Катарсис

– Делают свое дело.

Так мы и начали с Джеком курс “Стань Мужчиной”. И пока что мне нравится. Бананы.

Пятая глава.

– Я понимаю, что у вас все сейчас сложно, – послышался голос с другой стороны трубки. – Но школу вам надо посещать. Джек подошел ко мне, уперся грудью об локоть и начал шептать в ухо:

– Скажи им, что тебе все равно, – сказал Джек, откусив пончик. Я перевел трубку на другое ухо.

– Оу, да, извиняюсь, я совсем позабыл. Я застрял в пучине своих мыслей, Мисс!

– Я не верю нынешней системе образования! Пошли вы! Я никому ничего не должен! Скажи ей это!

– Я обязательно приду в школу, как только смогу, спасибо.

Я повесил трубку. А она могла ведь и услышать, знаешь ли.

– Пусть. Слушай, у тебя бессонница? – он в своем халате сидит на стуле и смотрит на меня. Я все так же стою у телефона.

Нет, вроде сплю нормально. В последнее время я не вижу грани между сном и реальностью. Я говорю с мамой, я смеюсь, я сплю, я пью с ней чай. Я банан. Я ягода.

– Просто вчера я услышал шум, спустился, а ты стоишь прямо посреди этой кухни, – он указал на комнату.

Просыпаешься и ты нигде. Ты застреваешь в пучине своих мыслей. Тебе хорошо. И Джек прав: я начал теряться. Я будто не сплю по ночам. Обычно, когда я просыпался, у меня было сильное чувство сходить в туалет. Но сейчас и этого нет. Сплю ли я. Я болезнь бананов. Пятна в них, которые следом как пиявки присосались к моему глазу. Проснувшись, я чувствую себя пятнистым бананом. Я распухаю и из меня течет слизь. Медленно я превращаюсь в улитку, которая всю ночь лежала на шоссе Нью-Йорк – Чикаго, и по ней проезжали кучу машин. Как мертвец я дохожу до кухни, хлебаю кофе и становлюсь человеком. Я свежий банан. Телепатия не работает.

Пока Джек оттирал следы от крови и жира в какой-нибудь старой квартирке, я в свое наказание играл в школьном театре. Думаю, я бы получил Оскар, если бы играл офисного работника второго плана. Спасибо академии. Был я в массовке, стоял там, побежал туда, посидел и ушел домой. Главное, что петь не надо. По перерывам я наблюдал за актером первого плана Робином Тейлером. Вот ведь штука. Испанская мыльная опера. Я хочу Робина, Робин режиссершу, режиссерша его не хочет, а Робин не хочет меня. По субботам у нас были дни, которые мы называли “выходным адом”. Без никакого сценария и замысла нам надо было попробовать импровизировать. Дается одно слово. Моя очередь. Простая арифметика, сказать, уйти. Каждый вышедший не знал меня, а я его.

Слово.

Слово.

Эмоция.

Конец.

Не то, чтобы это мне не нравилось, но я тут не по своему желанию, поэтому и нет смысла стараться. Но сегодня все изменилось и формула тоже потеряла смысл. К нам в команду пришла она – лгунья Эмили. Темные волосы спускались ее шее. Моя очередь, моя пара – Эмили. Эмили. Эмили. Если я банан, то она паразит, который живет во мне, и я ее заметил. Убирайся отсюда, зачем ты сюда пришла Эмили, зачем. Я тут отбываю наказание, а ты что тут делаешь! Убирайся! Она ставит свое кофе на пол и медленно залезает на сцену. На нас все смотрят. «Начинай!» – кричит режиссер.

– Спасешь меня, мой принц? – наигранно начинает Эмили. Она собирает свои волосы. На ней странное, черное платье, будто похоронное. Саркастичные шутки только дополняют ее образ.

От кого? От себя самой? Только не это.

– Вы принцесса? – наивно спрашиваю я и шепчу ей в ухо: “Хватит придуриваться, садись! Заканчивай!”

– Самая настоящая! – она крепко берет меня за руку и дает ответ: “Играй, придурок, играй!”. Ее засохшие губы улыбаются. Пьет слишком много кофе. Я тону в ее карих глазах.

– Если ты принцесса, то в чем твоя горечь, твое проклятие или магия? Спящая красавица спит и ждет принца, Белоснежка красиво поет, а что насчет тебя?

– А я совращаю мужчин! – Выкрикивает она и повергает зал в шок. Честно сказать, я и сам удивился.

Она из тех, кто не менял свою прическу месяцами, ходил по улице в солнечных очках и продавал йогурт по цене в два раза выше в младших классах. Эмили. Так мы и начали видеться чаще, чем обычно. Суббота. Адские выходные. Паразит в банане.

Шестая глава.

Я прокисший банан. Встаю с постели и заправляю ее. Меня разбудили громкие звуки снизу, и я сейчас достаточно смелый, чтобы сказать призракам: «Остановитесь! Хватит болтать! Найдите себе другое место для тусовки, черт возьми!».

Я слышу голоса, которые иногда прерываются ржавыми каплями, которые капают с не менее ржавого крана. Джек и я сто раз пытались остановить воду, но никак. Капля за каплей, несмотря ни на что капало и капало. Мне было хорошо почти месяц, что уже победа. Тренировки приносили плоды. Но сейчас я придерживаюсь правил: не смотреть подолгу в зеркало, резко не оборачиваться, не затыкать мысли в голове: иначе я задохнусь в тишине. Я повсюду вижу глаза, которые окружают меня, когда я один дома. Темные пятна на банане. Они меня окружают. Джек начал появляться дома все реже и реже, а когда мы наконец-таки собираемся вместе дома, то обычно смотрим матч по телевизору и обмениваемся несколькими фразами. Мы были похожи на своего рода типичную американскую семью, где отношения отец-сын сводятся на ноль после восемнадцати. Я надоел Джеку, а Джек надоел мне. Все взаимно. Мои галлюцинации становились все сильнее. Однажды, я открыл дверь в спальню Джека, увидел там призрака и быстро закрыл. Глаза и призраки – не одно и то же. Призраки безобидные, но иногда пугают до чертиков, появляясь в неожиданных местах. Я их вижу, а глаза я только чувствую, они дышат мне в спину, я оборачиваюсь. Пух. И их нет. Становилось мне хорошо только в «бесполезном» актерском кружке. И теперь, мы собираемся сами по воскресным вечерам у меня дома: Джека все равно по долгу не бывает. Чтобы не сойти с ума я повторял свое имя, фамилию, возраст.

Повторение.

Повторение.

Повторение.

Мы ловили кайф от каждой минуты, проведенной в своем роде клубе-анонимных актеров «Катарсис». Каждую минуту мы вели себя так, как не вели бы себя в реальной жизни. Все, что мы видим, все что мы слышим в клубе уходит с нами под землю. С каждой новой встречей мы вели себя раскрепощеннее, голоса становились громче, роли становились более дерзкими. У нас не было сценариев, не было цели. Было только два правила:

Не бояться.

Не проболтаться.

Формально мы еще должны были держать смешки и осуждающие взгляды при себе, но честно говоря никто и не собирался этого здесь делать. Все свои. Все понимают и принимают. Мне становилось лучше. Призраков становилось меньше. Спать я стал больше. Каждое воскресенье людей становилось на одного-двух человек больше. Все они должны были пройти испытание: показать настоящего себя. Сыграть девушку, которую ты хотел трахнуть, блестяще отыграть отчима, которого хотелось пристрелить. Показать свои страхи, посмотреть им в глаза. Вынуть кинжал из камня и воткнуть в могущественного льва. Если ты смог – ты принят в Катарсис. Американские горки, после которых тебе не хочется блевать, а хочется прыгать от счастья, что ты жив. Я перестал замечать Эмили. Все члены Катарсиса отключались с начала до конца вечера. Мы отдавали наши тела новым личностям, новым героям. Мы не использовали своих настоящих имен. Словно древние племена Южной-Америки, которые квадриллион лет назад отдавали свои тела Богам и танцевали на горящих камнях. У нас не было главных. Но де-факто создателями и принимающими были я и Робин. Мы сидели на грязном, потрёпанном троне и наблюдали за всеми. «Всем только нравятся поп-звёзды» – сказал Робин. «Мэрайя Кэри, Мадонна, на крайняк Спэйс Герлз. Видишь этих мужчин? Они говорят, что слушают кантри, рок-н-ролл, настоящую, «мужскую» музыку, все такие необычные. Но все мы знаем, что на самом деле, пока никого нет дома они трясут задом под поп-певичек. Вот ты танцуешь дома под поп-девиц? Даже если скажешь нет, я тебе не поверю. Все любят трясти задом под новые хиты Мадонны. Особенно мужчины с мускулами». И он был прав. Все мы любим танцевать и петь дома под песню номер один дома. Зачем мы только скрываем свой плейлист? В клубе скрывать было нечего. Мы сходили с ума. Представьте, что вы играете в девственницу Бритни Спирс или притворяетесь Мадонной. Почему нет. Вы и есть – Мадонна. Икона поп-музыки, царь горы, Иисус. Встав с дивана-трона, Робин залезал на лестницу, где стоял в своем ярко-оранжевом платье и поправлял парик. Он сам по себе был похож на девушку: красивое лицо с васильково-голубыми глазами, а платье и парик только дополняли образ. Ему и мне было разрешено выходить из роли по пять минут каждый час. Покажите себя. Настоящего себя. Повторял он. Зал повторял за ним. Покажите себя. Настоящего себя. Никто не стеснялся. Зал был полон энергии, запаха пота, духов, синтетики и пыльных платьев, которые в особенности парни любили покупать в секонд-хенде и носить каждую встречу. Сначала они были ковбоями, а девушки капитаншами. Затем они становились теми девушками, которых хотели трахнуть, а девушки становились теми кумирами, которых хотели поцеловать в пупок, они озверевали и откидывали с себя гнет патриархата. Они становились собой. С каждой встречей наши желания находили обличье в физическом мире, и мы не стеснялись их показывать. А я же сначала был тем, у кого не было такого прошлого, как у меня, а затем я стал тем, кто принял свое прошлое. Я забывался. Американские горки, после которых я чувствовал блаженство. Катарсис.

Седьмая глава.

Когда-то я чувствовал себя отчужденно. Будто я где-то здесь, а все остальные где-то там. Но сейчас все изменилось. Теперь общество где-то здесь, а я где-то там. Я возненавидел ложь в глазах каждого, потому что я видел чудо. Я центр вселенной. Я познал дзен. Я познал себя. Я познал свои желания. Я познал свои страхи. Я познал просвещение. Думаю, это можно сравнить с дайвером, который вот-вот первым коснется точки Б в Марианской впадине. Общество мне было отвратительным. Пакет сюда, пакет туда. Общество потребления. Общество давайте убьём планету. Общество паразит в банане. Общество отрицание себя. Марианская впадина – моя душа, а все остальные где-то здесь.

Днем я был прилежным учеником, который еле-еле дожидался конца урока и сваливал домой. Катарсис отныне проводится семь дней в неделю. Без выходных. Мы чувствовали себя героями, которые копаются в глубинах души новых участников.

Ты кучка дерьма, которая любит страдать и копаться в себе. Как тебя зовут? Джозеф? Так вот слушай сюда, повторяю, ты кучка дерьма. Ты любишь представлять себя рокером, когда никого нет дома. Засматриваешься на парики, когда прохаживаешься по магазинам. Не так ли? Так надень этот парик и действуй! Будь собой, – ору я ему под ухо. Будьте собой черт возьми! Робин наблюдает за мной с лестницы и покуривает сигарету. Достигните дна Марианской впадины!

А что насчет Эмили? Она никогда не находилась в центре комнаты, как она всегда делала в школе. Она наблюдала за всеми издалека. С крыльца, вне круга, со второго этажа. Она была мертвой внутри. По настоящему спокойной как удав. Но все еще курила. Почти не меняла образ. Но настоящая она воплем выходила в наружу и ей это нравилось. Не то чтобы я за ней наблюдал. Но ее реакция в превращении всегда была сильнее, чем у кого-либо. Она прирождённая актриса. Через месяц создания Катарсиса мы поняли, что играем мы в реальной жизни, а тут – проживаем мелкие кусочки воспоминаний. И на следующее утро снова впадаем в спячку, пока не проснемся вечером у порога полупустого Таунхауса.

Восьмая глава.