Сакалиба (славяне) в исламском мире в раннее средневековье

В Халифате славян поселили в Селевкоболосе недалеко от Апамеи. Б. А. Панченко предлагал отождествить Селевкоболос с современной Сукайлабиййей в Сирии [379, с. 28–29, прим. 17]; его мнение поддержали и другие ученые [6, с. 223, прим. 16; 228, т. 1, с. 8]. Сукайлабиййа находится неподалеку от Апамеи, немного южнее ее, и есть, как представляется, все основания поддержать идентификацию Панченко.

С уходом пяти тысяч славян, как справедливо отмечал П. Харанис, население славянских колоний значительно сократилось [428, с. 74], но полностью они не исчезли. Более того, в конце VII в. произошло новое крупное переселение славян в Малую Азию. О нем мы узнаем прежде всего от Феофана и его современника патриарха Никифора (род. около 758 г., ум. в 828 г.). По их сведениям, византийский император Юстиниан II (685–695 и 705–711) расторг в 6179 г. от см. (1 сентября 687 — 31 августа 688 г.) мирный договор с болгарами и стал переводить войска из Малой Азии во Фракию, желая подчинить себе болгар и славян[133]. В следующем 6180 году от с. м. (1 сентября 688 — 31 августа 689 г.) Юстиниан предпринял крупномасштабный поход против славян и болгар. Наступая в направлении Салоник, он отбросил как можно дальше встретившихся ему болгар и повел довольно успешную борьбу со славянами. Некоторые славяне были подчинены силой оружия; другие, очевидно, считая сопротивление бессмысленным, признали власть императора сами. Своих пленников Юстиниан отправил в Малую Азию; они пересекли Дарданеллы у Абидоса и были расселены затем в феме Опсикион. Вслед за этим Юстиниан двинулся назад в Константинополь, однако болгары подстерегли его в горах и нанесли чувствительное поражение. Император едва смог спастись [196, с. 62; 181, с. 92–93; 185, т. 121, с. 843][134].

Итак, славяне были переселены в Опсикион. Через несколько лет, как мы узнаем от тех же авторов, Юстиниан использовал их в борьбе против мусульман. В 6184 г. от с. м. (1 сентября 692 — 31 августа 693 г.) император отобрал из переселенных им славян тридцать тысяч бойцов, составил из них особое войско, вооружил его и поставил над ним одного из знатных славян по имени Небул. Это войско было пополнено контингентами, выставленными византийскими фемами. Собрав таким образом значительные силы, император расторг мирный договор с халифом 'Абд ал-Маликом (685–705) и отправился в поход. Мусульмане, поставленные перед необходимостью защищаться, тоже собрали войска и двинулись навстречу Юстиниану. Противники встретились у города Севастополь[135]. Первоначально мусульмане пытались уладить дело миром, напомнив Юстиниану о его договоре с халифом, но когда император отказался слушать их доводы, приняли бой. Успех склонялся на сторону византийцев, но затем арабский полководец Мухаммад подкупил вождя славян Небула, послав ему колчан или кошель, полный золотых монет, и тот с двадцатью тысячами своих воинов перешел на сторону мусульман. Славяне и арабы вместе обрушились на византийцев и разгромили их. Разгневавшись на славян, Юстиниан приказал перебить их соплеменников, остававшихся в Вифинии; они были истреблены в месте Леука(к)тэ на Никомидийском заливе [196, с. 64; 181, с. 92–95; 185, т. 121, с. 843–851][136].

Об участии славян в боевых действиях против арабов в тот период рассказывает также Михаил Сирийский (ум. в 1199 г.). По его словам, после того как Юстиниан нарушил заключенный с арабами мир, в византийские владения вторглось войско эмира Месопотамии (ал-Джазира) Мухаммада. Решающая битва произошла около Цезареи в Каппадокии. Славяне, которых было около семи тысяч, перешли на сторону арабов и после битвы удалились с ними в Сирию. Там они были поселены в Антиохии и Киросе; мусульмане наделили их припасами, отдали им часть средств, поступавших от налогов, и предоставили женщин для обзаведения семьями [173, т. 2, с. 470].

Упоминания об этих событиях можно найти и в других источниках. Илия Нисибисский пишет, что в 73 г. х. (23 мая 692 — 12 мая 693 г.) Мухаммад, сын Марвана, взял город Себастию, затем одержал победу над врагом и в радости вернулся домой [91, с. 73]. В «Сирийской хронике 1234 г.» сообщается, что халиф 'Абд ал-Малик, узнав о расторжении мирного договора, отправил Мухаммада Ибн Марвана в земли ромеев; тот разорил их и вернулся с множеством пленных и большим полоном [61, с. 230]. Согласно ат-Табари, в 73 г. х. Мухаммад Ибн Марван совершил набег на земли ромеев; тогда же 'Усман Ибн ал-Валид победил византийцев в Армении [44, сер. 2, с. 853; ср.: 248, т. 4, с. 130].

Хотя источники, казалось бы, довольно подробно освещают картину расселения славян в Опсикионе и их последующего перехода на сторону арабов, при их интерпретации мы сталкиваемся с проблемами. Так, некоторые исследователи полагали, что среди пленников Юстиниана, поселенных им в Опсикионе, были не только славяне, но и протоболгары. При этом в качестве довода обычно выдвигается идея о том, что имя вождя переселенцев Небула не славянского, а тюркского происхождения[137]. Идея основывается на сходстве имени Небула с именем протоболгарского хана Исбула, обнаруженным на одной болгарской надписи; общим у двух имен должен оказаться тюркский суффикс бул. Но придерживаются такой трактовки далеко не все ученые[138]. Понять их сомнения нетрудно. Прежде всего, сторонники тюркского происхождения имени Небул не идут дальше констатации общности суффикса, совершенно не объясняя, как следует интерпретировать начальную часть имени. Известный знаток тюркских заимствований в византийских текстах Д. Моравчик сомневался в правильности «протоболгарской» интерпретации, что выразилось в том, что в статье о Небуле в «Byzantinoturcica» он после слов bulgarischer Herkunft (болгарского происхождения) поставил вопросительный знак [557, т. 1, с. 210]. Неудовлетворенность тюркской этимологией имени Небула заставила некоторых исследователей искать иные объяснения. Ф. Малингудис предлагал интерпретировать имя как «не был», в чем видел заговор от злых духов [537, с. 27–29][139]. Точку зрения Малингудиса поддержал в вышедшей совсем недавно работе В. Зайбт, заявив, что «нет никаких оснований думать о возможном протоболгарском происхождении Небула, который, несомненно, был одним из славянских племенных вождей» [591, с. 128][140]. Далее, и Феофан, и Никифор считают Небула славянским, а не протоболгарским вождем, и вообще довольно последовательно отделяют славян от болгар во всем повествовании. Юстиниан в их изложении отбрасывает болгар как можно дальше, а затем воюет исключительно со славянами, которых берет в плен и делает бойцами перешедшего впоследствии на сторону арабов отряда. Заметим, что оба автора довольно хорошо информированы о болгарах. Михаил Сирийский вообще ни словом не упоминает о болгарах, говоря только о славянах. Поэтому гипотеза об участии болгар в походе Юстиниана представляется недостаточно аргументированной, и дальнейший анализ будет основываться на том, что в Малую Азию переселили славян.

Другой вопрос, встающий перед нами, — можно ли хотя бы приблизительно подсчитать численность ушедших к арабам славян? Задача эта непроста, если учесть, что источники дают взаимоисключающие цифры — двадцать тысяч у Феофана и Никифора, семь тысяч у Михаила Сирийского. Специалисты обычно предпочитают либо одну, либо другую из этих версий[141]. Примирить крайности попытался М. Гребнер, выдвинувший довольно оригинальную гипотезу. По его мнению, с самого начала славянских бойцов не могло быть тридцать тысяч, так как такой отряд составлял бы непропорционально большую часть византийской армии (всей, а не только того войска, с которым Юстиниан пошел в поход); отсюда она, по-видимому, представляет собой оценку численности всех переселенных славян, включая оставшихся во время похода в колонии мужчин, а также женщин и детей. Численность же отряда, участвовавшего в походе, составляла семь тысяч человек [467, с. 42–43].

Идея Гребнера имеет как достоинства, так и недостатки. Мне кажется вполне вероятным, что тридцать тысяч человек — общая численность всего войска Юстиниана, а не славянского отряда. С одной стороны, император вряд ли двинулся бы в поход с маленьким отрядом, часть которого к тому же составляли легковооруженные славянские пешие бойцы, с другой — предлагать очень большие цифры тоже вряд ли стоит. Общая численность византийских войск того времени нам неизвестна, однако при Юстиниане I, по данным источников, империя располагала ста пятьюдесятью тысячами воинов [1, с. 187]. Армия Юстиниана II была, видимо, меньшей по численности: территория империи сократилась, население поредело, некоторые местности совершенно обезлюдели. В этих условиях разгром очень большого войска (допустим, около 50–60 тыс. человек) стал бы для Византии военной катастрофой, чем мусульмане и болгары неминуемо воспользовались бы, начав новое наступление. Но ничего подобного мы не видим. Следовательно, войско Юстиниана II должно было быть достаточно сильным, чтобы император решился выступить с ним в поход, и в то же время составлять не слишком большую часть от византийской армии той эпохи. Думается, что цифра тридцать тысяч лучше других удовлетворяет этим условиям.

Обратимся теперь к цифре семь тысяч человек. Гребнер полагает, что это — численность всего славянского отряда. Но по Михаилу Сирийскому, семь тысяч было славян-перебежчиков. Между тем Феофан и Никифор сообщают, что из тридцати тысяч славян на сторону арабов перешло двадцать тысяч, то есть две трети всего отряда.

Предположение, что к арабам ушли не все славяне, кажется достаточно правдоподобным. Контингент славян был весьма неоднороден. Юстиниан, очевидно, перемещал в Опсикион целые поселения. славян (склавинии), причем отношение их вождей и народа к империи было неодинаковым: одни признали ее власть по договору, другие были покорены силой. Далее, согласно византийским хронистам, византийцы первоначально одерживали верх, и лишь затем подкуп Небула привел к уходу славян: Конечно, трудно не согласиться с Г. Г. Литавриным, полагавшим, что одним подкупом Небула объяснить переход славян на сторону мусульман нельзя, и причину случившегося следует, видимо, искать в их недовольстве условиями жизни в Малой Азии [368, с. 41]. Вместе с тем, представлять дело как взрыв недовольства вряд ли стоит: такое случается при поражении, когда этому способствует низкий боевой дух войска, но не при победе. Массовый уход славян кажется, скорее, инициативой подкупленного Небула за которым пошли другие недовольные Юстинианом славянские вожди. Но далеко не обязательно, чтобы Небул, ставший, заметим, командиром славян совсем недавно, в начале похода, смог привлечь на свою сторону всех вождей славян. Отсюда вывод, что за ним пошли не все славяне, кажется вполне оправданным.

Если совместить показания источников с гипотезой Гребнера, то к арабам ушли не семь тысяч славян, а две трети от их числа, то есть около четырех с половиной тысяч человек. Но реально ли такое предположение? Переход славян на сторону арабов, как мы узнаем из источников, внес перелом в ход сражения, после чего византийское войско было разгромлено. Но если численность войска Юстиниана составляла около тридцати тысяч человек, то уход к врагу четырех с половиной тысяч, причем, скорее всего, легковооруженных пехотинцев, вряд ли изменил бы кардинально ход сражения, так как у Императора оставалось еще достаточно сил, чтобы продолжать борьбу, а костяк византийской армии, то есть собственно византийские части, сохранился. Поэтому логичнее доверять Михаилу Сирийскому и считать, что семь тысяч человек — численность славян перебежчиков. Всего же славян в войске Юстиниана было, видимо, около десяти тысяч.

Согласно Михаилу Сирийскому, арабы расселили перешедших к ним славян в Антиохии и Киросе (арабский Курус). Отрицать достоверность этого сообщения неправомерно, однако безоговорочно принимать его на веру тоже вряд ли стоит. Мухаммад Ибн Марван был наместником Месопотамии, и славян он скорее расселил бы на подвластных ему территориях, а не в Антиохии и Киросе, относившихся к Сирии (аш-Шам). Более того, источники вскоре дают доказательство того, что по крайней мере часть славян Небула осталась с Мухаммадом. В 6186 г. от с. м. (1 сентября 694 — 31 августа 695 г.), повествует Феофан, Мухаммад вновь напал на византийские земли; с ним были славяне, хорошо знавшие военное устройство Византии [196, с. 65; см. также: 149, с. 188; 127, с 336; 44, сер. 2, с. 863]. Славяне, таким образом, были расселены и в северной Месопотамии, и, к счастью, некоторая информация на этот счет сохранилась в источниках.

В сокращении «Истории Дамаска» Ибн 'Асакира (1105–1176), составленном Ибн Манзуром (1233–1311/12), можно найти один интересный фрагмент, в котором упоминаются славяне. Для удобства анализа целесообразно привести его целиком.

«Йа'мур Ибн Мас'уд — один из сподвижников 'Умара Ибн 'Абд ал-'Азиза. Сказано со слов Йа'мура Ибн Мас'уда: «Молился я однажды вместе с 'Умаром Ибн 'Абд ал-'Азизом, и он сказал мне: «Воистину, есть у нас средства из денег, составляющих долю тех, чьи души следует привести к согласию[142], а я просил Аллаха Всевышнего о них. Решил я отправить их тем, кто находится в Мар'аше, Ра'бане и З.луле и подобных им местах из славян и тех, кто недавно принял ислам». И послал он викд[143] или два денег со мною и другим человеком из своей стражи, приказав нам разделить это между ними»» [293, с. 61].

Упоминание о 'Умаре Ибн 'Абд ал-'Азизе позволяет достаточно точно определить время, к которому относится настоящий фрагмент. 'Умар Ибн 'Абд ал-'Азиз — омейядский халиф 'Умар II (717–720). При этом 'Умар в данном фрагменте предстает именно как халиф: он распоряжается финансами государства, посылает деньги в другие города. Фрагмент, следовательно, относится к тому времени, когда 'Умар стоял у власти, т. е. к периоду 717–720 гг.

Славяне помещаются в Мар'аше, Ра'бане и З.луле. Первые из этих двух крепостей хорошо известны. Мар'аш — Германикея византийских источников, современный Караманмараш в Турции; в описываемое время он был одной из пограничных крепостей Месопотамии. Ра'бан также часто упоминается в арабских источниках; он был одной из приграничных крепостей Сирии, которые восточные авторы именуют «твердынями» ('авасим) [149, с. 132; 282, т. 2, с. 51][144]. Некоторые трудности возникают лишь с идентификацией З.лула. В исламских географических произведениях З.лул либо не упоминается вовсе, либо даются сведения о Залуле в Северной Африке [см., напр.: 282, т. 3, с. 146]. Нам остается, следовательно, либо считать, что речь идет о каком-то совершенно малоизвестном поселении, о котором не знают даже мусульманские географы, либо искать более приемлемую графическую конъектуру. Для меня наиболее вероятный вариант прочтения этого названия — Дулук. С точки зрения арабской графики, формы Дулук и З.лул стоят весьма близко друг к другу. Графема дал лишь изгибом отличается от ра' и на письме может возникнуть путаница. Ра', в свою очередь, лишь отсутствием точки отличается от зайа. В средневековых арабских рукописях точки появляются и пропадают совершенно произвольно. Именно появление лишней точки превратило, очевидно, ра' в зай, в то время как исчезновение значка над кафом сделало его неотличимым от лама. Так вместо исходного Дулук в тексте предстал З.лул.

Какие есть основания судить, что речь идет именно о Дулуке? Дулук, или византийская Долихе, был во времена 'Умара II одной из крепостей на границе Сирии и Византии. Вместе с Ра'баном Дулук входил в число «твердынь». В географическом и стратегическом отношении Дулук как никакое другое поселение подходит к контексту процитированного выше фрагмента, в котором 'Умар II посылает деньги в приграничные крепости.

Итак, перед нами Германикея, Ра'бан и, очевидно, Дулук. Каким образом могли попасть туда славяне? Все три поселения были завоеваны арабами в 639 г. По капитуляционному договору население Ра'бана и Дулука обязывалось платить подушную подать (джизйа), к чему прибавлялась еще одна особая повинность — собирать сведения о византийцах и передавать их мусульманам [149, с. 150; 248, т. 2, с. 343; 282, т. 3, с. 52]. По-другому обстояли дела в Германикее — там Халид Ибн ал-Валид обязал местных жителей покинуть город, а затем разрушил его, не желая, видимо, оставлять византийцам базу для возможных попыток отвоевать часть северной Сирии [149, с. 188; 248, т. 2, с. 344; 32, т. 1, с. 226].

Для интересующего нас отрезка времени (639–717) данные о Германикее, Ра'бане и Дулуке крайне скудны. О последних двух поселениях вообще нет никаких сведений, что можно объяснять по-разному: с одной стороны, после ухода части населения на территории, оставшиеся под контролем Византии, Ра'бан и Дулук превратились в совсем заурядные поселения, с другой — никаких значительных событий вокруг них не происходило, так как византийцы не могли и не пытались вернуть их, а во время походов арабов они просто оставались в тылу. Предполагая иное, трудно объяснить, каким образом арабы, предпринимая довольно часто походы в глубь византийской территории, проходили мимо важных крепостей, находившихся рядом с самой границей и представлявших собой отменный плацдарм для нападений. Идея о том, что в начале VIII в. Ра'бан и Дулук оставались под властью арабов, подтверждается и ал-Балазури (ум. в 892 г.), согласно которому со времен «праведных халифов» 'Умара Ибн ал-Хаттаба (634–644) и 'Усмана граница проходила по поселениям, названным впоследствии «твердынями» [149, с. 163].

Что касается Германикеи, то о ней мы располагаем некоторыми пусть не вполне подробными сведениями. В правление Му'авийи город был отстроен, и в нем появился мусульманский гарнизон. Во время смуты, последовавшей за смертью халифа Йазида I (683), нападения византийцев на Германикею участились, и мусульмане вынуждены были оставить город. Логика подсказывает, что, коль скоро мусульмане уходили сами, а не были изгнаны и не капитулировали, они вполне могли успеть разрушить крепость, чтобы не дарить византийцам важный опорный пункт. Некоторое время Германикея вновь простояла в полуразрушенном состоянии. При этом находилась она, по-видимому, под властью Византии. Так продолжалось до 75 г. х. (2 мая 694 — 20 апреля 695 г.), когда византийцы двинулись со стороны Германикеи в так называемые «Долины», или местность между Германикеей и Антиохней, которую восточные авторы именуют ал-'Амк или ал-А'мак. Византийское войско, однако, было разгромлено, после чего Германикея, судя по всему, вновь перешла к арабам. Ал-'Аббас Ибн ал-Валид Ибн 'Абд ал-Малик отстроил и укрепил город, переселил в него людей, воздвиг соборную мечеть и обязал гарнизон Киннасрина каждый год посылать туда отряд [149, с. 188–189]. К сожалению, ал-Балазури, которому мы обязаны этими сведениями, не сообщает даты. Между тем логично предполагать, что произошло это до воцарения 'Умара II, ибо в процитированном выше фрагменте халиф говорит о стоящих в Германикее и верных мусульманам войсках. При этом ал-'Аббас впервые упоминается у мусульманских историков в 88 г. х. (12 декабря 706 — 30 ноября 707 г.), когда вместе с известным полководцем Масламой Ибн 'Абд ал-Маликом совершает поход против византийцев [314, т. 1, с. 305; 127, с. 350; 44, сер. 2, с. 1191; 96, с. 3; 248, т. 4, с. 246]. Если считать эту дату началом активной деятельности ал-'Аббаса в пограничной зоне, то сведения ал-Балазури относятся к периоду 707–720 гг.

Из текста ал-Балазури следует, что гарнизон Германикеи был поставлен туда ал-'Аббасом, который переселил в город людей. Представляется вполне вероятным, что среди этих людей были и славяне. Конкретных сведений, правда, источники не дают, и поэтому можно лишь строить предположения (то же справедливо и для Ра'бана и Дулука). Возможных версий, думается, две: арабы могли или перевести в недавно отстроенную крепость славян из других поселений, или направить туда новых славянских пленников или перебежчиков. Последняя возможность обусловлена тем, что в конце VII — начале VIII в. славянские колонии в византийской Малой Азии сохранялись. Мы оставили рассмотрение их истории на том этапе, когда Юстиниан II, разъяренный изменой Небула и большей части славян, приказал казнить оставшихся переселенцев[145]. Большинство исследователей полагают, что Феофан ошибается, и страшной резни, в которой якобы погибла славянская колония в Опсикионе, не было[146]. Славяне тем самым продолжали оставаться в Малой Азии и, более того, некоторые из них по-прежнему служили в византийской армии. В 715 г. войска Масламы Ибн 'Абд ал-Малика взяли во время похода на Византию «крепость славян» (Хисн ас-сакалиба)[147]. Это — первое имеющееся у нас упоминание о Хисн ас-сакалиба в источниках, и думается, что в начале VIII в. это название еще не было лишенным реального смысла пережитком, иными словами, что славяне составляли гарнизон крепости. Славян, следовательно, направили служить на границу с арабскими землями[148]; в силу того, что на это время нам не известно ни о каких переселениях славян в Малую Азию, остается предполагать, что гарнизон крепости составляли выходцы из прежней вифинской колонии. В начале VIII в., таким образом, славяне не только не исчезли из Малой Азии, но и были переселены на восток, ближе к арабским границам. Арабы, часто предпринимавшие походы в глубь византийской территории, должны были постоянно сталкиваться со славянами, что и случилось в 715 г., когда войска Масламы Ибн 'Абд ал-Малика взяли Хисн ас-сакалиба. Отсюда, славяне Германикеи, Ра'бана и Дулука могли оказаться не только воинами Небула, но и новыми пленниками или перебежчиками.

Судьбу славян, поселенных в Германикее и Дулуке, можно, кажется, проследить и далее. Из истории Феофана мы знаем, что в 6237 г. от см. (1 сентября 745 — 31 августа 746 г.) византийский император Константин V Копроним (741–775), воспользовавшись внутренним кризисом Омейядского халифата, предпринял поход на юг и взял Германикею и Дулук; обе крепости были сданы ему без боя. Император позволил воинам из гарнизонов крепостей уйти к арабам, но без оружия. Отпустили, правда, не всех: сирийские монофизиты были задержаны и переселены во Фракию [196, с. 112]. Сообщение Феофана в отношении Германикеи подтверждает ал-Балазури, по словам которого воины с семьями ушли в Месопотамию и земли киннасринского джунда. Сама же Германикея была разрушена [149, с. 189]. Славяне, таким образом, ушли, очевидно, на земли, остававшиеся под властью арабов. Где именно они были расселены, сказать, в силу отсутствия материала, невозможно.

Вместе с тем, приблизительно в то же время мы находим в источниках некоторые новые данные о расселении славян на землях Халифата. Ал-Балазури сообщает, что халиф Марван II (745–750) расселил славян в приграничных районах [149, с. 150], а также построил город ал-Хусус и обнес его стенами с воротами и рвом [149, с. 165]. От того же автора мы немного спустя узнаем, что гарнизон ал-Хусуса состоял из персов, христиан-набатейцев и славян; всех их поселил там халиф Марван [149, с 166]. Ал-Балазури помещает ал-Хусус к востоку от реки Джейхан (Пирамос). Такие сведения исключают предлагаемую А. Я. Гаркави аналогию с ал-Хусусом близ Куфы [7, с. 37, прим. 7], известным нам по другим источникам [282, т. 2, с. 375]; намного более вероятным кажется предположение Т. Левицкого, что речь идет о древнем Иссосе [525, с. 478; 228, т. 1, с. 230]. Относительно того, каким образом славяне попали в ал-Хусус, в исторической литературе нет единого мнения. Гаркави затруднялся сказать, откуда появились в ал-Хусусе славяне, и не считал вероятной идею о том, что речь идет о пленниках, приведенных Марваном из его похода на Хазарию в 737 г. [7, с. 40][149]. Левицкий первоначально не отбрасывал эту возможность [525, с. 481], но затем признал, что мы имеем дело скорее со славянами, ранее расселенными в Малой Азии [228, т. 1, с. 230]. Мне тоже кажется более вероятным, что речь идет о славянах, живших в Малой Азии; никак нельзя исключать, что перед нами славянские воины из Германикеи. Покинув свой город, они, естественно, ожидали новых мест для поселения, и халиф вполне мог направить их в другие места на границе или выделить им вновь отстроенную крепость.

Таким образом, в период правления Омейядов славяне, перешедшие в разные годы на сторону арабов, были расселены в основном в приграничных городах и крепостях. Есть прямые указания на их присутствие в Селевкоболосе, Антиохии, Киросе, Германикее, Ра'бане и Дулуке. Мы также видели, что Мухаммад Ибн Марван должен был привести славян в Месопотамию, халиф 'Умар II говорил не только о Германикее, Ра'бане и Дулуке, но и о других «подобных им» крепостях, а Марван II поселил славян на границе. Есть, следовательно, основания полагать, что славяне в тот период жили и в других крепостях на сирийских и месопотамских границах. Роль славян заключалась, естественно, в охране границ и в участии в набегах на византийские земли. Как воины-поселенцы славяне составляли постоянное войско, всегда готовое отправиться в поход. В этом отношении интересен следующий вопрос: участвовали ли славяне в каких-либо иных боевых действиях кроме столкновений с византийцами на границе?

Ответить на этот вопрос нелегко. Там, где восточные авторы упоминают о составе мусульманских армий, они обычно пользуются общими категориями, например, ахл аш-Шам (сирийцы), ахл ал-Джазира (месопотамцы), ахл Кинпасрин (киннасринцы) и т. д. Славянские поселенцы могли входить в число людей, именуемых ахл аш-Шам или ахл ал-Джазира, но можем ли мы в каждом таком случае говорить об их присутствии? Такие утверждения были бы, разумеется, бездоказательными. Вместе с тем, у нас есть и один фрагмент, в котором говорится о славянах. Он принадлежит перу ат-Табари и относится к событиям 127 г. х. (13 октября 744 — 2 октября 745 г.), то есть ко времени, когда только что провозглашенный халифом Марван II вел борьбу за престол[150]. Главным противником Марвана стал тогда Сулайман Ибн Хишам. Потерпев поражение при 'Айн Джарре, Сулайман бежал в Дамаск и вскоре, вместе с низложенным халифом Ибрахимом (744–745), признал власть Марвана. Когда Марван покинул Дамаск, направляясь с войсками к ар-Ракке, Сулайман испросил у него позволения остаться в ар-Русафе. После ухода войск Марвана вокруг Сулаймана стали собираться его бывшие сторонники, призвавшие его вновь взяться за оружие. Сулайман объявил Марвана низложенным и двинулся с войсками к Киннасрину. Там, около селения Хусаф, произошло решающее сражение. Первыми в бой вступили передовые отряды, каждый из которых насчитывал около семи тысяч человек. Авангардом войск Марвана командовал 'Иса Ибн Муслим, их противниками — ас-Саксаки. Во время битвы командиры сошлись в единоборстве. Ас-Саксаки победил 'Ису и взял его в плен. Затем, повествует далее ат-Табари, ас-Саксаки вступил в бой с одним из всадников Антиохии, вождем славян (ка'ид ас-сакалиба) по имени С.л.сак[151], и пленил его тоже.

Успех авангарда, однако, не помог Сулайману. Его войско было разбито, а сам он вновь бежал [44, сер. 2, с. 1908–1912; см. также: 127, с. 405, 96, с. 155–156; 248, т. 5, с. 10–12; 196, с. 112; 33, с. 365]. Для настоящего исследования, однако, первостепенное значение имеет упоминание о славянах и их вожде. О них можно сделать несколько замечаний. Прежде всего. Сл.сак именуется вождем славян. Крайне маловероятно, чтобы он один из всех славян-переселенцев участвовал в сражении — в этом случае он оказался бы генералом без армии. Отсюда мы вправе предполагать, что в битве при Хусафе на стороне Марвана сражался целый славянский отряд. Сколь велик он был? С.п. сак был одним из командиров авангарда; думается, именно поэтому ас-Саксаки стремился сразиться с ним. Вместе с тем, славяне составляли лишь часть авангарда, причем меньшую, ибо всем отрядом, насчитывавшим около семи тысяч бойцов, командовал мусульманский военачальник. Отсюда славян, скорее всего, было от двух до трех тысяч человек. Далее. Сл.сак именуется одним из антиохийских всадников. В Антиохии, как мы видели, славянская община существовала с конца VII в., когда арабы поселили в этом городе перебежчиков, пришедших к ним с Небулом. Представляется вполне вероятным, что Сл.сак был одним из потомков тех славян; то же самое, кажется, можно сказать и о его соратниках или их части. Наконец, примечателен тот факт, что Сл.сак называется всадником. Славяне обычно ходили в бон пешими, и появление среди них конников указывает на усвоение ими боевых приемов мусульман. Мне кажется вполне вероятным, что антиохийские славяне за полвека службы арабам испытали на себе явное их влияние, в частности, в области военного искусства.

Особое внимание привлекает к себе имя славянского вождя. Имя С.л.сак я более нигде не обнаружил в источниках, причем на арабские или персидские имена оно совершенно не похоже. Невозможность объяснить это имя на основе арабского языка с неизбежностью наводит на мысль о том, что оно — славянское. К сожалению, о Сл.саке упоминает только ат-Табари. и мы имеем лишь один вариант написания имени, причем лишенный огласовок. Поэтому мы можем лишь строить гипотезы, представляя себе наиболее приемлемую графическую конъектуру[152]. Вместе с тем, важен уже сам факт того, что вождь славян носил славянское имя. Славяне Антиохии, следовательно, в середине VIII в. все еще не растворились в общей массе жителей Халифата и сохраняли свою культуру, свидетельство чему — обычай давать детям славянские имена.

С участием славян в междоусобных войнах в Халифате связано и следующее имеющееся у нас упоминание о них. Под 6246 г. от с. м. (I сентября 754 — 31 августа 755 г.) Феофан рассказывает о борьбе Абу Джа'фара, будущего халифа ал-Мансура (754–775), и Абу Муслима против 'Абдуллаха Ибн 'Али, провозгласившего себя халифом после смерти Абу-л-'Аббаса ас-Саффаха (754). Сирийцы, сообщает Феофан, приняли сторону 'Абдуллаха и сражались за него; персы, наоборот, выступили против. В решающем сражении при Нисибине войска 'Абдуллаха были разгромлены и понесли большие потери. Большинство воинов 'Абдуллаха составляли славяне и антиохийцы [196, с 117].

Рассказ о сражении между войсками Абу Муслима и 'Абдуллаха Ибн 'Али можно найти у многих авторов [314, с. 441; 127, с. 439; 44, сер. 2, с. 95–98; 96, с 218 и далее; 291, т. 2, с 234; 75, с. 65; 277, т. 3, с. 181–182], но никто, кроме Феофана, не упоминает о славянах. Между тем, у нас все-таки есть некоторые данные о национальном составе войска 'Абдуллаха. Прежде всего, вспомним, что 'Абдуллах Ибн 'Али был наместником Сирии[153], из чего следует, что в его войске были сирийцы; отсюда, замечание Феофана справедливо, по крайней мере, насчет антиохийцев. Далее, в июне 754 г., в момент смерти Абу-л-'Аббаса ас-Саффаха, 'Абдуллах во главе войска направлялся в поход против Византии. В его войске были воины из Хорасана, Сирии, Месопотамии и Мосула[154]. По единодушному мнению мусульманских историков, известие о смерти Абу-л-'Аббаса застало 'Абдуллаха в Дулуке [127, с. 437; 44, сер. 2, с. 91; 248, т. 5, с 102; 244, с. 57; 277, т. 3, с. 180]. За несколько лет до этих событий, как мы помним, Дулук был взят византийцами, а гарнизон покинул его. Следовательно, полагать, что славяне Феофана — бойцы гарнизона Дулука, было бы неверно. В то же время нельзя не отметить, что 'Абдуллах проходил с войском через приграничные крепости Сирии, то есть через районы, где были расселены славяне. Далее, после провозглашения 'Абдуллаха халифом национальный состав его войска начал меняться. По сообщению ат-Табари, 'Абдуллах не доверял хорасанцам (зная, очевидно, какой популярностью пользовался среди них его нынешний противник Абу Муслим) и не верил в их искренность. Семнадцать тысяч хорасанцев были казнены [44, сер. 2, с. 94; см. также: 248, т. 5, с. 103; 264, т. 10, с. 62]. На достоверности этой цифры, разумеется, невозможно настаивать; в то же время репрессии над хорасанцами не могли не оттолкнуть их от союза с 'Абдуллахом[155]. В итоге костяк войска 'Абдуллаха стали составлять сирийцы. Среди них, очевидно, были и славяне, которые, как представляется, собрались к 'Абдуллаху частью из приграничных крепостей, частью — из Антиохии, где, как мы видели, еще существовала к тому времени славянская община.

В 'аббасидское время сведений о славянских переселенцах становится гораздо меньше. Собственно говоря, за целое столетие, прошедшее после сражения при Нисибине, переселенцы появляются в арабских источниках лишь однажды. Абу Джа'фар ал-Мансур, пришедший к власти после победы над 'Абдуллахом Ибн 'Али, переселил в отстроенную Мопсуэстию (ал-Массиса) воинов, ранее составлявших гарнизон ал-Хусуса — персов, славян и набатейцев[156]. Согласно тому же ал-Балазури, как отмечалось выше, в ал-Хусусе славяне были поселены омейядским халифом Марваном II; теперь же их переводили на новые места[157]. В Мопсуэстии славяне составляли лишь часть гарнизона. Уже в ал-Хусусе гарнизон состоял из персов, славян и набатейцев; в Мопсуэстии же первоначально поселили тысячу мусульманских воинов и только затем бойцов гарнизона ал-Хусуса [149, с. 166; 248, т. 5, с. 126]. Ал-Йа'куби сообщает также, что к ним прибавились затем выпущенные на свободу узники тюрем [127, с. 466].

Насколько оправдано молчание средневековых авторов? Безусловно, отрицать сам факт присутствия славян в землях Халифата, особенно на границе, вряд ли правомерно. В то же время найти крупные поселения славян становилось все сложнее. Связано это с несколькими причинами. Прежде всего, численность славянских поселенцев в 50-е гг. VIII в., скорее всего, уменьшилась. Многие славяне погибли, сражаясь на стороне 'Абдуллаха Ибн 'Али против Абу Муслима, а возможно, и на стороне Марвана II против 'Аббасидов. Мы совершенно не слышим о новых случаях перехода славян на сторону арабов. В то же время приграничные крепости начинают заполняться новыми людьми. Для того чтобы понять, какие изменения происходили в то время, следует вновь обратиться к труду ал-Балазури. В 141 г. х. (14 мая 758 — 3 мая 759 г.) или 142 г. х. (4 мая 759 — 21 апреля 760 г.), то есть почти одновременно с Мопсуэстией, строится новый форпост, еще более выдвинутый вперед, — Адана; гарнизон крепости составляют хорасанцы и сирийцы [149, с. 168]. В 171 г. х. (22 июня 787 — 10 июня 788 г.) отстраивается Тарсус; на первых порах его защищает трехтысячный хорасанский отряд [149, с. 169][158]. В 180 г. х. (16 марта 796 — 4 марта 797 г.) по приказу Харуна ар-Рашида (786–809) отстраивается Анабарза (арабский 'Айн Зарба); ее гарнизон сформирован из хорасанцев [149, с. 171]. Подобную ситуацию видим мы и на границах Месопотамии: гарнизон отстроенной в 140 г. х. (25 мая 757 — 13 мая 758 г.) Мелитены (Малатья) состоял из четырех тысяч месопотамцев, бывших в войске ал-Мансура [149,с. 187; 248, т. 5, с. 126], гарнизон отстроенной в 169 г. х. (14 июля 785 — 2 июля 786 г.) Адаты (ал-Хадас) — из сирийцев, месопотамцев и хорасанцев [149, с. 190]. Можно заключить, что в 'аббасидскую эпоху в приграничные гарнизоны все чаще направляли уроженцев востока исламского мира, бывших опорой новой правящей династии[159]. Славяне, разумеется, не могли сравниться с ними числом и потому все больше растворялись в массе новых поселенцев.

И тем не менее утверждать, что славянский элемент полностью исчез из районов византийско-арабского пограничья, было бы неправомерно. Славянские колонии в Византии сохранялись. Более того, в середине VIII в. произошло новое крупное переселение славян в Малую Азию. Под 6254 г. от см. (1 сентября 762 — 31 августа 763 г.) Феофан записывает, что после вступления на престол болгарского хана Телеца (761?–763) многие славяне, не желавшие подчиняться ему, бежали в Византию, где их принял Константин Копроним. Император расселил их в Вифинии, на реке Артана (ныне Шиле) [196, с. 122]. Эти сведения подтверждает и Никифор, который, кроме того, указывает и численность переселившихся славян — двести восемь тысяч человек [181, с. 149]. Эта огромная цифра кажется спорной и вызывает разногласия среди ученых[160], однако нельзя не признать, что славян было довольно много. Интересен тот факт, что славян поселили в Вифинии. Весьма правдоподобную его интерпретацию дает Г. Г. Литаврин, согласно которому в Вифинии к тому времени еще оставались поселения не истребленных Юстинианом II славян, а новые поселенцы «прибывали не на пепелища бывших владельцев, подвергшихся массовой казни, а к своим уже прочно обосновавшимся соплеменникам, надеясь на их поддержку на первых порах» [368, с 44]. Славянская колония в Вифинии, видимо, продолжала существовать. Ф. Малингудис провел любопытный анализ жития св. Иоанникия, происходившего из деревни Марикато в Вифинии. Имя отца Иоанникия — в греческом написании Мюрицикий — Малингудис возводит к славянскому Мирчо [536, с. 228][161]. Еще более интересны сведения «Продолжателя Феофана», где о Фоме Славянине сообщается, что он «происходил от незнатных и бедных родителей, к тому же славян, которые нередко разветвляются на востоке» [20, с. 26][162]. Идея о славянском происхождении Фомы общепринята в литературе[163], но из его биографии можно почерпнуть и некоторые другие ценные сведения. Прежде всего, славяне «часто разветвляются на востоке»[164]. Довольно интересную трактовку этого фрагмента дал Ф. И. Успенский, согласно которому наряду с официальными переселениями (рассмотренными выше) шли и малые, стихийные миграции славян в Малую Азию [393, с. 315–316]. Несмотря на возражения некоторых специалистов[165], мнение Успенского представляется вполне обоснованным. Если тысячи славян после воцарения Телеца добровольно покинули свои земли и поселились в Византии, подобные миграции могли — пусть в меньшем масштабе — проходить и до, и после этого события. Отсюда есть основания полагать, что славянские общины Малой Азии часто пополнялись новыми переселенцами.

Другое замечание касается мест расселения славян. Сопоставление сведений «Продолжателя Феофана» с данными других источников показывает, что Фома происходил из славянской семьи, жившей в местности близ озера Газуру (фема Армениакон) [423, с. 11; 519, с. 284; 449, с. 257]. Славяне, таким образом, селились не только в Вифинии, но и в других районах Византийской империи — естественно, и на границе с Арабским халифатом. В трактате ал-Фазари (VIII — начало IX в.) мы находим высказывание имама ал-Авза'и (707–774) относительно того, как следует поступать с пленными греками и славянами [316, с. 148][166]. Сам факт, что такой вопрос был задан, свидетельствует о том, что во второй половине VIII в. (то есть тогда, когда в Византию переселились славяне из Болгарии) славяне вместе с византийцами попадали в плен к мусульманам. Ответ ал-Авза'и совершенно не случайно появился в книге ал-Фазари, который много лет прожил в Мопсуэстии и сам воевал с византийцами. Кроме того, в вопросе речь идет не только о взрослых славянах, но и о детях. Отсюда славяне, о которых говорит человек, спрашивавший совета у ал-Авза'и, — население славянских колоний, на которые совершали набеги мусульмане. Не каждый раз войска халифа достигали Вифинии, и кажется вполне вероятным, что поселения славян располагались и восточнее, ближе к границам Халифата.

С выходцами из таких колоний мы имеем дело и в последнем известном нам эпизоде с участием славянских поселенцев в Халифате. В 263 г. х. (24 сентября 876 — 12 сентября 877 г.), по сообщениям ат-Табари и Ибн ал-Асира (1160–1234), славяне, составлявшие гарнизон крепости Лулу, сдали ее византийцам [44, сер. 3,с. 1915; 248, т. 6, с. 272; см. также: 185, т. 121, с. 109][167].

Попробуем воссоздать исторический контекст данного события. Крепость Лулу находилась в горном проходе «Киликийские ворота» (Дарб ас-Салама арабских источников), между Потентосом и Гераклеей. По единодушному мнению средневековых авторов, мусульмане взяли Лулу во время похода халифа ал-Ма'муна (813–833) на Византию в 217 г. х. (7 февраля 832 — 26 января 833 г.) [127, с. 570; 96, с. 375; 248, т. 5, с. 398; 49, с. 244]. Средневековые авторы не упоминают здесь о славянах, но названная дата представляет собой важный рубеж — с того времени до сдачи крепость находилась в руках мусульман. Весьма интересные события развернулись вокруг Лулу в 859–861 гг. Когда мусульмане двинулись в очередной поход на византийские владения, защитники Лулу сначала удержали своего предводителя от участия в нем, а затем отправили посольство к императору Михаилу III (842–867), заявляя, что желают перейти к нему на службу и принять христианство. В доказательство серьезности намерений жителей Лулу их посланцы привезли с собой двух пленных арабов. Император поверил посланцам Лулу. Посол халифа ал-Мутаваккила (847–861) провел в Константинополе четыре месяца, напрасно ожидая аудиенции: император не спешил принимать его, ожидая, чем закончатся переговоры с Лулу. Одновременно посол императора находился в крепости, где вел переговоры с ее защитниками. Михаил III обещал по тысяче динаров каждому защитнику за сдачу крепости. Но события приняли неожиданный оборот: защитники Лулу захватили византийского посла в плен и выдали его мусульманам[168].

Такова предыстория интересующего нас события. Можно ли на основании имеющихся материалов воссоздать хотя бы некоторые детали истории славян в Лулу? Дж. Б. Бери исходил из того, что защитники Лулу, которые вели переговоры с Михаилом III, — славяне [423, с. 279–280]. Для такого предположения есть некоторые основания. Прежде всего, защитники Лулу заявили императору, что желают принять христианство, и послали ему двух пленных мусульман. Такие действия кажутся более естественными для немусульман: мусульмане вряд пи стали бы выдавать своих единоверцев византийцам и отказываться от ислама, так как за это им грозила бы смертная казнь. В то же время сравнительный анализ событий 859–861 и 876/77 гг. показывает, что они развивались фактически по одному и тому же сценарию. Неизвестно, что конкретно побудило защитников Лулу снарядить посольство к Михаилу III, но, по сообщению ат-Табари и Ибн ал-Асира, они взяли под стражу византийского посла тогда, когда получили причитавшееся им жалование и добились удовлетворения своих требований. Логично предположить, что недовольство бойцов гарнизона вызывала именно невыплата жалования: едва эта проблема была снята, они вернулись к союзу с мусульманами. Сходная ситуация наблюдалась и в 876/77 г. Наместник Тарсуса, тюрок Урхуз Ибн Йулуг, долгое время не посылал в подчинявшуюся ему крепость Лулу никаких денег. Славяне направили тогда в Тарсус письмо, бывшее, по сути, ультиматумом: или им выплачивают жалование, или они сдают крепость византийцам. Напуганные жители Тарсуса сами собрали пятнадцать тысяч динаров. Доставить их в Лулу взялся все тот же Урхуз, но он просто присвоил себе деньги, а славяне, не получив жалования, сдали город императору Василию I Македонянину (867–886). Использовался, тем самым, один и тот же прием: защитники крепости требовали от мусульман выплаты жалования и угрожали в противном случае перейти на сторону врага. Мне кажется вполне логичным полагать, что применяли этот прием одни и те же люди, т. е. славяне.

Итак, можно считать, что славяне служили в Лулу уже в 859–860 гг. Откуда они там появились? Стремясь ответить на этот вопрос, мы встаем перед следующей альтернативой: либо славяне сдали Лулу войскам ал-Ма'муна и остались в крепости после капитуляции, а их потомки впоследствии принимали участие в событиях 859–861 и 876/77 гг., либо гарнизон Лулу первоначально состоял из византийцев, а мусульмане, взяв крепость, поселили там славян — еще остававшихся потомков переселенцев прежних времен или новых перебежчиков и пленников. За неимением в источниках сведений на этот счет дать ответ на этот вопрос весьма сложно. В источниках мы встречаем указание на то, что 'Уджайф Ибн 'Анбаса, полководец ал-Ма'муна, взявший Лулу, поселил потом в крепости мусульман [127, с. 571; 96, с. 375], но трактовать это известие можно по-разному. Мусульмане могли как полностью обновить гарнизон, так и направить туда свежий контингент, который, с одной стороны, усилил бы защиту крепости, а с другой — смог бы в случае необходимости пресечь любые попытки прежних защитников завязать контакты с византийцами. Второе предположение кажется более правдоподобным, ибо защитники крепости, капитулируя, вероятнее всего, выговорили себе право остаться на прежнем месте, и ни о каком их истреблении в источниках не сообщается. В то же время в 859–861 и 876/77 гг. славяне Лулу кажутся, скорее, людьми, сравнительно недавно поступившими на службу к халифу: ислам еще не укоренился среди них, к мусульманам их привязывает только жалование, перейти на сторону византийцев они готовы в любой момент. Все эти соображения делают наиболее вероятной следующую картину событий: взяв Лулу в 832–833 гг., мусульмане приняли к себе на службу воинов стоявшего там славянского гарнизона, но добавили к ним некоторое число своих бойцов. Славяне (а впоследствии их потомки) пользовались, однако, большим влиянием, чем новые защитники крепости, и в конце концов начали проводить самостоятельную политику, балансируя между Халифатом и Византией. И все же, только обнаружив новые источники, можно окончательно решить данную проблему.

После эпизода со сдачей Лулу у нас нет более никаких сведений о славянских поселенцах в Арабском халифате. Дальнейшую судьбу славян определяли, вероятно, два основных фактора. Прежде всего, с течением времени славяне постепенно ассимилировались в мусульманской среде, усваивали ислам, арабский язык, местные обычаи и т. д. В то же время никак нельзя отрицать, что славянские общины на землях Халифата пополнялись перебежчиками из византийских войск или владений. Славянские поселения в византийской Малой Азии продолжали существовать. В 949 г., по сообщению Константина Багрянородного, двести двадцать бойцов-слависиан (славян) из фемы Опсикион приняли участие в походе на Крит [185, т. 112, с. 1235][169]. Община, по-видимому, существовала и далее [428, с. 80–81]. В начале XII в. к северу от Никеи находилось поселение Сагудаи [2, с. 402], которое, очевидно, связано с сагудатами, славянским племенем, жившим в окрестностях Салоник [562, с. 97; 447, с. 155]. Х. Диттен обнаружил в Вифинии топоним Гиалоба, который он связывает со славянским ялов (бесплодный) [447, с. 155]. Переселения в Малую Азию не прекращались. Ал-Мас'уди сообщает в «Китаб ат-Танбих ва-л-Ишраф», что в то время, когда он писал эту книгу, т. е. в 956/57 г., в византийские крепости восточной Анатолии направлялись русы, вместе с которыми могли быть и славяне [135, с. 141]. По сообщению армянского историка Аристакэса Ластивертци, писавшего между 1072 и 1087 г., византийский император Василий II Болгаробойца (976–1025), сокрушив Болгарское царство, направил плененных им болгар на восток [18, с. 57][170]. Представляется вполне вероятным, что именно с этими переселенцами связан расположенный неподалеку от Эфеса город Булгарион, упоминаемый в источниках XI в.[171] В 1122 г. император Иоанн II Комнин (1118–1143) совершил поход на сербов и поселил своих пленников в окрестностях Никомедни [364, с. 9].

Известны случаи, когда славяне (не обязательно переселенцы) составляли вспомогательные контингенты византийских войск, сражавшихся против арабов. Когда в 837 г. император Феофил (829–842) выступил в поход на Сосопетру, в его войске были отряды болгар, хазар и славян [135, с. 191; см. также: 127, с. 580; 44, сер. 3, с. 1235; 96, с. 389; 248, т. 6, с. 39; 49, с. 254; 20, с. 114; 185, т. 109, с. 695, 859, 1071, т. 121, с. 1014]. Приблизительно в то же время на стороне византийцев сражался против мусульман военачальник Андрей, именуемый у «Продолжателя Феофана» скифом [20, с. 120], что, возможно, следует интерпретировать как «славянин»[172]. В 954 г. хамданидский эмир СаЙф ад-Даула (945–967) разгромил большую византийскую армию, в которой были вспомогательные отряды, состоявшие, по одним сведениям, из русов, славян и армян [236, с. 143–145], по другим — из русов и болгар [248, т. 7, с. 250], а по третьим — из армян, русов, славян, болгар и хазар [190, с. 80]. Двумя столетиями позже, в 1154 г., сербский жупан обещал Византии прислать на помощь пятьсот бойцов, если в Малой Азии вспыхнут военные действия [364, с. 7]. Славяне, таким образом, продолжали жить в Малой Азии и воевать на стороне византийцев против арабов; нельзя исключать, что некоторые из них, как прежде, переходили на сторону мусульман.

Приведенные выше сведения имеют значение и еще в одном аспекте. Воюя с арабами на стороне византийцев, славяне попадали в плен и, подобно другим пленникам, обращались в рабство. О таких пленниках говорил, как было показано выше, уже имам ал-Авза'и. Сайф ад-Даула в рассмотренном выше примере взял в сражении немало пленных. Сообщается, что пленные были перебиты [236, с. 143–145], однако маловероятно, чтобы Сайф ад-Даула после триумфа устроил вдруг кровавую резню, истребив людей, продажа которых в рабство принесла бы ему немалые деньги. Войны с Византией были, следовательно, одним из каналов, по которому на Ближний Восток поступали новые славянские (сакалиба) рабы. Важность этого канала будет проанализирована ниже (см.: часть III, гл. 1).

* * *

Подведем итоги. Славянские переселенцы в Малой Азии появляются уже к середине VII в.; тогда же мы видим славян на службе у мусульман. Во второй половине VII — начале VIII в. многие славяне переходят на службу к мусульманам и расселяются в приграничных крепостях. Существование их общин можно проследить по источникам до середины VIII в. В этот период славяне занимаются в основном обороной границы, но эпизодически выставляют халифам вспомогательные отряды и для других целей. В середине VIII в., однако, происходят важные изменения. С одной стороны, в результате войн славянские переселенцы в Халифате несут большие потери (некоторые из них погибли, защищая от византийцев Германикею, многие полегли на поле брани, сражаясь против Сулаймана Ибн Хишама и Абу Муслима), с другой — пограничные крепости заселяются выходцами из восточных областей Халифата, прежде всего, хорасанцами, главной опорой 'Аббасидов. В результате после утверждения 'Аббасидов следы славянских общин в пограничных районах совершенно теряются. Тем не менее славянские общины в исламском мире пополняются иногда новыми поселенцами. Пример тому дает, видимо, история славян Лулу; подобные случаи могли иметь место и позднее.

Упоминания о славянских переселенцах в Арабском халифате весьма редки и в основном представляют собой констатацию факта их участия в каких-либо событиях. Делать выводы о культуре и духовном мире славянских поселенцев по таким скудным данным сложно. В то же время изученные материалы наводят на следующие размышления. Славяне довольно долго сохраняли собственные имена; пример тому — имя С.л.сак, которое, как отмечалось выше, представляет собой, скорее всего, искаженное арабской графикой славянское имя и, во всяком случае, не является ни арабским, ни персидским. Нескоро, насколько можно судить, укоренялся в среде славян и ислам: халиф 'Умар II не упоминает славян в числе «принявших ислам» и приравнивает их к тем, чьи сердца следует привлечь к мусульманству; славяне Лулу, будучи на службе халифа, спокойно заявляют о готовности принять христианство. Безусловно, на каком-то этапе ислам все-таки возобладал среди славян, и этот процесс шел рука об руку с процессом ассимиляции, однако некоторое время поселенцы все-таки сохраняли свою этническую и культурную самобытность. Интересен также тот факт, что во многих из рассмотренных нами случаев славяне не следуют без оглядки за византийцами или мусульманами, а наоборот, лавируют между ними, проводя самостоятельную политику и присоединяясь к тому, кто обещает лучшие условия союза. В 664–665 и 688–689 гг. славяне перешли от византийцев к мусульманам, в 876–877 гг. — от мусульман к византийцам. Полагаю, что славяне не отождествляли себя ни с одной из воюющих сторон и действовали сообразно с собственными интересами. Это тоже указывает на некоторые черты самосознания переселенцев: они считали себя особым народом, не византийцами и не мусульманами, что, в свою очередь, свидетельствует о сохранении ими в течение долгого времени своей этнической и культурной самобытности.

Часть III

Слуги-сакалиба

Глава первая 

Поставка невольников-сакалиба в исламские страны

Прежде чем приступать к изучению истории невольников-сакалиба в исламском мире, следует выяснить, откуда и какими путями они попадали в мусульманские страны. Таких путей было несколько, причем каждый из них имел собственную историю и существовал в особых условиях. От того, откуда и как доставлялись невольники, зависело, какие сакалиба прибывали в тот или иной регион — евнухи, неоскопленные рабы, наложницы, дети. Выводы настоящей главы будут, следовательно, важны и для последующего изложения.

1. Пути через Германию и Францию в мусульманскую Испанию

Изучение вопроса следует начать с работорговли в Германии раннего средневековья. Основанием для первоочередного обращения к германской истории служит то, что всякий раз, когда восточные авторы пытаются объяснить, откуда именно из Европы поступают рабы-сакалиба, последние предстают как пленники германцев. Ибрахим ар-Ракик сообщает, что франки воюют со славянами, порабощают их и продают в Андалусию; при этом славяне подвергаются оскоплению, каковую операцию выполняют купцы-иудеи, пользующиеся покровительством франков, и некоторые мусульмане (см.: часть I, гл. 2). Сведения ар-Ракика, как отмечено выше, относятся к германскому наступлению на восток. Повествуя о тех же событиях, Исхак аз-Заййат (вторая половина X в. — первая половина XI в.) пишет, что франки «воюют со славянами и берут их в полон (йухарибуиа ас-сакалиба ва йасбуна-хум)» [89, с. 259] или «воюют со славянами и обращают их в рабство (йухарибуна ас-сакалиба ва йастариккуна-хум)» [281, с. 33]. Ад-Димашки, основываясь на более ранних источниках, объясняет наличие рабов-сакалиба в мусульманском мире неудачными войнами, которые славяне вели с румами (в данном контексте — европейские христиане в целом) и тюрками (ат-турк, здесь — венгры) [70, с. 261][173]. Во времена, когда записывались эти сведения, военные столкновения германцев со славянами были обычным делом. Первое известное мне упоминание о встрече Каролингов со славянами на поле боя относится к 742 или 743 г., когда сыновья Карла Мартелла, Карломан и Пипин Короткий, разгромили у реки Лех баварского герцога Одилона и пришедших ему на помощь графа Аламаннии Титбальда, саксов, а также славян[174]. Для VIII в. источники фиксируют еще несколько столкновений франков со славянами. Ламперт и «Вайссенбургские анналы» упоминают о таких столкновениях под 766, 776 и 778 гг. [143, с. 16–17]. Между тем активность франков по отношению к славянам была пока невелика. Известны еще два случая вооруженных конфликтов франков со славянами — в 782 и 789 гг., — но в первом франки так и не дошли до славянских земель [45, с. 60, 61; 43, с. 70], а во втором поход против лютичей быстро завершился, едва лишь те признали над собой номинальный сюзеренитет франкского короля [171, т. 1, с. 17, 34, 44; 23, т. 2, с. 454; 45, с. 84—87; 43, с. 77–78].

Столь малая активность франков по отношению к славянам объясняется тем, что Каролинги в это время были заняты другими делами. В числе их главных противников были Баварское герцогство, Лангобардское королевство, Аварский каганат и саксы. Но к началу IX в. первые три из этих противников уже перестали существовать, а с сопротивлением саксов было навсегда покончено в 804 г., когда они были переселены за Рейн. Франки вышли на границы славянских земель, германский и славянский миры оказались лицом к лицу. Военные столкновения не заставили долго ждать себя: уже в 805 г. Карл, сын Карла Великого, нападает на чехов и ведет против них опустошительную войну; при этом погибает князь чехов Лех [45, с. 120]. В следующем году тот же Карл выступает в поход на другое славянское племя, сорбов, и разбивает их [45, с. 121]. Чехи и сорбы фигурируют в изданной в 807 г. хартии «Статьи о различных делах» («Capitula de causis diversis») как основные противники франков [162, т. 1, с. 136, № 49], однако захватнические устремления Каролингов направлены и против других народов: в 808 г. Карл отправляется с войском против смолян, глинян и лютичей [45, с. 125]. Впоследствии в боевые действия втягиваются все новые славянские народы. В 817 г. против франков восстают их бывшие союзники ободриты, и тогда же в Паннонии начинается выступление Людевита.

Отдельные походы VIII в., таким образом, сменяются в следующем столетии крупномасштабной экспансией. Одновременно мы видим еще два явления, которые нельзя не отметить. С одной стороны, в первой, восходящей к 846747 г. редакции своего трактата Ибн Хордадбех упоминает о невольниках-сакалиба, доставлявшихся в Машрик по Средиземному морю [134, с. 92; 228, т. 1, с. 63–64, 68–69], по всей вероятности, рахданитами (о них см. ниже), о торговых путях которых подробно говорится в другом фрагменте той же ранней редакции [134, с. 153]. Эти длинные торговые пути, разумеется, должны были к тому времени успеть сложиться, на что потребовались бы десятилетия, и потому начало торговли невольниками-сакалиба следует отнести как минимум к началу IX в. С другой стороны, именно к концу IX — началу X в. относится первое известное нам упоминание о слугах-сакалиба в мусульманской Испании (см.: часть III, гл. 2). К середине IX в. слуга-сакалиба уже регулярно появляются в источниках по Андалусии, а немного погодя мы столь же регулярно видим их и в Северной Африке. Попытки восстановления начальных этапов истории поставки невольников-сакалиба в исламский мир с неизбежностью приводят, таким образом, к хронологическому рубежу начала IX в. Объяснение этому факту заключается, видимо, в следующем: в начале IX в. войны начали давать первых пленников, и невольников-сакалиба стали отправлять на продажу в Андалусию. Ниже мы попытаемся рассмотреть, каким образом протекала эта работорговля.

Германское наступление на восток сопровождалось массовым порабощением славянского населения. Хороший пример дает нам в этом отношении Видукинд Корвейский (писал в 967 г.). По его словам, в 928–929 гг. Генрих I Птицелов (919–936) предпринял поход против славянских племен гаволян и гломачей. Овладев городом гаволян Бранибором (Бранденбург), он направился к городу гломачей Гане и после двадцатидневной осады взял его. Добыча, захваченная в городе, рассказывает далее Видукинд, была роздана воинам, а с пленниками поступили так: взрослых перебили, а юношей, девушек и подростков угнали в плен [225, с. 49]. Факт истребления взрослого населения не должен, однако, вводить в заблуждение: мы имеем и примеры иного рода. В 1003 г. Генрих II (1002–1024) осадил войска восставших против него баварских феодалов в крепости Амардела (или Мертала). Несмотря на то что мятежникам помогал Болеслав I Храбрый (992–1025), крепость вскоре сдалась. Баварских пленных Генрих отпустил на свободу, польских же велел обратить в рабство и раздать своим воинам[175].

Взятые в плен славяне продавались обычно работорговцам, следовавшим за войсками. Помимо скупки пленных у работорговцев были и другие возможности приобрести живой товар для последующей перепродажи. Не переходя границы, можно было, например, скупать крестьян у феодалов. У Титмара Мерзебургского (975–1018), например, мы читаем, что в 1009 г. маркграф Гунцелин был обвинен в том, что продал иудеям-работорговцам немало семей зависимых крестьян [201, с. 340–341]. О происхождении крестьян Титмар не упоминает, однако совершенно очевидно, что в таких случаях среди проданных в рабство было немало славян. В результате германского продвижения на восток многие славяне оказались под властью немецких феодалов; положение их немногим отличалось от положения пленников, и продавать их в рабство было возможно и даже вполне легко.

Для того чтобы приобрести невольников, работорговцы не обязательно должны были вступать в контакты с германскими феодалами или воинами. Невольников можно было купить и у самих славян. Войны между славянскими народами тоже давали немало пленных, которых затем можно было сбыть заезжим работорговцам. Славяне также имели обыкновение обращать своих пленников в рабство. Из «Жития св. Анскара» мы узнаем, что ободриты порабощали бежавших к ним от язычников христиан и, если не хотели оставить их у себя, продавали тем же язычникам или даже христианам [221, с. 72; ср.; 155, с. 35]. Весьма вероятно, что работорговля процветала и у соседних славянских народов. Описывая нравы обитателей островов Лаланд и Рюген (на последнем находился известный славянский храмовый комплекс в Арконе), Адам Бременский (ум. в 1085 г.) замечал, что они отличаются особой жестокостью — убивают пленников, которых другие продают в рабство [155, с. 245].

Помимо пленников, жителей приграничных областей и просто похищенных и уведенных в неволю людей, в рабство продавали и детей. Анскар (род. ок. 801 г., ум. в 865 г.), как мы читаем в его житии, покупал славянских и датских детей, чтобы сделать из них хороших христиан [221, с. 36, 71]. Не все, разумеется, руководствовались столь благородными целями, однако и в этой области были и спрос, и предложение. Некоторые дети попадали на рынки рабов, будучи похищенными[176], но были и такие, кого в рабство продавали собственные родители. Вениамин Тудельский (вторая половина XII в.) рассказывает, что жившие в Чехии евреи называли эту страну Ханааном из-за обычая местных жителей продавать своих детей в рабство [223, с. 65]. Насколько можно судить, особенно многочисленными были подобные случаи в голодные годы, когда родители стремились, с одной стороны, избавиться от лишних ртов в семье, а с другой — дать ребенку некоторую надежду на выживание.

Из перечисленных путей, по которым люди попадали в рабство, особую важность имел, очевидно, плен. Только бесконечные войны и набеги могли обеспечить число рабов, необходимое для широкомасштабной торговли. Поскольку пленников было много, они продавались дешево, что, несомненно, привлекало покупателей. Скупка крестьян или детей вряд ли могла обеспечить столько же «живого товара». Для феодалов крестьяне были источником дохода, и продавать их означало бы эти доходы уменьшать. В отношении детей работорговля действительно могла быть развитой, однако маловероятно, чтобы рабы-сакалиба, которых мы видим в восточных источниках, были в подавляющем большинстве угнаны в рабство детьми. Доставка рабов в Испанию предполагала долгий путь почти через половину Европы, возможно, по морю или по горным перевалам, а также, во многих случаях, предварительную операцию по оскоплению. Представим себе средневекового славянского ребенка, которому предстоит совершить такое путешествие. В пути его ждут непривычные климатические условия, естественные тяготы переходов, постоянное недоедание и, наконец, жестокость надсмотрщиков. Ибрахим Ибн Йа'куб отмечал, что славянам трудно преодолевать путь в Италию, так как они привычны к холоду и крайне плохо переносят южную жару [232, с. 337]. Если такое говорилось о взрослых, что можно сказать о детях? Естественно было бы считать, что юноши или взрослые, лучше детей переносившие тяготы пути и операцию по оскоплению, составляли, по меньшей мере, немалую часть тех рабов, которых мы видим в исламских странах.

На описываемом направлении работорговля, посредством которой славянские рабы попадали в исламский мир, велась преимущественно иудейскими купцами-рахданитами. О том, что они занимались работорговлей, говорится во многих средневековых документах. В одном еврейском документе IX в. речь идет о еврее, по-видимому, торговце, прибывшем в какой-то порт с рабами и малолетними скопцами, которые впоследствии были конфискованы портовыми властями [408, т. 1, с. 289]. Об иудеях-работорговцах говорит в середине того же столетия и Ибн Хордадбех, от которого мы узнаем, что рахданиты привозят на восток евнухов и прочих невольников, девушек и юношей [134, с. 153]. У Ибн Са'ида, ссылающегося на более ранние источники, мы читаем, что в правление андалусского эмира 'Абд ар-Рахмана И (822–852) какой-то иудей-работорговец проходил с приобретенными им в Галисии невольниками через Мериду [269, т. 1,с. 151]. Из IX в. до нас дошло и несколько официальных документов, дававших иудеям право торговать рабами во Франкском государстве, — привилегии, данные Людовиком Благочестивым (814–840) рабби Донату и Самуэлю [169, с. 309, № 30], лионцам Давиду и Иосифу [169, с. 310, № 31], сарагосцу Аврааму [169, с. 325, № 52]. Все документы содержат стандартную формулу: «разрешается покупать иноземных рабов и продавать в пределах нашего королевства», — употреблявшуюся, видимо, и в других подобных случаях. В начале X в. иудейские работорговцы упоминаются в таможенном установлении Раффельштеттена, содержание которого будет проанализировано ниже [162, т. 2, ч. 2, с. 252]. В X в. иудейские работорговцы также фигурируют как в восточных, так и в западных источниках. В начале XI в. мы видим, как они покупают крестьян у маркграфа Гунцелина, а зимой 1085 г. Юдита, мать польского короля Болеслава III Кривоустого (1102–1138), незадолго до своей смерти выкупает христианских рабов у иудейских работорговцев [171, т. 9, с. 445].

Рахданиты торговали не только невольниками. Ибн Хордадбех сообщает, что они ввозили в исламский мир также парчу, меха и мечи [134, с. 153]. Большое значение в деятельности рахданитов имела торговля тканями. В конце X в., как узнаем мы от ал-Мукаддаси, слово «рахданит» значило то же, что «торговец легкими хлопчатобумажными тканями» или «торговец бязью» [76, с. 30]. Но и торговля невольниками была для рахданитов важна, так как приносила значительные доходы. О том, какую прибыль получали работорговцы с каждого проданного мусульманам невольника, свидетельствует следующий расчет. Абу Хамид ал-Гарнати купил в Венгрии двух рабынь, одну за десять динаров, другую, девочку восьми лет, за пять. Десять динаров, по его сообщению, были обыкновенной ценой за рабыню; если же венгры совершали удачный набег, то рабыню или молодого невольника-румийца можно было приобрести всего за три динара [85, с. 30]. Рассказ Абу Хамида относится к середине XII в.; для более раннего времени данных нет, но можно предполагать, что невольники были тогда, во всяком случае, не дороже. На другом конце пути цены были совершенно иные. Ал-Истахри, рассказывая о вывозимых из Магриба товарах, свидетельствует, что за евнуха или наложницу, пусть даже без всяких полезных умений, давали тысячу динаров и более [219, с. 45]. Можно, конечно, считать это преувеличением, основанным на рассказе о щедрости какого-нибудь вельможи, не пожалевшего денег за понравившуюся наложницу. Между тем заслуживает внимания приводимый у Ибн Бассама (ум. в 1147/48 г.) отрывок из одного письма, написанного Ахмадом Ибн 'Абд ал-Мадиком Ибн Шухайдом, представителем знатного и весьма богатого андалусского рода[177]. Рассказывая о своем отце, Ахмад сообщает, что ал-Мансур, фактически правивший Андалусией в 978–1002 гг., послал его служить на восток страны. Через девять лет 'Абд ал-Малик вернулся, привезя с собой двести отборных невольников-сакалиба, цена на которых, замечает Ахмад, была в то время очень высока [251, ч. 1, с. 198]. Если цены на невольников казались очень высокими даже таким людям, как Ибн Шухайд, можно с уверенностью предположить, что на каждом привезенном в мусульманскую Испанию рабе торговцы зарабатывали немалые деньги.

Господствующее положение рахданитов в работорговле явилось следствием их общего преобладания в торговле исламского мира с Европой в раннее средневековье. Это преобладание основывалось на двух основных причинах. С одной стороны, в результате арабских завоеваний из международной торговли ушли многие греческие и сирийские купцы, бывшие дотоле главными конкурентами рахданитов. С другой — противостояние исламского мира и Европы привело, по крайней мере в VIII–XI вв., к резкому кризису торговли между европейскими странами и Востоком. У нас практически нет никаких сведений о том, что мусульманские купцы посещали Западную Европу, не говоря уже о том, что они проводили там стабильные торговые операции. Точно так же не многие европейцы отваживались направляться в исламские страны. Главной причиной тому было, видимо, отсутствие безопасности: во враждебной стране купец должен был постоянно беспокоиться за свою жизнь. Иудеи и в этом отношении были в лучшем положении: в мусульманских странах они пользовались статусом «людей договора» (ахл аз-зимма) и, следовательно, некоторой правовой защитой; в Европе, несмотря на спорадические преследования, они также могли жить и торговать. При этом иудей-купец из исламского мира, приехавший в Европу, мог рассчитывать на поддержку иудейских общин, разбросанных по различным европейским городам, и наоборот, иудеев-купцов из Европы принимали их соплеменники на Востоке. У христиан и мусульман это было развито меньше. В итоге иудейские купцы действовали в намного более выгодных условиях, чем все другие. Потому и стало возможным появление рахданитов, добившихся в IX–XI вв. преобладающих позиций в торговле Европы с исламским миром.

Занимаясь работорговлей на территории Европы, рахданиты, тем не менее, сталкивались с некоторыми проблемами. Наиболее трудная из них заключалась в позиции церкви, неизменно выступавшей против работорговли. Однако церковные иерархи выступали обыкновенно не против работорговли как явления, а против владения или покупки христианских рабов нехристианами. Раннесредневековые документы наглядно показывают, с каких позиций подходила церковь к вопросу о работорговле. В 538 г. синод в Орлеане запретил священникам выдавать христианских рабов, укрывавшихся от своих хозяев в церквах, их владельцам-иудеям и предписал выкупать их [163, т. I, с. 78]. В 541 г. другой синод, состоявшийся там же, ссылаясь, видимо, на предыдущее постановление, несколько расширил сферу действия последнего, предписав не выдавать иудеям их беглых христианских рабов не только если те укрывались в церквах, но и если просто бежали к христианам [163, т. 1, с. 94]. В 583 г. синод в Маконе постановил, что иудеи более не имеют права владеть христианскими рабами; рабы, находившиеся в услужении у иудеев к моменту выхода этого решения, подлежали выкупу [163, т. 1, с. 159]. Синод, состоявшийся в 626 или 627 г. в предместье Парижа Клиши, запретил христианам продавать своих рабов иудеям и язычникам [163, т. 1, с. 199]. Нарушившие этот запрет не допускались к причастию. Еще более решительную позицию занял Римский синод 743 г., установивший отлучение от церкви в наказание всякому христианину, продавшему раба или рабыню иудеям [163, т. 2, с. 32].

Об отношений церкви к работорговле мы узнаем не только из постановлений соборов. Немало интересных сведений содержится и в других документах, в частности, посланиях церковных иерархов. Вопроса о работорговле не раз касался папа Григорий I Великий (590–604). Решительно утверждая, что иудеи не имеют права владеть и торговать рабами-христианами (см., напр.: 168, т. 1, ч. 2, с. 464; т. 2, ч. 2, с. 22–23, 111), Григорий Великий упоминал и о невольниках-язычниках. Последние, однако, интересовали его главным образом в тех случаях, когда желали обратиться в христианство. Такие невольники, по мысли папы, должны были обрести свободу, причем здесь делалась интересная оговорка. Если пожелавший креститься раб оставался к тому времени у хозяина более трех месяцев, то есть определенно не предназначался для перепродажи, его следовало освободить. Невольники же, которых собирались перепродать (то есть, фактически, «живой товар» большой транзитной работорговли, предшественники сакалиба), подлежали выкупу христианами. Такой порядок, особо отмечал папа, был необходим для того, чтобы владельцы новообращенных рабов не считали, что несут убытки вследствие произвола [168, т. 2, ч. 2, с. 407–408].

Интересны и послания лионского епископа Агобарда, бывшего в первой половине IX в. одним из основных противников рахданитской работорговли. Позиция Агобарда, как она изложена в этих посланиях, практически не отличается от позиции его предшественников. Как и они, Агобард резко протестует против того, чтобы иудеи торговали христианскими рабами; наиболее ярко это проявляется в послании к Людовику Благочестивому от 826 или 827 г., где он подробно останавливается на работорговле [168, т. 5, с. 182–185]. В другом, на этот раз коллективном, письме, относящемся к тому же времени, Агобард и его единомышленники основываются на постановлении Маконского синода, фрагмент которого приводится дословно [168, т. 5, с. 185–199]. Внимание Агобарда сосредоточено на христианах, однако он, как ранее Григорий Великий, упоминает и о рабах-язычниках, также интересуясь ими в основном с точки зрения возможности их крещения. Основные идеи, высказываемые Агобардом, сводятся к следующему: необходимо пропагандировать христианство среди рабов и слуг [168, т. 5, с. 180–181], нельзя отказывать в крещении тем из рабов-язычников, кто того пожелает [168, т. 5, с. 165], епископы должны иметь возможность выкупать рабов у их хозяев [168, т. 5, с. 182]. При этом Агобард нигде не призывает к насильственной конфискации рабов у иудеев и прямо заявляет, что «не то утверждаем мы, что по мнению нашему сынов их (иудеев. — Д.М.) и рабов следует отнять от них силою, но что приходящим к вере от неверных не должно отказывать» [там же].

Различное отношение к рабам-христианам и язычникам особенно хорошо заметно у преемника Агобарда епископа Амулона: «…и да не служат им (иудеям. — Д.М.) христиане ни в городе, ни в деревне, — читаем мы у него, — но сами они с рабами-язычниками своими делают и добывают для себя все необходимое» [40, с. 171]. Сказанное Амулоном фактически значило, что иудеи могут беспрепятственно владеть рабами-язычниками, если у них не будет рабов-христиан.

Позиция церкви действительно представляла собой определенную препону работорговле. Между тем протесты церковных деятелей и даже постановления соборов не были в состоянии уничтожить ее как явление. Более того, они даже не имели такой цели. В основном церковь уделяла внимание рабам-христианам, весьма мало, как мы видели, интересуясь язычниками. Славянские рабы, бывшие почти поголовно язычниками, не могли особенно рассчитывать на защиту церкви. В том же случае, если проповедники пытались уговорить рабов принять христианство и обрести тем самым свободу, действовали королевские привилегии, запрещавшие обращаться к рабам с такими призывами. Каролингские монархи хорошо понимали, что занимавшиеся международной торговлей рахданиты представляют собою для них едва ли не единственный канал для связи с экономически передовым в то время Востоком, и всячески старались удержать их у себя. В «Деяниях Карла» Ноткера (род. около 840 г., ум. в 912 г.) упоминается занимавшийся, по всей видимости, международной торговлей иудей-купец при дворе Карла Великого [186, ч. 3, с. 16]. Раббн Донат и Самуэль рассказали Людовику Благочестивому, что их рабов призывают к крещению и уходу от владельцев, и королевская грамота недвусмысленно грозит санкциями тем, кто будет делать это в дальнейшем [169, с. 309]. Аналогичное положение включено и в привилегию, данную Давиду и Иосифу [169, с. 310]. О том, что Людовик Благочестивый был готов защищать рахданитов не только на словах, но и на деле, свидетельствует одно из писем Агобарда. Согласно Агобарду, посланцы Людовика Благочестивого, направленные в Лион для урегулирования конфликта между епископом и иудеями, с самого начала взяли сторону последних [168, т. 5, с. 182–183]. В другом письме Агобард жалуется, что попал в затруднение: если он будет отказывать рабам иудеев в крещении, то на него падет кара Божья, если же решится крестить их — последуют земные санкции [168, т. 5, с. 165]. Похожие привилегии существовали, видимо, и в последующие времена, ибо ар-Ракик, как мы видели, говорит, что иудеи-работорговцы пользуются покровительством франков.

Покровительствуя работорговле, Каролинги в то же время ставили на ее пути и препятствия. Им, разумеется, было известно, что поток рабов направляется в Испанию, Магриб и другие мусульманские страны. Продавать рабов мусульманам означало бы не только окончательно терять потенциальных новых христиан, но и содействовать усилению врага. Последнее было, очевидно, для Каролингов главным побудительным мотивом для введения серии ограничений на работорговлю. Ограничения предполагали, как правило, запрет на вывоз рабов с территории государства. Мы уже видели, что в жалованных купцам-рахданитам грамотах содержалось разрешение торговать рабами лишь в пределах Франкского королевства. Между тем первый такой запрет появился еще раньше, в марте 779 г., когда в Геристальский капитулярий было включено положение о том, что никто не имеет права продавать рабов за границу [162, т. 1, с. 51]. Приблизительно два года спустя аналогичный пункт появился в Мантуанском капитулярии [162, т. 1, с. 190]. Текст последнего документа, между прочим, весьма показателен. С одной стороны, невольники упоминаются наряду с оружием, и это ясно указывает, что рабы считались товаром, приобретение которого могло бы усилить врага в военном отношении. С другой стороны, речь идет о христианских и языческих невольниках, это наводит на мысль о том, что вывоз многочисленных пленников, захваченных в войнах на восточных границах Франкского государства (на тот период, очевидно, саксов), уже начался.

В середине IX в. (845–846 гг.) подобное постановление принял синод, состоявшийся в Мо (Париже). Его шестнадцатый пункт гласил:

«Купцы нашего королевства, христиане или иудеи, проходящие через столь многие поселения и города верующих и везущие невольников-язычников в войско неверных и наших жесточайших врагов, от чего жалкой смертью погибают рабы, которые, если бы их купили христиане, могли бы быть спасены, а огромное множество врагов королевства увеличивается, должны быть удержаны нашими благочестивыми князьями и принуждены продавать [невольников] в пределах владений христиан, чтобы Господь не разгневался на столь ужасную жестокость, открытое неверие и потерю душ, а силы врага не увеличивались» [163, т. 3, с. 124].

Процитированное постановление идет вполне в русле предыдущих решений. Стремление не допустить греховного деяния (отдача людей в руки мусульман) сочетается с более земной заботой о неусилении врага. Деятели церкви, таким образом, занимали те же позиции, что и светские правители.

Несмотря на то что решения, направленные против работорговли, принимались и церковными соборами, и светскими властями, на практике они были малоэффективны. Сам факт продолжения работорговли показывает, что либо не принималось никаких реальных мер для предотвращения вывоза невольников, либо работорговцы умело уходили от контроля. Не исключено, что было и то, и другое. С одной стороны, невольники представляли собой один из крайне немногих западных товаров, ценившихся на Востоке, и стремление получить за рабов золото или восточные товары вполне могло оказаться сильнее соображений, которыми руководствовались Карл Великий или собравшиеся в Париже епископы, с другой — раннесредневековые работорговцы вполне могли располагать большим арсеналом уловок, позволявших им довозить свой товар до Испании.

Каким образом невольники достигали Андалусии? Выше мы предположили, что в массе своей это были пленные, попадавшие в рабство в результате войн или набегов. Допустив это, логично заключить, что путь невольников в рабство начинался на границе между германскими и славянскими землями. Направляясь туда, работорговцы проходили, очевидно, через приграничные города — вероятно, те же, через которые западные купцы, согласно эдикту Карла Великого, держали путь в славянские земли — Бардовик, Магдебург, Эрфурт, Халльштадт, Форххайм, Бремберг, Регенсбург и Лорх (Эннс) [162, т. 1, с. 426]. В X в. в некоторых из этих городов уже торговали иудеи. Самой большой была, видимо, община в Магдебурге. Одна из хартий Отгона Великого, изданная в 965 г., ставит иудеев на первое место среди купцов города: Iudei vel ceteri ibi manentes negotiators… [166, т. 1, с.416]. Иудейские торговцы Магдебурга упоминаются впоследствии в одной хартии Оттона II (973–983), относящейся к 973 г. [166, т. 2, ч. 1, с. 38]. Магдебургские купцы, как явствует из другой хартии того же короля, изданной в 975 г., вели операции в землях не только христиан, но и язычников, под которыми, учитывая географическое положение Магдебурга, могли разуметься исключительно славяне [166, т. 2, ч. 1, с. 126]. В раннее средневековье работорговля занимала важное место в жизни Магдебурга, и Ф. Рериг не без основания говорил о ее существенном значении для города [585, с. 23].

От границы работорговцы направлялись, очевидно, в долину Рейна, где их ожидали прежде всего Кёльн, Майнц и Кобленц. Кёльн и Майнц упоминаются в той же хартии Отгона II от 975 г. как города, в которые заходят купцы, торговавшие в славянских землях [166, т. 2, ч. 1, с. 126]. Торговое значение Кёльна вырастает в X в. [585, с. 14]. В отношении Майнца мы имеем даже прямые указания на то, что этот город поддерживал торговые связи с мусульманским миром, в частности с Испанией. Кордовский мученик середины IX в., Евлогий, рассказывает в одном из своих писем, что его братья побывали в Майнце по торговым делам [69, с. 499–500]. Через столетие Майнц посетил Ибрахим Ибн Йа'куб. Даже если оставить в стороне упоминание Ибрахима о виденных им в этом городе саманидских монетах, отчеканенных в 301 г. х. (7 августа 913 — 26 июля 914 г.) и 302 г. х. (27 июля 914 — 16 июля 915 г.), ибо последние, скорее всего, попали в Майнц не из Андалусии, а с Востока, да притом, видимо, через третьи руки, никак нельзя игнорировать показание путешественника насчет того, что ему довелось увидеть там перец, имбирь, гвоздику и другие пряности из Индии [226, ч. 2, с. 409]. В Майнце уже в первой половине X в. была иудейская община: мы знаем, что в 937 г. местный епископ Фридрих хотел изгнать иудеев из города, если они не пожелают креститься [52, с. 53]. Неизвестно, осуществился этот замысел или нет, но в 1012 г. иудеи были-таки изгнаны из Майнца [171, т. 3, с. 81], хотя в 1054 г. упоминания об их присутствии в городе появились снова [426, с. 164]. Рахданиты вполне могли проходить через Майнц, где были бы приняты своими единоверцами. Наконец, есть прямое свидетельство о проходе невольников через Кобленц. Таможенное установление Кобленца, официально подтвержденное в 1104 г., содержит упоминание о рабах [100, с. 4]. Дата документа весьма поздняя, однако логика ситуации подсказывает, что можно согласиться с Ш. Верлинденом в том, что если не терминология, то хотя бы содержание документа отражает порядки намного более ранних времен [614, т. 1, с. 222]. Не исключено также, что рахданиты могли проходить и через Вормс; в одной хартии Генриха IV (1056–1106) от 1074 г. иудеи упоминаются прежде всех остальных торговцев города [215, с. 48], причем к этому году община должна была уже просуществовать некоторое время и быть довольно многочисленной, на что указывает упоминание об «Иудейских воротах» в одном документе вормсского епископа Адальберта от 1080 г. [215, с. 49].

На некоторых участках удается проследить путь работорговцев от приграничных городов до долины Рейна. В географии ал-Казвини содержатся сведения о достопримечательностях Зоста и Падерборна [226, ч. 2, с. 413 и 415 соотв.]. В анализе этих фрагментов, представленном выше (см.: часть 1, гл. 3), отмечается, что они в конечном счете восходят к рассказам андалусских путешественников, побывавших в обоих городах. Зост и Падерборн расположены совсем рядом друг с другом, и вполне вероятно, что они составляли этапы одного пути. Между тем упомянутая выше хартия Генриха IV от 1074 г. упоминаете числе городов, где с купцов собиралась пошлина, также Дортмунд и Гослар [215, с. 48]. От Гослара же Совсем недалеко до Магдебурга. Путь работорговцев, таким образом, мог проходить через Магдебург, Гослар, затем через Падерборн и Зост к Дортмунду, откуда было совсем близко до долины Рейна, прежде всего до Кёльна.

Из прирейнских городов работорговцы двигались в долину Мааса. Здесь на их пути стоял Верден — насколько можно заключить, один из крупнейших центров работорговли того времени. Верденские купцы поддерживали постоянные торговые связи с Испанией. В середине IX в. мы впервые видим верденцев отправляющимися в Испанию [171, т. 15, с. 511]. Столетием позже, в середине X в., некий верденец Эрменхард, знавший пути в Испанию, был проводником посольства Отгона Великого к кордовскому халифу 'Абд ар-Рахману III (912–961) [171, т. 4, с. 369], а Ш. Верлннден, ссылаясь на недоступную мне «Историю Вердена» Клуэ, сообщает, что в источниках сохранилось упоминание о некоем караване верденских купцов, вернувшемся из Испании [614, т, 1, с. 222]. Верденские купцы активно занимались работорговлей, причем, по сообщению кремонского епископа Лиутпранда (род. около 920 г., ум. в 972 г.), сами часто оскопляли рабов, которых затем везли в Испанию [152, с. 157].

Пройдя Верден, работорговцы устремлялись на юг. На этом отрезке маршрут их был, видимо, довольно стабилен. Согласно «Чудесам св. Бертина», верденские купцы ехали через Лангр [171, т. 15, с. 511]. По «Житию Иоанна Горцского», посольство Отгона Великого, направляясь в Кордову, также двигалось через Лангр, затем через Дижон и Лион [171, т. 4, с. 370]. На этом участке пути также можно найти следы работорговли. В Лионе жили упомянутые в грамоте Людовика Благочестивого Давид и Иосиф. Лионские торговцы, по сообщению Агобарда, сами продавали рабов в Испанию [168, т. 5, с. 185].

Из Лиона путь лежал далее на юг. Пройдя через Авиньон, работорговцы достигали Арля. Город Арль вел в описываемое время торговлю с Востоком, причем свидетельства о ней относятся уже к началу IX в. Со слов орлеанского епископа Теодульфа (ум. в 821 г.) мы знаем, что на рынках Арля можно было найти шелк, фимиам из Сабы, слоновую кость из Индии, бальзамы из Сирии, кожи из Кордовы и другие восточные товары [161, с. 500]. Иудейская община, где рахданиты могли найти прием, существовала и в Арле; ее следы видны и в IX [168, т. 5, с. 239], и в X в. [426, с. 156–158]. Купцы из Арля также не были чужды работорговле; согласно Агобарду, один из чудом вернувшихся на родину невольников был когда-то украден в Арле и продан в Испанию [168, т. 5, с. 185].

После Арля работорговцы с невольниками могли продолжать свой путь двумя дорогами. Одна из них вела к Марселю, где невольников могли посадить на корабли и отправить в Испанию по морю. Другая дорога шла в сторону Нарбонны. Следы иудейской общины можно обнаружить и в этом городе. О христианских рабах в услужении у иудеев Нарбонны говорятся уже в послании Григория Великого от 597 г. [168, т. 1, ч. 2, с. 464]. Община, видимо, существовала и позднее. Ссылаясь на иудейские предания, М. Ломбар рассказывает, что в 759 г., после отвоевания Нарбонны Пипином Коротким (751–768), город был разделен на три квартала, в одном из которых поселились иудеи. В 768 г. папа Стефан III (767–772) упомянул о нарбоннских иудеях в письме епископу этого города Ариберту [532, с. 201], а Агобард упрекал позднее епископа Нарбонны Нибридия в хорошем отношении к ним [168, т. 5, с. 199–201]. В 1063 г. папа Александр II (1061–1073) похвалил в своем письме епископа Нарбонны Вифреда за то, что тот не допустил преследования иудеев в городе [92, с. 43]. Нисба Нарбони часто встречалась у живших в средиземноморских странах иудеев [532, с. 201, прим. 1]. Нарбонна была тесно связана с побережьем, причем у нас, к счастью, сохранилось свидетельство того, что туда заходили суда восточных купцов. В «Деяниях Карла» Ноткер рассказывает, что однажды, когда Карл Великий был в порту Нарбонны, на горизонте неожиданно показались корабли. Местные жители не придали этому большого значения, посчитав, что речь идет об иудейских, африканских или британских (britannos — бретонских?) купцах. Карл же со свойственной ему прозорливостью распознал опасность и приказал готовиться к отражению нападения пиратов [186, ч. 3, с. 406]. Иудейские и североафриканские купцы посещали, таким образом, Нарбонну с торговыми целями, что считалось вполне привычным.

Из Марселя и Нарбонны невольников на кораблях переправляли в порты восточного побережья Андалусии. Среди последних следует выделить, прежде всего, Печину, расцвет которой наступил в X в. О том, что невольники привозились на кораблях в печинский порт, свидетельствует ал-Мукаддаси, согласно которому сакалиба подвергались оскоплению в каком-то городе, расположенном позади Печины и населенном иудеями, которые и проводили операцию [76, с. 242]. В этом городе исследователи признают, как правило, Лусену, население которой, как указывают источники, состояло почти исключительно из иудеев [408, т. 1, с. 308; 586, с. 141–142]. Путь, по которому следовали невольники на этом этапе, можно, таким образом, представить себе так: из Марселя или Нарбонны в Печину, затем в Лусену и уже оттуда, после оскопления, в Кордову. В X в. наряду с Печиной такими пунктами могли быть и другие портовые города восточного побережья Испании — Тортоса, Дения, Малага. Интересно отметить, что, когда в начале XI в. в мусульманской Испании началась смута, именно в этих городах было больше всего сакалиба и самые сильные их группировки (об этом см.: часть III, гл. 2).

Путь морем хоть и использовался купцами, но был связан с особыми трудностями. Прежде всего, купцов подстерегали андалусские и африканские пираты, промышлявшие в западном Средиземноморье. В IX в. они совершали нападения и на портовые города. В 838 г. мусульманские пираты разорили Марсель, в 842 г. — Арль. В 850 г. они снова появились около Арля, в 859 — в устье Роны, а в 860 — в Балансе. В 890 г. андалусцы создали свой знаменитый опорный пункт во Фраксинетуме (Ла Гард-Френе), просуществовавший до 973 г. и являвший собой постоянную угрозу как мореплавателям, так и сопредельным районам южной Франции, Италии и Швейцарии. Морские путешествия были, таким образом, небезопасны, и неудачливый работорговец рисковал поплатиться не только имуществом, но и жизнью.

Таким образом, в дополнение к тому соображению, что не все работорговцы имели возможность использовать суда, мы видим, что страх перед пиратами удерживал их от морских путешествий. Здесь, естественно, важность приобретала сухопутная дорога. Уже начиная с первых лет мусульманского господства в Испании до нас доходят сведения о том, что через пиренейские перевалы мусульмане вторгались в южную Францию, а затем франки — в Испанию. Пытаться помешать проходу войск было, конечно, рискованно, однако и менее защищенные путешественники, судя по источникам, также пользовались этой дорогой. В «Житии св. Леобы», написанном Рудольфом Фульдским в 30-х гг. IX в., читаем мы о каком-то больном испанце, который перешел через Пиренеи и, пройдя по Франции и Италии, добрался до Германии. Свое странствие путешественник закончил в Фульде, где и произошло исцеление [171, т. 15, с. 130]. В середине IX в. упомянутый выше Евлогий встретил в Сарагосе группу купцов из Франции [69, с. 499–500], видимо, прошедших через Пиренеи. В 859 г. монах Эдуард вернулся сухопутной дорогой из Кордовы во Францию, неся с собой реликвии трех католических святых [186, ч. 2, с. 98]. Несколько позже другой монах, Эльдрад, дошел до Испании через Прованс и Аквитанию [171, т. 7, с. 128]. Сходным образом двигалось в середине X в. и посольство Отгона Великого, о котором известно, что оно, пройдя через Францию, прибыло в Барселону, а оттуда через Тортосу направилось в Кордову [171, т. 4, с. 370–371]. Часть рабов-сакалиба тоже вели через Барселону; в одном подарке графа Барселоны андалусскому халифу ал-Хакаму II (961–976) было двадцать молодых евнухов-сакалиба [277, т. 4, с. 145].

Именно так, как представляется, выглядел путь, по которому полабские и поморские славяне, обращенные в рабство в результате пленения или каким-либо иным способом, попадали в Андалусию. Другой крупный центр работорговли находился южнее, в Чехии. О работорговле в средневековой Чехии впервые узнаем мы из уже упоминавшегося выше таможенного установления Раффельштеттена 903–906 гг. Есть, правда, основания полагать, что установление фиксирует порядки более ранних времен, поскольку его составители ссылаются на нормы, действовавшие при Людовике Немецком (843–876) и Карломане (876–880) [162, т. 2, ч. 2, с. 250]. Вообще о работорговле в установлении говорится довольно много, что указывает на ее важную роль в экономической жизни региона. Мы узнаем, что часть рабов привозилась туда с запада, из Баварии, на судах по Дунаю [162, т. 2, ч. 2, с. 250–251]. Наиболее интересен для настоящего исследования шестой параграф установления. В нем речь идет о славянских торговцах из Чехии и Руси[178], привозивших в Раффельштеттен и подунайские территории вокруг Линца воск, лошадей и Невольников [162, т. 2, ч. 2, с. 251]. Об истории работорговли на Руси мы поговорим позднее; сейчас же следует отметить, что положения Раффельштеттенского установления хорошо согласуются с данными нашего следующего важнейшего источника — сообщения Ибрахима Ибн Йа'куба. Путешественник относит к статьям чешского вывоза рабов, олово и меха, добавляя затем, что все, в том числе пшеница, рабы, лошади, золото и серебро, продается в Чехии по низким ценам [232, с. 332].

Наряду со славянскими в установлении упоминаются и иудейские купцы [162, т. 2, ч. 2, с. 252]. Они предстают здесь опять-таки как работорговцы, причем рабы являются единственной статьей их торговли, упомянутой в установлении. Из пункта о торговцах-иудеях можно сделать двойной вывод: во-первых, купцы-рахданиты в IX — начале X в. торговали в Баварии и Австрии, во-вторых, в документе говорится об иудеях не только из Баварии (de istapatria), но и из других местностей (de aliis partibus). Следовательно, местный рынок «живого товара» не стоял в стороне от основных путей работорговли.

Сведения, которые дает нам Раффельштеттенское установление, относятся ко второй половине IX — началу X в., информация Ибрахима Ибн Йа'куба — к середине X в. Важным центром работорговли была Чехия и в последующие времена. Известно, что знаменитый христианский мученик конца X в. Адальберт не принял титул епископа Праги, объяснив свой отказ в частности тем, что пражане продавали иудейским работорговцам христианских рабов и пленников, а он не имел возможности выкупить их из неволи[179], хотя и выделил специально для этого четверть своего имущества [171, т. 15, с. 1179].

Из Чехии торговые пути могли вести работорговцев в нескольких направлениях. Одно из них вело на север, где важным промежуточным пунктом был Магдебург, о роли которого в работорговле говорилось выше. Об использовании пути между этими городами мы знаем по рассказу Ибрахима Ибн Йа'куба. Двигаясь от Магдебурга, путешественник приводит следующий маршрут: Магдебург — Кальбе — Ниенбург — Галле, именуемый Ибрахимом «соляной копью иудеев»[180], — Вюрцен — Мост — Прага. Разумеется, этот путь мог быть использован и в обратном направлении. Довольно близко лежала и другая дорога — из Праги, через Усти-над-Лабем и Пирну. Усти-над-Лабем также был одним из перевалочных пунктов невольничьих караванов, о чем мы узнаем из таможенного установления 1057 г. [531, с. 70]. Попав в Пирну, работорговцы двигались далее, видимо, через МаЙссен и Вюрцен, достигая, как и в предыдущем случае, Магдебурга. Из Магдебурга же рабы отправлялись в Верден по рассмотренному выше пути.

Кроме Магдебурга основными торговыми партнерами Праги были Регенсбург, Пассау и в меньшей степени Нюрнберг [531, с. 65–67]. К расположенным на Дунае Регенсбургу и Пассау следует, видимо, добавить Лорх (Эннс), фигурировавший, как отмечалось выше, в эдикте Карла Великого как один из городов, через которые германцы поддерживали торговые отношения со славянским миром. Условия торговли в этой местности известны по уже упоминавшемуся выше таможенному установлению Раффельштеттена. Чешские и иудейские купцы направлялись через лесные массивы на юг, достигали Пассау или Раффельштеттена и либо оставались там, либо двигались далее. Немецкие торговцы, в свою очередь, приходили из Баварии и также могли двигаться дальше, в сторону Моравии. Путь, по которому двигались проданные в рабство в этой местности рабы, восстановить сложно: нет никаких документальных свидетельств, и историку остается уходить в область предположений. Весьма вероятно, что часть рабов двигалась в Германию, где присоединялась к основной массе невольников. Известно, что в 906 г. иудейским торговцам было запрещено направляться в Регенсбург через чешские леса и Пассау [594, с. 1]. Если купцы, как явствует из этого запрета, двигались на Регенсбург, то вполне логично заключить, что далее их путь лежал на запад.

Другую интересную схему предлагает Ш. Верлинден. По его мнению, невольники могли направляться не только на запад, но и на юг, через альпийские перевалы, в сторону Венеции. Венецианская работорговля представляет собой совершенно особое явление, и к его изучению мы обратимся ниже.

2. Путь через Италию

Венецианскую работорговлю следует рассматривать в общем контексте этого явления в Италии и бассейне Адриатического моря. Первые сведения о торговых связях Италии с мусульманским миром вообще и о работорговле в частности восходят уже к середине VIII в. В составленной Анастасией Библиотекарем (ум. в 886 г.) биографии лапы Захария (741–752) содержится рассказ о приезде венецианских работорговцев в Рим. Хронологические рамки этого события можно определить и точнее — автор помещает интересующий нас эпизод между рассказами об уходе в монастырь Карломана (746) и аналогичном поступке короля лангобардов Радельгиза (749). Согласно Анастасию, многочисленные венецианские торговцы скупали в Риме невольников и невольниц для последующей перепродажи в Африку. Рассудив, что продавать христиан в рабство мусульманам безнравственно, папа выкупил невольников и отпустил их на свободу [189, т. 3, ч. 1, с. 164]. Свидетельства о торговле между мусульманскими странами и Италией можно найти и для более раннего времени — в 724 г. паломник Виллибальд, будущий епископ Эйхштетта, видел в Неаполе судно, пришедшее из Египта [171, т. 15, с. 93].

Говоря о торговле раннесредневековой Италии с исламским миром, нельзя, разумеется, забывать о том, что время, в которое она велась, проходило под знаком постоянных рейдов флотов мусульманских правителей, а также пиратов на итальянское побережье. Первые нападения произошли еще в VII в.; наибольшего размаха деятельность корсаров достигла в IX в., когда мусульманам удалось создать ряд опорных пунктов в Италии. В 827 г. войска Аглабидов высадились на Сицилии, что стало началом длительной борьбы между мусульманами и Византией за этот остров. В конце IX в., после захвата Сиракуз (878) и Таурмины (902), мусульмане окончательно укрепились на Сицилии, которая на долгие годы (до конца XI в.) стала базой для их нападений на побережье. Ряд опорных пунктов был создан и на континентальной территории Италии. В 840 г. мусульмане овладели Бари, который на тридцать лет превратился в их основную цитадель в Италии. В 871 г. они были изгнаны из Бари германо-византийской коалицией, но в 875 г. появился еще более опасный форпост мусульман — Гарильяно, откуда до 915 г. исходила прямая угроза Риму. Набеги на Италию продолжались и после изгнания мусульман из Гарильяно, можно вспомнить в этой связи нападения на Орие (925), Геную (935) или Пизу (1005 и 1012). Действия мусульманских войск и корсаров оказывали, разумеется, крайне отрицательное влияние на экономическую жизнь Италии и, в частности, на развитие ее торговли. Европейские мореплаватели, выходившие в Средиземное море, могли в любой момент сделаться жертвами мусульманских пиратов, да и сами города не были застрахованы от разрушительных нападений последних. Прямых данных о потерях итальянской торговли в то время, конечно же, нет, однако можно предполагать, что часть торговцев становилась жертвой мусульманских пиратов, а другая часть вообще отказывалась от средиземноморской торговли, предпочитая ей другие, более безопасные зоны деятельности или занятия.

И все же отношения между итальянскими городами и мусульманами не исчерпывались военными действиями. Источники рассказывают не только о противостоянии между ними, но и о многочисленных случаях пактов и совместных действий. В 813 г., например, послы, представлявшие интересы багдадского халифа, прибыли на Сицилию на коряблях венецианцев [168, т. 5, с. 98]. В 840 г., когда разгорелась борьба за власть в герцогстве Беневент между Раделькисом и Сиконольфом, обе стороны пригласили на помощь мусульман, которые в результате этого продержались в Беневенте до 856 г. [186, ч. 2, с. 58; 171, т. 3, с. 225–228, 246–250, 508 и далее]. В 877 г. коалиция Салерно, Неаполя, Гаеты и Амальфи, заключив мир с мусульманами, предприняла ряд грабительских набегов на район Рима [171, т. 3, с. 253, 524; т. 7, с. 608], причем правители Салерно отклонили предложение Византии о союзе против сарацин [171, т. 3, с. 253], а руководство Амальфи сначала не пожелало защищать папу Иоанна VIII (872–882), а затем просто обмануло его, взяв предлагаемые им деньги, но не отказавшись от союза с мусульманами и продолжив набеги [589, с. 31]. Союз Неаполя с мусульманами продолжался и далее: в 881 и 883 гг. неаполитанцы вместе с Гаетой и сарацинами совершали набеги на Рим и Беневент [171, т. 3, с. 255, 536], а в 888 г. мусульмане помогли Неаполю против Капуи [171, т. 3, с. 206]. Пакты с мусульманами заключали не только светские правители; из одного письма папы Иоанна VIII мы узнаем, что в союзе с сарацинами состоял епископ Капуи Ландульф [92, с. 34]. Случаи союза итальянских правителей с мусульманами видим мы и в X в. Так, сыновья свергнутого Отгоном Великим короля Италии Беренгария (950–961) обратились к мусульманам за помощью, собираясь выступить против немцев [437, с. 148]. Договоры с мусульманами были, как правило, тактического характера и долго не длились — например, в 899 г. Неаполь и Амальфи выступили против мусульман Гарильяно [171, т. 7, с. 615], — однако сам факт их заключения свидетельствует, что итальянские города не только противостояли мусульманам, но и сотрудничали с ними, а значит, вероятно, поддерживали торговые отношения.

Весьма интересные данные дает о торговле между мусульманами и христианами на Средиземном море один фрагмент из юридического трактата Ибн Сахнуна (середина IX в.), приводимый М. Талби в его истории Аглабидов. Он гласит:

«Что касается кораблей румов, захваченных в море, — будь то вблизи наших берегов или далеко от них — то есть две возможности.

Если эти корабли принадлежат купцам, ведущим торговлю с мусульманами, их захват незаконен, если только [корабли не находятся] в водах [христиан], направляясь не в исламские земли.

Если эти корабли используются для торговли с мусульманами, но никому не известны, их захват разрешен.

В то же время, если в открытом море захвачен корабль, идущий из земель франков или откуда-либо еще, и команда заявляет: «Мы находимся под защитой правителя Андалусии, которому платим подушную подать», — то есть две возможности: или они предъявят доказательства, подтверждающие их слова, или их корабли станут добычей.

Если они приведут доказательства, подкрепляющие их заявления и утверждения, всякий, кто покусится на их добро…» Далее текст обрывается. Талби добавляет по другой рукописи: «Если это честные люди, их не заставляют давать клятву; если же это люди, известные своим лукавством, они должны клясться»[181].

Талби справедливо отмечает, отталкиваясь от приведенного фрагмента, что деятельность мусульман, по крайней мере в теории, основывалась на определенных правилах [603, с. 535]. Как мы видим, считалось незаконным нападать на суда христиан, если купцы занимались торговлей с мусульманами или были подданными мусульманских правителей. Введение такой нормы, очевидно, преследовало цель привлечения христианских купцов на рынки Северной Африки. Учитывая, что привезенные из Европы рабы высоко ценились в мусульманском мире, можно заключить, что норма, отраженная в высказывании Ибн Сахнуна, распространялась и на работорговцев.

Таким образом, для развития торговли между мусульманскими странами и Италией существовали две существенные предпосылки — дружественные отношения между многими итальянскими городами и мусульманскими правителями, а также покровительство последних купцам, занимавшимся торговлей с исламским миром. Поэтому, даже несмотря на пиратство, торговля не останавливалась, что подтверждается источниками. Последний доаглабидский наместник Ифрикии Мукатил ал-'Акки поддерживал хорошие отношения с патрицием Сицилии и собирался послать ему медь, железо и оружие; факих Абу 'Амру ал-Бахлул Ибн Рашид, пытавшийся помешать этому, был брошен в темницу [280, т. 1, с. 338]. В начале IX в. венецианские торговцы уже ввозили во Франкское государство, по выражению Ноткера, «все богатства Востока» [186, ч. 3, с. 416]. В 828 г. два таких торговца, Боно из Маламокко и Рустико из Верчелли, торговавшие с Востоком, оказались волею судьбы в Александрии, откуда привезли на родину останки св. Марка [189, т. 12, ч. 1, с. 147]. Приблизительно через сорок лет амальфитанский купец Флорус торговал, вместе с группой земляков, в Северной Африке [590, с. 32–33], а в 942 г. его земляки появились и в Испании [120, с. 478].

Рука об руку с обычной торговлей шла и работорговля. Через несколько десятилетий после выкупа рабов папой Захарием (см. выше) о торговле невольниками упомянул в своем послании к Карлу Великому папа Адриан I (772–795). По словам папы, греки скупали невольников в лангобардских владениях, а затем перепродавали [189, т. 3, ч. 2, с. 220; 168, т. 3, с. 585]. Изложение Адриана кажется несколько тенденциозным. Зная решимость Карла бороться с вывозом рабов за пределы Франкского государства, папа стремится уверить его, что невольники поставляются мусульманам не из папских владений, и обвиняет во всем греков, но подвергать сомнению его сообщение о южной Италии нет никаких оснований. Следует лишь заметить, что Ш. Верлинден, очевидно, прав, считая, что в этой торговле участвовали не только греки из южной Италии, но и купцы из Неаполитанского графства, в частности из Амальфи [614, т. 2, с. 114]. В 836 г. пункт о работорговле был включен в договор между принцем Беневента Сикардом и графом Неаполя Андреа. Согласно договору, подданным графа запрещалось скупать лангобардских (т. е. беневентских) рабов и продавать их «за море», т. е. в мусульманскую Северную Африку [170, т. 4, с. 218–219]. Ко времени заключения договора аглабидские войска уже захватили часть Сицилии; покупатели невольников (мусульмане), таким образом, вплотную приблизились к продавцам, что не могло не стимулировать развитие работорговли. В 870 г. некий паломник видел в Бари два корабля, везших три тысячи невольников в Египет, и еще шесть кораблей, переправлявших шесть тысяч невольников в Триполи [577, с. 299]. Три года спустя папа Иоанн VIII призывал правителей Сардинии выкупать и освобождать невольников, которых брали в плен «язычники» (скорее всего, мусульманские пираты), а затем перепродавали на острове греки [92, с. 28].