжить образование и зачислять их сверх комплекта. Конечно, евпаторийские педагоги принимали требования к неуклонному исполнению. Дом Погоржельского, в котором на тот момент находилась гимназия Рущинской и Миронович, из пяти комнат, оборудованных 85 партами, еще до начала войны стал тесен для развивающейся гимназии. По этой причине руководство школы заявляло, что больше 250 учениц принять никак не может{145}. Сущим адом были несколько месяцев с февраля 1920 года, когда за эти же 85 парт сели во вторую смену ученицы казенной женской гимназии, здание которой было реквизировано врангелевским правительством для размещения военнопленных{146} (впоследствии большевики разместили в нем, кроме школы II ступени № 2 — бывшей женской гимназии, еще и школы I ступени № 17, 18, 19 и 20).
Каждая власть предъявляла жесткие требования к начальствующим лицам ведомства народного просвещения, сообщая о жалобах на формальное и безучастное отношение к детям беженцев, и циркулярно наставляла: беженцев принимать сверх комплекта; снисходительно относиться к утрате ими документов, уровню их знаний и возрастной норме, освобождать от платы за обучение и испытания{147}.
Первого сентября 1919 года Алиса начала и 29 мая 1920 года завершила обучение в шестом классе гимназии. Решением педагогического совета она была переведена в седьмой класс{148}. В классе Алисы числились 43 ученицы. 26 из них (60,5 процента) поступили в гимназию в революционные годы: в 1917 году — девять, в 1918-м — 11, в 1919-м — шесть, в том числе Алиса.
«Движение» учащихся, то есть прибытие в учебные заведения и выбытие из них, в эти годы было интенсивно как никогда. Его география много говорит о политической ситуации в стране. В гимназию Рущинской и Миронович были приняты бывшие ученицы московских образовательных учреждений: гимназии Шписс, частной гимназии Алферовой и Елизаветинского института; харьковских Мариинской Александровской гимназии и гимназии Левковец; кинешемской гимназии; царскосельских Мариинской и Юрьевской гимназий; петроградских Черкасской гимназии, гимназий Мушниковой и Кротовой; Симферопольской гимназии Станишевской{149}.
В апреле 1919 года, в период власти Советов, было прекращено преподавание Закона Божьего, а преподаватели уволены (как мы помним, в Петрограде девочки семьи Розенбаум, будучи иудейками, эти уроки посещали; то же было и в Евпатории).
По воспоминаниям Айн Рэнд, в Евпатории ее учительницами были «старомодные дамы-монархистки, переживавшие восход коммунизма с мрачной покорностью». В 1919 году штат гимназии Рущинской и Миронович составляли 16 учителей, а также врач и письмоводитель. Русский язык преподавала Е. М. Крыжановская, математику и физику — К. А. Есаев. Алиса изучала немецкий и французский языки, а также латынь. В 1919/20 учебном году по всем трем предметам у нее была оценка «удовлетворительно» — «тройка», выражаясь современным языком{150}. Это довольно странно, ведь мы помним, что в Петербурге у нее была гувернантка из Бельгии.
Алиса оказалась самой младшей в своем классе. Ее одноклассницы были на два-три года старше, что не странно, зная тогдашние политические реалии. По словам Айн Рэнд, она, приехавшая из столицы, вскоре стала интеллектуальным лидером класса. Писательница вспоминала:
«…было молчаливое признание моего превосходства. У меня не было личных друзей, у меня не было подружек, но меня сразу посчитали “мозгом класса”, что меня удивило».
Математика и логика больше всего нравились Алисе:
«Мой учитель математики был от меня в восторге. Когда я покидала школу, он сказал: “Это будет преступлением, если ты не пойдешь в математику”. Я только лишь сказала: “Этого недостаточно, чтобы сделать карьеру”. Я чувствовала, что это слишком абстрактно, что математика не имеет ничего общего с настоящей жизнью. Она мне нравилась, но я не хотела быть инженером или овладевать какой-либо иной технической профессией».
Алису стала интересовать, как она напишет позднее, «героическая концепция человека». Именно в Крыму она решила, что будет писать по-русски, но жить в основном за границей. Изначально Алиса не собиралась переезжать в США. По ее словам, на уроках по американской истории в шестом и седьмом классе (по-видимому, в рамках занятий по всемирной истории) она узнала о Декларации независимости США, а также об американской государственной системе. В воспоминаниях Айн Рэнд утверждала:
«Для меня это было невероятно. Я видела Америку как страну индивидуализма, сильных людей, свободы и важных задач. Я подумала: вот
Писательница также вспоминала, как одна девочка, очень симпатичная, но глупенькая, пришла к ней, потому что не могла решить сложную геометрическую задачу. Это школьное событие запомнилось ей и оказало на нее влияние:
«Я тщательно объяснила ей [это задание], я показала ей, как всё взаимосвязано. Я поняла, что та не могла сделать это самостоятельно, — я должна была показывать ей каждый шаг. Девочка изумленно сказала: “Почему наши учителя не объясняют так, как это делаешь ты?”»{151}.
Алиса пришла к выводу, что можно добиться внимания людей и активного восприятия ими информации, если знаешь, как презентовать материал в его логическом развитии. Вопрос логического построения и чистоты мысли стал для нее принципиально важным.
К сожалению, нельзя быть уверенными, что в воспоминаниях о своем школьном детстве Айн Рэнд была полностью объективна. Ее оценки за шестой класс, прямо скажем, не впечатляют. Практически по всем предметам (русский язык, русская письменность, алгебра, геометрия, физика, история, география, французский, немецкий и латинский языки) во всех четвертях стоит «удовлетворительно». «Четверку» она получила по рукоделию и за внимание, а «пятерку» — по рисованию, поведению и прилежанию{152}.
Аттестат ученицы Алисы Розенбаум за шестой класс гимназии Рущинской и Миронович.
Могла ли ученица с такими оценками быть «молчаливо признана мозгом класса»? Пожалуй, вряд ли. К тому же она попросту не могла изучать такой предмет, как логика: в те годы он преподавался только в мужских гимназиях[23]. Возможно, правда, что с какими-то элементами логики она познакомилась в рамках занятий по алгебре и геометрии.
В ноябре 1920 года в Евпатории в очередной раз — и теперь уже окончательно — утвердились Советы. Именно большевистские комиссары просвещения совершили то, что так и не сделало Министерство народного просвещения Российской империи, — начали введение единой трудовой школы; на уровне законодательного акта был установлен принцип обязательности обучения. Евпаторийцев, имевших детей от восьми до семнадцати лет, отдел народного образования призывал спешно записывать их в школы, ближайшие к месту жительства. Школьные советы были обязаны принимать учащихся независимо от числа свободных мест{153}. Следует с удовлетворением отметить: в калейдоскопе идеологий о праве на образование всё же не забывали.
Но керосина и угля, чтобы осветить помещения и согреть 250 учениц гимназии во время уроков, не хватало. При Советах снабжение школьников бумагой и другими письменными принадлежностями полностью легло на государство. Их выдавали школам по ходатайствам учебного заведения перед Наробразом с указанием, какое количество нужно для всех учащихся{154}.
Чтобы выжить в тяжелейшее время, педагоги отказались от своей независимости и сами запросились под юрисдикцию земства{155}. В ноябре 1920 года женская гимназия Рущинской и Миронович изменила статус — стала земской гимназией совместного обучения{156}. Отделом народного образования в должности директора с 1 августа 1920 года была утверждена Анна Андреевна Миронович, а Анна Павловна Рущинская стала инспектором гимназии{157}. Большевики преобразовали земскую гимназию в единую трудовую советскую школу II ступени № 4. А. А. Миронович осталась председателем школьного совета{158}.
«Для ознакомления учащихся со свершившимся переустройством жизни» и разъяснения основных законов РСФСР вводились новые предметы: «Советская конституция» и «Политическая экономия»{159}, для преподавания которых Союз правозаступников делегировал в гимназию большевика С. Г. Голомба{160}. Алиса Розенбаум изучала их уже в седьмом классе{161}. Забегая вперед, скажем, что только по этим двум — явно не слишком любимым ею предметам — она получит в 1921 году вместо оценки пометку «обучалась» (то есть прослушала курс). Есть основания полагать, что знания учеников в данном случае не оценивались, возможно, в силу новизны предметов в учебном плане, отсутствия учебников, стабильной программы, подготовленных преподавательских кадров.
Окончательно утвердившаяся в Крыму власть Советов приказом № 57 Крымревкома «О перестройке работы учебных заведений» от 30 ноября 1920 года объявила седьмой класс средней школы последним{162}. По затейливой новой нумерации выпускной, седьмой класс в школе, где училась Алиса, стал IV группой II ступени. 30 июня 1921 года будущая писательница получила свидетельство об окончании средней школы в Евпатории — на год раньше, чем должна была бы, благодаря революционным событиям и радикальному преобразованию государства и системы образования.
Согласно школьному аттестату за седьмой год обучения (1920/21), она показала «весьма удовлетворительные» знания в русском языке, математике, физике, космографии, истории, географии, естествознании, французском, немецком и латинском языках, психологии, рисовании и ручном труде{163}. Однако нужно оговориться, что в раннее советское время старая пятибалльная система, включавшая в себя оценки «худо», «плохо», «посредственно» или «удовлетворительно», «хорошо» и «отлично», была отменена постановлением народного комиссара просвещения (май 1918 года) «во всех без исключения случаях школьной практики». Перевод в следующий класс и выдача свидетельств производились «на основании успехов учащихся по отзывам педагогического совета об исполнении учебной работы»{164}. Таким образом, «весьма удовлетворительные» оценки юной писательницы на деле ничего не говорили о ее школьных успехах. Система советской уравниловки не давала учителям хоть как-то выделять успешных учеников.
Как себя чувствовала в школе Алиса Розенбаум? Не очень комфортно — ни при белых, ни при красных. Она ни с кем не дружила и уж тем более ни в кого не влюблялась. Детство и подростковый период были для нее не более чем увертюрой, «подготовкой к будущему, без особого значения». Она почти всегда всем перечила:
«Я спорила по малейшему поводу, хотели ли люди слышать об этом или нет. Я критиковала себя за это. Я прекрасно понимала, что они не особенно хотели говорить, но я заставляла их делать это. Я знала, что это было неправильно».
1920/21 учебный год стал для трех сестер последним в Евпатории.
Проигравший платит!
Розенбаумов, бежавших из Петрограда от власти Советов осенью 1918 года, большевики всё же настигли — в ноябре 1920-го в Евпатории. Пришел час, когда Крым стали покидать тысячи знакомых и незнакомых Розенбаумам людей. Бурная политическая жизнь Евпатории этого периода подпитывала в Алисе рано пробудившийся интерес к политике. Кроме того, для нее это было повторением пережитого в Петрограде, интересным — хотя и жутковатым — материалом для анализа и сопоставления. Два с половиной года жизни в Евпатории представили будущей писательнице ярчайшие картины того, как в Крыму реализовывался главный догмат коммунистической доктрины — отрицание частной собственности, как ее повсеместно и беспощадно экспроприировали.
В четверг 11 ноября 1920 года белогвардейские войска получили приказ о приготовлении к эвакуации из Евпатории. «В ночь на 12 ноября морская контрразведка даже погрузилась на пароход», — могли прочитать Розенбаумы в газете. На следующий день в евпаторийскую бухту вошло шесть пароходов. К вечеру уже было известно, что войска Врангеля оставили Ишунь — форпост, прикрывающий путь на север Крымского полуострова, в 100 километрах от Евпатории. Военным поступил приказ немедленно уходить из города, так что «на скорую руку началась эвакуация»{165}. Прошла она довольно спокойно.
Именно из Евпаторийского порта в 23 часа 13 ноября, первыми из Крыма, вышли в море корабли с «крымскими контрреволюционерами», взяв курс на Константинополь. Официальные «Известия Военно-революционного комитета» со ссылкой на французские газеты через несколько дней сообщили евпаторийцам, что «к 22 ноября в Константинополь прибыло 140 000 крымских беженцев, из них военных не менее 29 000»{166}. Розенбаумы могли знать и то, что еще годом ранее, 15 ноября 1919-го, министр юстиции второго Крымского краевого правительства в 1918–1919 годах В. Д. Набоков вместе с семьей покинул Крым на греческом судне «Надежда».
Правитель и главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России П. Н. Врангель навсегда запомнил эпическую картину: «13 ноября полуостров Крым в величайшем молчании принимал красные войска, направлявшиеся для занятия городов: Евпатории, Севастополя… Феодосии, Керчи». Действительно, в ночь на 14 ноября части Латышской советской дивизии заняли Евпаторию. Так как политические процессы в Крыму задержались, большевики вынуждены были, энергично наверстывая упущенное, исполнять советские декреты. Таким образом, Розенбаумам дважды пришлось испытать на себе большевистское переустройство жизни — в столице и в провинциальной Евпатории.
В ноябре 1920 года евпаторийцы, включая семью Розенбаум, стали свидетелями того, как красные сразу же по возвращении в город организовали комиссию по увековечению памяти своих товарищей, погибших от рук белогвардейцев{167}. 19 декабря в Евпатории состоялось торжественное погребение «жертв контрреволюции, погибших от рук Врангеля». Учебные заведения получили установку: учащимся от двенадцати лет, а также членам Союза просвещения и социалистической культуры строго обязательно принять участие в траурном шествии. Сбор школьной колонны назначили на девять утра возле здания 1-й женской гимназии; школьная колонна под флагами Союза просвещения и соцкультуры присоединилась к процессии около бывшей земской больницы{168}.
Через печатный орган Военно-революционного комитета до евпаторийцев сразу же были донесены первые директивы новой власти, в том числе разъяснено, как будут строиться отношения с местным населением и в первую очередь с «нетрудовым элементом», к которому новая власть, безусловно, причисляла и Зиновия Розенбаума. Для точного учета профессионального состава населения и всех «трудообязанных» Крымревком объявил «обязательную регистрацию всех работающих, безработных, ищущих труда и не занимающихся общественно-полезным трудом»{169}: все отделы управления уездных и городских ревкомов в десятидневный срок должны были произвести регистрацию враждебных Советам лиц, а существующие в городе организации и учреждения — в короткий срок провести учет трудоспособного населения.
Многие владельцы предприятий тотчас выполнили требование новой власти: были зарегистрированы паровая мельница Якубовича, круподерка Верещаковского, маслобойные заводы Улицкого, Барановского и Обуховского, три мельницы — мукомольная Духина, паровая-вальцевая Баллеров, моторно-мукомольная и маслобойня Лейбова. Зарегистрировались и кустари: жестянщики, часовщики, сапожники, портные, шапочники — всего 373 человека, с криками «ура!» приветствовавшие власть Советов. Зарегистрировались серебряники, баштанщики, сборщики сырья для технических и других видов промышленности, мелкие торговцы, рабочие чугунолитейного и машиностроительного завода братьев Мильрудов, рабочие порта и рейда и многие другие{170}.
По итогам регистрации отдел управления Военно-революционного комитета через газету «Известия» сообщил: на 1 декабря 1920 года в Евпатории проживали 950 лиц, служивших в гражданских учреждениях Врангеля, 1105 беженцев, 206 иностранных подданных и — дословно — «пока 210 человек нетрудового элемента»{171}. Именно для работы с этой категорией жителей при отделе управления Евпаторийского ревкома был организован специальный подотдел принудительных работ, сотрудники которого должны были работать с представителями нетрудового класса обоего пола от 18 до 45 лет, к которым относились «все бывшие помещики, фабриканты, заводчики, торговцы, все пользовавшиеся наемным трудом». Названных лиц согласно графику вызывали для регистрации. Так, 12 декабря в подотдел принудительных работ должны явиться лишенцы-беженцы, чьи фамилии начинались с букв Р, С, Т, У, Ф, X, а значит, и Зиновий Розенбаум, которым объявили, что им выдадут особые карточки, и предупредили: нарушившие требование власти будут караться по законам военного времени{172}.
А 13 декабря началась выдача хлебных карточек. С этой целью всё население распределили по трем категориям: А — взрослое население города, занятое физическим трудом; Б — безработные, домашние хозяйки, служащие учреждений, занятые умственным трудом; В — все остальные горожане{173}.
Конечно, Розенбаум мог рассчитывать только на категорию В, и ему с семьей, представителям нетрудового элемента, было особенно сложно выжить в трудное время. Засуха весны и лета 1921 года привела к страшному, ранее невиданному в благословенной Тавриде голоду, в результате которого Крым потерял 20 процентов населения{174}. В марте в Евпаторийском округе голодали 37 тысяч человек. В городе было зарегистрировано 250 голодных смертей, что составляло 80 процентов от общего количества умерших{175}.
Опубликованный 9 декабря 1920 года в газете «Известия» приказ № 17 о регистрации, видимо, не привел к ожидаемому результату: никто особенно не спешил в подотдел принудительных работ. Поэтому вскоре один за другим последовали приказы № 52, 62 и 85, которые были напечатаны в той же газете соответственно 30 декабря, 4 и 10 февраля. Последний приказ был особенно важным, так как определял механизм исполнения директивы: «Заполнившим в отделе управления анкеты нетрудового класса и не явившимся по каким-либо причинам, но подпадающим под приказы 52, 62, явиться для окончательной проверки в отдел управления с 22 по 24 февраля». Тут же приводилось расписание приема нетрудового элемента по дням. Пришедшие должны были получить особую карточку с печатью отдела управления. Названные документы, по-видимому, являлись для большевиков безусловной юридической базой для административных действий.
Кроме того, все председатели квартальных комитетов Евпатории, которых на тот момент было в городе более тридцати, дали письменное обещание: «Я, нижеподписавшийся, даю свою подписку в том, что я обязуюсь принять все меры к выполнению приказа Уревкома № 85»{176}.
В приказе № 52 конкретизировано понятие «нетрудовой элемент». К нему были отнесены:
бывшие землевладельцы, помещики, имевшие не меньше 150 десятин собственной земли и не обрабатывающие ее своим трудом, и арендаторы, имевшие не менее 300 десятин;
бывшие заводчики, фабриканты, владельцы паровых мельниц, маслобоен и прочих технических предприятий;
бывшие владельцы копей, каменоломен, соляных и рыбных промыслов;
владельцы магазинов, бывшие содержатели ресторанов, кофеен и т. д.;
банкиры и т. д.;
домовладельцы, дачевладельцы, владельцы пароходов, судов и т. д.
Таким образом, под определение «нетрудовой элемент» попадали все, эксплуатировавшие чужой труд, а также жившие на проценты от своего капитала.
Регистрации подлежали лица обоего пола от восемнадцати до пятидесяти пяти (а не сорока пяти, как указывалось ранее) лет{177}. Позже в приказе Крымревкома № 255 от 27 января 1921 года уточнялось, что к трудовой повинности не должны привлекаться женщины старше сорока лет, а мужчины — старше пятидесяти{178}.
Приказ № 62 понадобился власти, потому что она «потеряла» бывших офицеров, военных чиновников, полицейских, а также духовенство и собственников, «по мирному времени имевших больше 25 000 рублей», и всех эвакуированных, приехавших в Крым при Деникине и Врангеле, которые по определению были враждебны новому государству, РСФСР, и требовали особого учета.
Архивные дела, включающие документы управления Революционного комитета Крыма первого полугодия 1921 года, содержат большое количество приказов именно по теме трудовой повинности. Опираясь на Основной закон РСФСР и Кодекс законов о труде, «обязывающие всех трудоспособных граждан к выполнению общественно полезной работы в интересах социалистического общества», Крымревком объявлял свое право на привлечение даже иностранных подданных к отработке трудовой повинности (параграф 1 приказа № 195 от 3 января 1921 года). В списках лиц, зарегистрированных в Евпаторийском отделе управления согласно приказам № 62 и 52, на конец 1920 года значатся уже не 210, а 550 человек{179}, а на июль 1921-го — 679{180}.
Как все эти приказы коснулись Розенбаумов? По-видимому, Зиновий Захарович по первому призыву городской власти зарегистрироваться не явился в подотдел принудительных работ — в самом первом списке его имя не обнаружено. Зато в документе, датируемом концом декабря 1920 года, в «Списках нетрудового элемента» под № 425 мы найдем Розенбаума 3. В.{181}
В сопроводительном письме отдела труда Евпаторийского ревкома от 27 июля 1921 года, направленного в отдел управления, поясняется, что представлены три списка разных категорий нетрудовых элементов на тринадцати листах{182}. В списке № 1 были 93 человека, «отправленные на работу в уезд». Список № 2, с адресами и фамилиями известных в Евпатории людей, включает 161 человека; например, там зафиксирован уже знакомый нам Н. Е. Бредихин и указан адрес его проживания: Санаторская улица, дом 2/53{183}. Наконец, список № 3, составленный строго в алфавитном порядке, с указанием возраста, адресов, рода занятий и, вероятно, количества членов семьи, включает 432 человека. Именно здесь под номером 297 числится «Розенбаум Зельман Вольфов» (большевистские делопроизводители явно не поняли, что Зельман Вольф — это двойное еврейское имя, и записали его вторую часть как отчество): 51 год; проживает по адресу: улица Гоголевская, дом Бредихина; род занятий — слесарное дело. В графе неизвестного значения указана цифра «4»; скорее всего, это количество иждивенцев: жена и три дочери{184}. Как видим, химик, бывший владелец крупной аптеки в Петербурге на Невском проспекте, «провизор» по евпаторийским документам 1919 года, в 1921-м занимался в Евпатории «слесарным делом»{185}.
На принудительные работы не брали с пятидесяти одного года. Розенбауму, родившемуся в ноябре 1869 года, в июле 1921-го было 50 лет, так что его тоже могли привлечь к принудработам, однако, похоже, по каким-то причинам всё же не привлекли.
В цепкой памяти Алисы Розенбаум сохранился эпизод проведения в городе «недели бедноты», в ходе которой у буржуазии изымали «излишки» для бедных евпаторийцев. Действительно, в начале 1921 года красное правительство Крыма объявило такую «неделю». Солдаты ходили из дома в дом и, если обнаруживали «слишком много» вещей, изымали их. В список излишков порой входили самые необходимые вещи, отнюдь не являвшиеся предметами роскоши. «Некоторые люди оставались лишь в той одежде, что была на них», — вспоминала Айн Рэнд. У Розенбаумов солдаты забрали единственную оставшуюся у них «бесценную роскошь» — несколько кусков мыла{186}.
Эти действия осуществлялись в строгом соответствии с установкой на «ущемление буржуазии». Существовала даже — конечно, снабженная грифом «Совершенно секретно» — «Инструкция по производству операции в гор. Евпатории с целью изъятия излишков у буржуазии». Согласно этому документу, конфискация должна была производиться тройкой с участием председателя квартального комитета (или замещающего его лица). Изъятое имущество складывалось на подводы и в сопровождении одного из членов тройки отправлялось к уполномоченному либо складировалось в одной из комнат дома, где проводился обыск, которая опечатывалась. Излишками объявлялись предметы обихода сверх установленной нормы на человека, включавшей в себя один мужской костюм или два женских, одну пару обуви, два комплекта постельного белья, три пары носков или чулок, три носовых платка, один головной убор, летнее и зимнее пальто или шубу, два комплекта нижнего белья, два полотенца, головной платок, одеяло, подушку; продовольствие: по три фунта сахара, соли, кондитерских изделий, по фунту мыла, свечей, чая, кофе или какао, 45 фунтов муки, десять коробков спичек; 15 тысяч рублей (напечатанная цифра «50 000» зачеркнута), по одному перстню, нательному кресту и т. д.{187}
Читатель может предположить, что после национализации магазина отца и реквизиции «излишков» Алиса Розенбаум должна была возненавидеть красных и преисполниться любви к белым. Но это было не так. Для нее были одинаково неприемлемы методы и тех и других, о чем красноречиво свидетельствует высказывание, опубликованное уже после ее смерти:
«Когда он (Крым. —
Рупором пришедшей к власти новой политической силы стала большевистская пресса. Сегодня трудно судить, насколько эффективно работала приведенная ниже информация, какой мог быть эффект от исполнения приказов и требований советских руководителей Крыма и Евпатории. «Всё будет нашим!» — таков заголовок одного из материалов новой газеты «Известия Военно-революционного комитета г. Евпатории и уезда». Кажется, именно в соответствии с этим лозунгом власть стала стремительно и безоглядно действовать сразу после своего утверждения в городе.
Лишь полмесяца понадобилось ей, чтобы начать последовательную реализацию политики национализации. Дачи, находившиеся около Евпатории, были объявлены достоянием трудового народа, необходимым для организации его санаторно-курортного лечения{189}. Коммунальный отдел ожидал от ревкома разрешения немедленно национализировать имеющиеся в городе парикмахерские{190}. Кинокомитет Евпатории национализировал кинотеатры «Модерн» и «Наука и Жизнь», которые тут же были переименованы соответственно в «I Советский народный» и «II Советский народный»{191}. Здание I Советского (бывшего городского) театра, представлявшее художественную ценность, тоже было национализировано. К счастью, по требованию Я. А. Тугендхольда ему обеспечили охрану.
Декабрь 1920 года стал в городе временем учета и регистрации всего и вся; похоже, на практике реализовывалась мысль пролетарского вождя: «Социализм — это учет». Совнархозам предписывалось учесть запасы спирта и фруктов{192}. К суду ревтрибунала грозили привлечь не вставших на учет в трехдневный срок владельцев магазинов, швейных и пишущих машинок{193}. Также в течение трех дней со дня публикации приказа № 30 от 15 декабря 1920 года по отделу народного образования все лица, «у коих имеются фотографические аппараты, части их, фотографические принадлежности и материалы», должны были предоставить подробные списки во внешкольный подотдел{194}. По каким-то неведомым обстоятельствам евпаторийцам всё же удалось отстоять право не предъявлять для учета личные фотографии, а ведь ставился вопрос и об их национализации! Нетрудно представить себе положение евпаторийских фотографов, если бы в их архивах были обнаружены, например, фотографии, сделанные во время приезда царской семьи. А такие, без сомнения, были. В библиотеке «Таврика» при Центральном музее Тавриды в Симферополе хранится уникальный альбом фотографий 1915–1920 годов евпаторийского фотографа Кирилла Афанасьева, подаренный музею его внуком, в котором легко обнаружить пустующие страницы со следами уничтоженных снимков. 10 декабря Евпаторийский уездный военный комиссариат потребовал, чтобы все частные лица в трехдневный срок явились туда с письменным перечнем предметов, подлежащих взятию на учет: велосипеды, футбол (видимо, имелись в виду футбольные мячи), турники, параллельные брусья, шесты, «кобылы» для прыганья, гири, фехтовальные шпаги и маски, диски для метания, принадлежности для лаун-тенниса и крокета. Евпаторийцам предписывалось сдать в трофейную комиссию лошадей, конское снаряжение, повозки, коляски, военное имущество{195}. Подотдел дошкольного образования к началу декабря взял на учет армянскую библиотеку, богатейшую библиотеку караимского общества Карай Битиклиги и склад караима Аваха{196}. Приказ отдела народного образования № 30 от 15 декабря 1920 года предписывал всем лицам, имеющим значительное собрание книг (начиная от ста штук), не позже 18 декабря предоставить во внешкольный подотдел подробную опись всех книг, но оговаривал: «В нужных случаях будут выданы охранные грамоты». Под угрозой конфискации горожанам было приказано сдать под расписку в бывшую городскую публичную библиотеку книги, принадлежащие бежавшей «буржуазии»{197}. В то же время местный отдел Крым-РОСТА потребовал от жителей сдать газеты, журналы и другие полиграфические материалы времен Деникина и Врангеля независимо от их количества{198}.
Для учета и охраны художественных ценностей все граждане Евпатории, имевшие картины, статуи, гравюры, ковры, коллекции старинных вещей, музыкальные инструменты всех видов и нотные библиотеки, были обязаны в пятидневный срок зарегистрировать их в подотделе искусства на предмет получения печатных охранных квитанций. Неисполнение этого требования влекло за собой ответственность по закону Советской Республики{199}. Срок регистрации музыкальных инструментов и нот заканчивался 18 декабря 1920 года. Власть грозила: незарегистрированные инструменты и ноты будут реквизированы{200}. Это значило, что Розенбаумам (или их домовладельцу Бредихину) пришлось зарегистрировать пианино, на котором играла Наташа. 23 декабря Тугендхольд докладывал коллегии Наробраза, что все магазины музыкальных инструментов и музыкальное имущество взяты на учет и сосредоточены на центральном складе, там же устроена музыкальная мастерская{201}.
Журналистам, литераторам и техническим газетным работникам предлагалось с 4 по 10 декабря зарегистрироваться в местном отделе Крым-РОСТА{202}. Евпаторийский уездный военный комиссариат призвал представителей спортивного сообщества явиться для регистрации{203}. Совнархоз под угрозой ревтрибунала приказывал зарегистрироваться инженерам, техникам, архитекторам и десятникам{204}.
Национализация «буржуйской» собственности коснулась и Розенбаумов. По приказу Крымревкома № 138 от 18 декабря 1920 года имущество аптек было объявлено народным достоянием{205}. Так что Розенбауму пришлось снова расстаться со своим делом — аптечным магазинчиком. Несмотря на это, он как бывший владелец аптеки должен был согласно приказу Ревкома Крыма № 351 от 3 мая 1921 года предоставить городу два термометра и один шприц в связи с тяжелой обстановкой в медицинских учреждениях{206}.
Зато Анна Борисовна с ее педагогическим образованием даже в самое беспросветное в материальном плане время имела шанс получить работу, а с ней и хлебную карточку. Известно, что трудовой паек, который получали учительницы одной из школ города в октябре 1921 года, включал 3/4 фунта (чуть больше трехсот граммов) хлеба, полфунта сахара, фунт соли и десять фунтов овощей[24].
Молодая власть Советов в Евпатории, очевидно, используя опыт победившего в других российских регионах большевизма, умело структурировала жителей через профессиональные союзы. В городе одно за другим проходили собрания членов учительского союза, союза врачей, союза строительных рабочих{207}. С 15 по 19 декабря в Пушкинской аудитории состоялись общие профсоюзные собрания работников коммунального хозяйства, местного транспорта, народного питания и общежития, народной связи, земли и хозяйства, а также лиц, работающих по найму{208}. Были образованы профсоюзы металлистов, работников пищевой и швейной промышленности, искусств, медиков, строительных рабочих, полиграфистов, советских служащих, работников просвещения и социалистической культуры, кожевников, деревообделочников. К концу января 1921 года 16 общественных профессиональных организаций были объединены под руководством Оргбюро и собраны в здании Дворца труда (бывшая гостиница Бейлера), в котором профсоюзы позднее разместили и рабочий кинотеатр, и библиотеку{209}. Нельзя думать, что профсоюзы стали противниками победившей партии и противостояли власти в вопросах нарушения прав человека, в том числе конфискации частной собственности. Они, «школа коммунизма», были правой рукой Советов.
Можно сопоставить грабительские методы работы советской власти с аналогичной деятельностью городской управы под контролем белогвардейцев, когда она в разоренной Гражданской войной и революцией Евпатории тоже была вынуждена искать способы поддержки, например, безработных. Именно для такой категории горожан в феврале 1920 года управой была организована помощь нуждающимся, в которой имущим людям предлагалось поучаствовать. Но благосостояние многих в прошлом богатых людей оказалось подорвано. К примеру, князь Н. С. Волконский объяснял свой отказ председателю комиссии по сбору денег для безработных, начальнику Евпаторийского уезда: «Сам я беженец из Совдепии и в Крыму никакой недвижимости не имею»{210}. По этому же поводу караим Я. Б. Гелелович предложил комиссии обратить свой взор на тех, «кто занимается спекуляцией движимого и недвижимого имущества, а также съестными припасами», — вот они-то «прибавили миллионы»{211}. Так что имущих обдирали и белые, и красные.
Очевидно, именно «излишками» зажиточных людей был озабочен Военно-революционный комитет Евпатории, опубликовавший приказ о создании комиссии «по сбору белья с буржуазии»{212}. До учебных заведений довели информацию за подписью заведующего евпаторийским отделом народного образования Роберта Уйски, что отделом учреждена комиссия для распределения обуви, белья и одежды между учащимися всех школ; администрация воспитательных учреждений должна была предоставить списки нуждающихся{213}.
Во время «недели бедноты» отец одноклассницы Алисы, в прошлом промышленник, владевший при белых небольшим производством, был арестован и расстрелян. Его тело нашли на берегу моря. Из всего того, что солдаты награбили в его доме, в школы был направлен лишь комплект одежды для ученицы. Чтобы решить, кто получит поношенную одежду, девочки должны были тянуть жребий. Айн Рэнд вспоминает:
«Я не могу вам выразить весь ужас, который я почувствовала, когда мой класс получил платье, принадлежавшее дочери расстрелянного. Несчастная девочка сидела за партой как онемевшая, молча глядя, как ее платье показывали классу. Никто из девочек не хотел брать его; они отказались тянуть жребий. Но одна “социально настроенная девочка” сказала, что она хочет платье, что у нее есть на это право, что она бедна и ее одежда рваная. Она взяла это платье»{214}.
В приведенных приказах и распоряжениях большевиков однозначно выражены намерения новой власти. А практика их реализации, по воспоминаниям Айн Рэнд, была порой страшнее самой мрачной антиутопии.
Конфискация (если это не прямой грабеж) предполагает следующий этап — распределение изъятого. На мартовской коллегии Наробраза 1921 года при участии подотделов — школьного, татарского, искусства и соц-воспитания — слушали вопрос о распределении «полученных» вещей и постановили отложить решение на несколько дней до сортировки вещей, хотя уже поступили срочные заявки, в первую очередь на ковры для клубов. С коврами вообще получился скандал: по постановлению Крым-ревкома 13 штук затребовали у клубов назад для передачи Внешторгу{215}.
В Крыму, как и везде в Советской России, была организована чрезвычайная комиссия по переселению рабочих в дома буржуазии. Так, семья будущего поэта Сельвинского, молодого сотрудника подотдела искусств Евпаторийского наробраза, из убогого жилища в доме Якубовича на Лазаревской улице переселилась в дом богатого караима Мичри{216}. Получила «буржуйскую» дачу семья Я. Тугендхольда{217}.
Стоит ли думать, что строительство нового общества не воодушевляло никого из евпаторийцев? Коммунистические идеалы, похожие на библейские заповеди, были близки очень многим, жившим мечтой о совершенном обществе всеобщего равенства и благоденствия. Их мало касались «ущемления», «излишки», «национализация художественных ценностей» и т. п. Как справедливо писал о Великой французской революции Томас Карлейль, люди верили в «возможность, даже в неизбежное и скорое наступление всемирного Золотого века, царства Свободы, Равенства и Братства, в котором человек человеку будет братом, а горе и грех исчезнут с земли»: «Нет хлеба для еды, нет мыла для стирки, а царство полного счастья уже у порога, раз Бастилия пала!»{218}
Теперь же на глазах у жителей Евпатории соотносились теория большевизма и его практика.
Розенбаумы и ликбез
История частных и казенных крымских гимназий завершилась 27 ноября 1920 года, когда Крымревком издал приказ № 57 за подписями председателя Белы Куна и заведующего Крымотделом Наробраза П. И. Новицкого о перестройке работы учебных заведений полуострова{219}. Все учебные заведения Крыма — казенные, частные, общественные, профессиональные и национальные — переходили в ведение Социалистической Советской Республики; все частные лица, общественные организации и национальные общины утрачивали все права на них. Так, А. А. Погор-жельский потерял право на здание, которое он как собственник сдавал в аренду гимназии Рущинской и Миронович — той самой, в которой училась Алиса Розенбаум. А у караимов изъяли выстроенное ими на собственные средства монументальное здание Александровского караимского духовного училища.
Учебные заведения получили статус «советская школа такой-то (I или II) ступени» и нумеровались. Институты классных дам в женских школах и классных надзирателей в мужских упразднялись. Отменялись плата за обучение и оценки. Восьмой класс бывших гимназий сохранялся до конца 1920/21 учебного года. В расписание занятий выпускников были введены новые предметы «социалистической школы» — «Советская конституция» и «Политическая экономия». Впредь выпускным объявлялся седьмой класс, причем его программа была дополнена общеобразовательными предметами из прежнего восьмого класса и вышеназванными новыми предметами.
На исполнение приказа Крымревкома было дано три дня со дня его получения на местах. В январе 1921 года отдел народного образования разделил, как требовалось наркоматом, учебные заведения на четырехклассные школы I ступени и трехклассные II ступени[25]. К этому времени обследовали 12 общественных школ для включения в формирующуюся государственную сеть учебных заведений{220}. Школьный подотдел, в связи с начатыми структурными преобразованиями переименованный в подотдел Единой трудовой школы, отчитался в феврале 1921 года о наличии в городе двадцати двух школ I ступени и семи школ II ступени{221}.
Таким образом, с 1921 года Евпаторийская казенная женская гимназия, где учились младшие дочери Розенбаум, была преобразована в советскую школу № 2 II ступени (заведующий С. М. Рылов). Кроме нее на март 1921 года в здании располагались еще советская школа № 3 II ступени (заведующий X. X. Соколов) и школы № 17, 18, 19, 201 ступени, очевидно, работавшие посменно{222}. Хорошо еще, что к 1921 году оттуда вывели третью смену — вечернюю школу для взрослых{223}. Наконец, в 1923 году Наркомпрос РСФСР своим циркуляром оценил данную ситуацию как «неблагополучно отразившуюся на школьном деле»{224} и отменил карикатурное «расчленение» учебных заведений.
Мужская гимназия какое-то время использовалась под лазарет № 3, по другим сведениям — под хирургический военный госпиталь (возможно, это одно и то же){225}. Конечно, здание пытались вернуть в образовательное ведомство. Завязалась борьба между просвещенцами и ревкомом. Еще в декабре 1920 года телеграммой в адрес председателя Крымревкома начальник Наробраза Роберт Уйска информировал о планах военных реквизировать здание под курсы красных командиров и подчеркивал, что это лишит учащихся помещений для занятий. В мае 1921 года было решено госпиталь немедленно перевести на дачу «Отдых», а в здании бывшей гимназии развернуть занятия — но не школьников. Весь квартал, уже частично занимаемый Особым отделом 46-й дивизии, определили передать полностью в распоряжение комкурсов, что и было выполнено{226}. Крымревком, опираясь на уже имеющийся приказ об освобождении зданий, принадлежавших ученым, учебным заведениям, культурно-просветительским обществам, всё же обязал местные ревкомы принять меры{227}. Это здание и по сей день используется под учебное заведение.
Бывшие училища и гимназии, с учительскими кадрами, лояльными к новой власти, стали основой формируемой советской системы образования. Следует подчеркнуть, что только благодаря большевистской беспрецедентно жесткой и последовательной политике ликвидации безграмотности, реализованной в кратчайшие сроки, страна стала практически поголовно грамотной.
Царское правительство не одно десятилетие пыталось решить проблему безграмотности, но закрыли ее большевики. В начале 1921 года совершенно неграмотными в Крыму были 48 процентов населения. Проведенный в Евпатории в июле 1921 года учет выявил 21,5 тысячи человек, не умеющих читать и писать на родном языке. Ничего удивительного: согласно первой всероссийской переписи населения, на 7 февраля 1897 года, в спокойное еще время, в городе грамотными были 37,17 процента жителей, в уезде и того меньше — 27,35 процента, а войны и революции не способствовали просвещению народа.
Ликвидация безграмотности началась на полуострове весной — летом 1921 года. Развернутая большевиками мощная идеологическая кампания по ликвидации безграмотности строилась на принципах, диаметрально противоположных тем, что были сформулированы на совещании директоров Одесского учебного округа в 1906 году. Тогда руководители учреждений образования рассуждали так: поскольку «ощущения потребности в образовании» у населения нет, то «обязательное образование в Таврической губернии преждевременно». Для достижения общедоступности обучения в Таврической губернии был установлен пятнадцатилетний срок{228}. Теперь же молодые командиры просветительского фронта действовали решительно, жестко, не стесняясь принуждения, и эта политика принималась населением, в том числе образованной его частью, поскольку давала возможность педагогическим трудом заработать продуктовую карточку.
И всё же важнее другое: образовательная политика большевиков легла на благодатную почву — мифологизированное сознание широких масс приняло европейскую идею просвещения, которое возвышает человека, способствует его продвижению вперед, обеспечивает достойную жизнь и успешную самореализацию, дает внутреннее ощущение свободы. Миф об образовании сыграл конструктивную роль — он дал надежду на лучшее будущее.
Поделиться книгой: