Помоги проекту - поделись книгой:
«Что со мной в итоге станется? — размышлял он настойчиво, до изнеможения. — Или вместе с честностью из жизни уйдут и все краски? Иссякнет ли мое мужество, притупится ли мой ум? Впаду ли я в бездуховность — ждут ли меня в итоге опустошение, укоры совести, крах?»
Всплеснувшаяся ярость заставляла его разум кидаться на преграду — и замирать там, посверкивая клинком гордости. Другие люди, преступившие законы правосудия и человеколюбия, лгали всему миру. Он, во всяком случае, не станет лгать самому себе. Он перешагнул планку байронизма: он не духовный бунтарь Дон Жуан; не философский бунтарь Фауст; он новый психологический бунтарь своего века, восставший против исконных сентиментальных стереотипов, заложенных в его сознание.
А хотел он просто счастья — медленно нарастающего удовлетворения всех нормальных потребностей — и был при этом твердо убежден, что материю счастья, если не его духовное наполнение, вполне можно купить за деньги.
И вот настала ночь, когда он повторно вышел на дело, и, шагая по темным улицам, он ощущал в себе что-то кошачье — гибкость, подвижность, изворотливость. Мускулы гладко и послушно двигались под слоем здоровой, без всяких излишков плоти — его посетило абсурдное желание проскакать по улице, пробежаться, лавируя, под деревьями, покрутить сальто на мягкой траве.
Погода была не то чтобы студеная, но воздух казался слегка терпким и скорее бодрил, чем холодил.
— «Луна зашла; не знаю, сколько пробило!»[14]
Он восторженно рассмеялся, приветствуя строку, которую детская память наполнила скрытой чарующей красотой.
Он миновал прохожего, потом, метров на триста дальше, еще одного.
Он оказался на Филимор-стрит, там было очень темно. Мысленно поблагодарил городские власти за то, что они не поставили новые фонари, хотя это и было прописано в очередном бюджете. Вот краснокирпичная резиденция Стернера, от которой начинается широкий проспект; вот дом Джордона, особняки Эйзенхауров, Дентов, Маркемов, Фрейзеров; дом Хокинсов, где он гостил; дальше — дома Уиллоби и Эверетта (в прихотливом колониальном стиле); домишко, где обретаются старые девы Уотт, затиснутый между двух величественных фасадов — Мейси и Крупштадтов; Крейги…
А! Вот оно! Он замер, вздрогнув, — в дальнем конце улицы появилось пятно: шел человек, возможно полицейский. По прошествии бесконечной секунды он обнаружил, что бежит по лужайке, придерживаясь зыбкой, клочковатой тени фонарного столба, низко пригнувшись. А потом замер в напряжении, не дыша и не нуждаясь в этом, в тени известнякового укрытия.
Вслушивался до бесконечности — вдали взвыла кошка, поблизости другая демоническим ревом подхватила тот же гимн; он почувствовал, что сердце камнем летит вниз, образуя противоударную защиту для разума. Были и другие звуки: тишайший отголосок пения где-то вдалеке; натужный, ехидный смех с заднего крыльца на другой стороне проулка; а еще сверчки — сверчки так и заливались в клочковатой, полувытоптанной, залитой лунным светом траве двора. В доме же залегло зловещее молчание. Он был рад, что не знает, кто там живет.
Легкая дрожь застыла, как сталь; сталь размягчилась, и нервы сделались податливыми, как сыромятная кожа; схватив сам себя за руки, он с благодарностью обнаружил, что они не утратили гибкости, и, вытащив нож и плоскогубцы, взялся за ставни.
Он был абсолютно уверен в том, что его никто не видел, и, оказавшись через минуту в столовой, высунулся наружу и захлопнул ставни, проследив, чтобы они не раскрылись самопроизвольно, но и не стали серьезным препятствием в случае внезапного бегства.
После этого он сунул нож, не складывая, в карман пальто, вытащил фонарик и на цыпочках обошел комнату.
Там не оказалось ничего полезного — он и не рассчитывал ничем поживиться в столовой: городок слишком мал, серебро не продашь.
Собственно говоря, планы у него и вообще были довольно туманные. Он уже понял, что, имея такие мозги — щедрые на выдумку и интуицию, способные мгновенно принимать решения, — проще действовать, наметив лишь основной очерк кампании. Этому его научила та история с пулеметом. Он боялся, что, если все будет спланировано заранее, в самый ответственный момент у него сложатся две точки зрения — а две точки зрения неизбежно ведут к промедлению.
Он слегка задел стул, затаил дыхание, прислушался, пошел дальше, обнаружил прихожую, обнаружил лестницу, двинулся наверх; седьмая ступенька заскрипела под ногой, потом девятая, четырнадцатая. Счет он вел механически. После третьего скрипа он замер на целую минуту — и в эту минуту испытал одиночество, какого не испытывал еще никогда. Даже когда он выходил в дозор на нейтральную территорию, даже когда выходил один, он имел за спиной нравственную поддержку полумиллиарда людей; теперь же он был один на один со все тем же бременем нравственности, и он был преступником. Никогда он еще не испытывал подобного страха — и подобного возбуждения.
Ступени кончились, показалась дверь; он вошел, вслушался в ровное дыхание. Шаги его были экономны, тело чуть покачивалось, когда он тянулся и шарил по письменному столу, запихивая в карманы более или менее многообещающие предметы: через десять секунд он уже сбился со счета. Он ощупал стул — не окажется ли на нем брюк, под руку попало что-то мягкое: дамское нижнее белье. Уголки губ искривила механическая улыбка.
Еще одна комната… снова дыхание, которое оживил единственный всхрап, и от этого сердце его вновь пустилось в странствие по всей груди. Что-то круглое — часы, цепочка, пачка банкнот, булавка, два кольца, — он вспомнил, что на другом столе тоже взял какие-то кольца. Он двинулся к выходу, вздрогнул, когда перед лицом мелькнула тусклая вспышка — прямо перед лицом. Черт! — но то блеснули его собственные наручные часы на вытянутом вперед запястье.
Вниз по лестнице. Две скрипучих ступеньки он перешагнул, но нашлась еще одна. Теперь все в порядке, он почти в безопасности; у подножия лестницы его настигла легкая скука. Он шагнул в сторону столовой, подумал про серебро, снова решил не связываться.
Вернувшись в свою комнату в пансионе, он осмотрел новообретенную собственность:
— Шестьдесят пять долларов купюрами.
— Платиновое кольцо с тремя бриллиантами средней величины стоимостью около семисот долларов. Бриллианты как раз дорожали.
— Дешевое позолоченное колечко с инициалами «О. С.» и выгравированной изнутри датой: 03, — наверное, сделали в школе всему классу. Стоимость — несколько долларов. Продать невозможно.
— Коробочка, обитая красной тканью, с двумя вставными челюстями.
— Серебряные часы.
— Золотая цепочка, гораздо дороже самих часов.
— Пустая коробочка из-под кольца.
— Китайский божок из слоновой кости — наверное, настольное украшение.
— Доллар шестьдесят два цента мелочью.
Деньги он засунул под подушку, а все остальное — вглубь армейского сапога; поверх запихал носок. А потом целых два часа мозг его несся, подобно мощному паровозу, пробегая вперед и вспять по жизни, через прошлое и будущее, смех и страх. Со смутной неуместной мыслью: хорошо бы я был женат — около половины шестого он провалился в сон.
Хотя в газетном отчете об ограблении вставные челюсти упомянуты не были, его они сильно мучили. Мысль о человеке, который пробуждается на студеном рассвете и безуспешно пытается их нашарить, о размягченном беззубом завтраке, о странном глуховатом, пришепетывающем голосе, который раздается в телефоне в полицейском участке, об угрюмом, унылом визите к дантисту вызвала в нем сильнейшую, почти отцовскую жалость.
Пытаясь определить, кому челюсти принадлежат, мужчине или женщине, он аккуратно вынул их из коробки и поднес ко рту. Подвигал, примериваясь, своими челюстями; промерил пальцем, но так и не пришел ни к какому выводу: они могли принадлежать большеротой женщине или мужчине с маленьким ртом.
Поддавшись человеколюбивому порыву, он завернул челюсти в клочок оберточной бумаги, взятой со дна армейского чемодана, взял карандаш и корявыми буквами вывел на пакетике: «ВСТАВНЫЕ ЧЕЛЮСТИ». А на следующую ночь пошел на Филмор-стрит и метнул пакетик на лужайку, поближе к двери. Уже утром газеты сообщили, что у полиции появилась зацепка: им известно, что преступник по-прежнему в городе. Впрочем, что именно за зацепка, не сообщалось.
К концу месяца «Бандюга Билл из Серебряного района» превратился в обиходную страшилку, которой няньки запугивали детей. Ему приписывали пять ограблений, и хотя Далиримпл совершил всего три, он считал, что численный перевес в любом случае на его стороне, и присвоил этот почетный титул. Один раз его заметили — «огромная одутловатая фигура, а морда такая злобная, что хуже некуда». Миссис Генри Коулмен, разбуженная в два часа утра попавшим ей в глаза светом карманного фонарика, не сумела, понятное дело, признать Брайана Далиримпла, которому на прошлое Четвертое июля махала флажком и про которого высказалась так: «А на вид вовсе и не сорвиголова, верно?»
Накалив свое воображение добела, Далиримпл умудрялся окружать свои подвиги и свободу от сомнений и угрызений совести ореолом славы — но стоило мыслям вырваться из крепкой брони, на него накатывали непрошеные страхи и угнетенность духа. Тогда, дабы восстановить собственную уверенность, приходилось повторять всю мыслительную цепочку от начала до конца. Он пришел к выводу, что в целом будет проще, если он перестанет считать себя бунтарем. Проще было считать всех остальных дураками.
Его отношение к мистеру Мейси в корне переменилось. В присутствии того он больше не испытывал ни смутной враждебности, ни чувства неполноценности. По завершении четвертого месяца работы в магазине он проникся чуть не братскими чувствами к своему нанимателю. У него было расплывчатое, но устойчивое убеждение, что в глубине души мистер Мейси его понял и простил. За свое будущее он больше не тревожился. План его состоял в том, чтобы набрать несколько тысяч долларов и смыться — на Восточное побережье, или обратно во Францию, или в Южную Америку. Раз десять за последние два месяца он уже было бросил работу, однако его удерживал страх того, что его финансовая состоятельность может в этом случае привлечь ненужное внимание. А потому он продолжал трудиться, испытывая теперь не безразличие, а презрительное удовольствие.
А потом, с ошеломительной внезапностью, грянуло событие, которое переменило все его планы и положило конец грабежам.
Однажды, в середине дня, мистер Мейси послал за ним и, изо всех сил демонстрируя жизнерадостность и таинственность, осведомился, не свободен ли он нынче вечером. Если свободен, не зайдет ли он в восемь вечера к мистеру Альфреду Фрейзеру. Изумление Далиримпла мешалось с неуверенностью. Он все гадал про себя, не значит ли это, что нужно первым же поездом смываться из города. Однако, поразмыслив час, он пришел к выводу, что страхи его безосновательны, и в восемь вечера явился в просторный особняк Фрейзера на Филмор-авеню.
То, что мистер Фрейзер — самый влиятельный политик в городе, было общим местом. Братом его был сенатор Фрейзер, зятем — конгрессмен Демминг, и его влияние было очень сильно, хотя при этом и не превращало его во всем ненавистного босса.
Лицо у него было крупное, широкое, с глубоко посаженными глазами и верхней губой, огромной, как дверь амбара, которая всей своей тяжестью нависала над длинной профессиональной челюстью.
По ходу разговора с Далиримплом лицо это раз за разом начинало озаряться улыбкой, она достигала стадии бодрого оптимизма, а потом опять истаивала в непроницаемости.
— Приветствую вас, сэр, — проговорил он, протягивая руку. — Присаживайтесь. Полагаю, вам невдомек, зачем я вас пригласил. Присаживайтесь.
Далиримпл присел.
— Мистер Далиримпл, сколько вам лет?
— Двадцать три.
— Вы молоды. Но это не значит, что вы глупы. Мистер Далиримпл, разговор наш не займет много времени. Я собираюсь сделать вам одно предложение. Начнем с того, что я наблюдаю за вами с праздника Четвертого июля, когда в ответ на всеобщие приветствия вы произнесли ту вашу речь.
Далиримпл смущенно забормотал, однако Фрейзер жестом призвал его к молчанию.
— Мне запомнилась эта речь. Она была умной, прямолинейной и проняла буквально всю толпу. Уж я-то знаю. Я уже много лет наблюдаю за толпой. — Он прочистил горло, будто борясь с искушением уйти в сторону и заговорить о том, как именно он знает толпу, однако продолжил: — Однако, мистер Далиримпл, я не раз уже наблюдал, как многообещающие блистательные молодые люди обращались в ничто, и причиной их краха были отсутствие целеустремленности, слишком экстравагантные идеи и нежелание трудиться. И вот я решил выждать. Хотел посмотреть, как вы себя проявите. Хотел увидеть, найдете ли вы работу и удержитесь ли на рабочем месте.
Далиримплу показалось, что вокруг него распространяется какое-то мерцание.
— А посему, — продолжал Фрейзер, — когда Терон Мейси сообщил мне, что вы поступили к нему на службу, я продолжал наблюдать за вами, следил, как вы справляетесь со своими обязанностями. По ходу первого месяца у меня возникли определенные опасения. Мейси сообщил, что вы мечетесь, считаете, что слишком хороши для этой работы, заводите разговоры о прибавке…
Далиримпл вздрогнул.
— Но после этого, по его словам, вы, похоже, приняли для себя решение молчать и не сдаваться. А это именно то, что мне импонирует в молодых людях! Именно так и можно победить. Только не думайте, что я вас не понимаю. Я прекрасно знаю, насколько вам было труднее, чем другим, после всех этих потоков идиотской лести, которые обрушили на вас разные старухи. Я представляю, какая внутренняя борьба…
Лицо Далиримпла так и пылало. Он чувствовал себя молодым и странно окрыленным.
— Далиримпл, у вас есть мозги и есть стержень — а мне именно это и нужно. Я приглашаю вас в сенат штата.
— Куда?!
— В сенат штата. Нам нужен молодой человек с мозгами, но при этом целеустремленный и неленивый. И полагаю, что сенатом штата дело не закончится. Мы ведем суровую борьбу, Далиримпл. Мы должны продвигать в политику молодежь — а то старая кровь уже застоялась в партии за долгие годы.
Далиримпл облизал губы:
— Вы выдвинете меня в сенат штата?
— Я
Тут на лице мистера Фрейзера почти что утвердилась улыбка, а Далиримпл, впавший от счастья во фривольность, начал было мысленно ее подталкивать, но улыбка застыла, замкнулась и соскользнула. Линия, прямая, как гвоздь, отделяла дверь амбара от челюсти. Далиримпл с усилием вспомнил, что это рот; к нему и обратился.
— Но я — прошлогодний снег, — сказал он. — Известность моя в прошлом. Я всем надоел.
— Это всего лишь дело техники, — отозвался мистер Фрейзер. — Линотип прекрасно возрождает репутации. Подождите, вот увидите «Геральд» в начале следующей недели — если, конечно, вы примете наше предложение, если… — голос его слегка посуровел, — у вас не слишком много всяких личных фантазий на предмет того, как лучше делать дело.
— Нет, — ответил Далиримпл, искренне глядя ему в глаза. — Поначалу вам придется постоянно давать мне советы.
— Вот и прекрасно. Тогда ваша репутация — мой вопрос. Ваше дело — не сигать через первый попавшийся забор.
Далиримпл вздрогнул, услышав фразу, которую так часто обдумывал в последнее время. Тут внезапно раздался звонок в дверь.
— А это Мейси, — оповестил Фрейзер, вставая. — Пойду впущу его. Прислуга уже спит.
Далиримпл остался один, будто в забытьи. Перед ним внезапно распахнулся новый мир — сенат штата, сенат США, — выходит, жизнь все-таки именно так и устроена: обходные пути, здравый смысл — вот главное правило. И больше — никаких глупых рисков, если только совсем не припрет, но главное — быть твердым… и пусть упреки и угрызения совести не мешают спать по ночам… пусть жизнь его станет мечом отваги… и никакой расплаты… и все это чушь… чушь.
Он вскочил на ноги, стиснув ладони с почти полным триумфом.
— Ну, Брайан, — сказал мистер Мейси, выходя из-за дверной портьеры.
Два старика улыбнулись ему своими полуулыбками.
— Ну, Брайан, — повторил мистер Мейси.
Далиримпл тоже улыбнулся:
— Добрый вечер, мистер Мейси.
Он подумал — а может, некая существующая между ними телепатия помогла тому наконец оценить… некое незримое понимание…
Мистер Мейси протянул ему руку:
— Я рад, что мы будем партнерами в этом предприятии… я давно уже к тебе приглядываюсь… особенно в последнее время. Очень рад, что мы оказались по одну сторону забора.
— Хочу поблагодарить вас, сэр, — напрямик произнес Далиримпл.
Он почувствовал, что на исподе глаз скапливается какая-то непонятная влага.
Догонялки[15]
(
В 1918 году, за несколько дней до Перемирия, Кэролайн Мартин из Дерби в штате Виргиния сбежала от тетки с ничем не примечательным лейтенантом из Огайо. Они обвенчались в некоем городке за границей штата Мэриленд и жили там, пока Джордж Коркоран не был уволен в запас, — а потом отправились к нему на родину, на север.
То был отчаянный, безрассудный брак. Когда Кэролайн исчезла из теткиного дома вместе с Коркораном, человек, который до этого разбил ей сердце, понял, что заодно разбил и свое; он бросился к телефону, но ее уже не было, и все, что ему оставалось в эту ночь, — это лежать без сна и представлять себе, как Кэролайн ждет его во дворе перед домом, впитывая стекающую на нее красоту магнолий и всего вечереющего мира, вспоминать, как он подходит к ней в парадной форме, начищенных сапогах и с безграничным эгоизмом в сердце, который от стыда обернулся жестокостью. На следующий день после этого он узнал, что она сбежала с Коркораном, что он потерял ее, как того и заслуживал.
Горе захлестнуло Сидни Лахая, а более всего ему были омерзительны мелочные причины собственного поступка, неспособность отказаться от других вариантов будущего: долгое кругосветное путешествие или холостяцкая квартирка в Нью-Йорке с четырьмя однокашниками по Гарварду; а возможно, то был страх потерять свободу, попасть в кабалу. Ведь в путешествие они могли бы поехать и вместе. Холостяцкая квартирка — она за одну ночь распалась на голые холодные фрагменты. Потерять свободу? Так ведь он этого и хотел — оказаться ближе к ее свежести, навеки утратить свободу в ее юных руках.
Он всегда был эгоистом, выращенным в любви к себе самовлюбленной матерью; в тот день он впервые познал страдание. При этом он, как и его компактное, мускулистое, красивое тело, обладал удивительной цельностью, и реакции его никогда не были тривиальными. Он отродясь не отрекался от своих поступков, а сейчас вдруг понял, что поступил глупо и бессердечно. Он повсюду носил с собой свое горе, и оно в конце концов сделало его лучше. А внутри осталась — непереваренной, не встроенной в его цельность — память об этой девушке.
А тем временем Кэролайн Коркоран, бывшая первая красавица маленького городка в Виргинии, расплачивалась в полутрущобе Дейтона, штат Огайо, за роскошь пойти на поводу у собственного отчаяния.
Она провела в Дейтоне три года, и положение ее сделалось невыносимым. Выросла она в районе, где все были довольно бедны, где разве что одно-два платья из пятидесяти, надетых на танцы, стоили больше тридцати долларов, поэтому денежная скудость сама по себе не особенно ее мучила. Дело было в другом. Она оказалась в мире, где к безысходной бедности добавлялись грубость и пошлость, с которыми ей доселе сталкиваться не приходилось. Именно в этом смысле Джордж Коркоран ее и обманул. К моменту их знакомства он где-то обзавелся тонким налетом хорошего воспитания и в те времена не говорил и не делал ничего такого, что подготовило бы ее к встрече с его матерью, в чью двухкомнатную квартирку он привел молодую жену. Кэролайн с ужасом осознала, что шагнула сразу на несколько этажей вниз. У этих людей не было решительно никакого общественного положения; Джордж ни с кем не водил знакомств; она в полном смысле слова оказалась одна в незнакомом городе. Миссис Коркоран сразу невзлюбила Кэролайн — невзлюбила ее хорошие манеры, ее южные замашки, груз новых забот, вызванных ее появлением. Гонору-то много, а в семью ничего не принесла, вот разве что, в должный срок, ребенка. Джордж тем временем нашел работу, они перебрались в квартиру попросторнее, однако свекровь переехала с ними, поскольку считала сына своей собственностью, — и для Кэролайн потянулись невообразимо тоскливые месяцы. Поначалу стыд и безденежье мешали ей вернуться домой, однако в конце года тетка прислала ей немного денег на поездку, и она вместе с маленьким сыном провела месяц в Дерби; там она гордо умалчивала о своих невзгодах, однако часть правды все же всплыла в разговорах с друзьями. Кто-то из друзей преуспел больше, кто-то меньше, но так низко, как она, не пал ни один.
Прошло три года, сын ее стал посамостоятельнее, и когда последние следы приязни к Джорджу истерлись, его очаровательные манеры полностью заслонились его же недостатками, а при этом ее невостребованная красота все еще терзала ее из глубины зеркала, она поняла, что близится разрыв. Никаких конкретных надежд на счастье у нее не было — она уже смирилась с мыслью о том, что погубила свою жизнь, способность мечтать покинула ее в тот ноябрьский вечер три года назад, — однако и нынешнее существование было невыносимым. Предвестником разрыва стал голос в телефонной трубке — голос, который был памятен лишь тем, что давным-давно нанес ей смертельное оскорбление.
— Алло? — произнес голос — сильный голос, с напряженной ноткой. — Миссис Джордж Коркоран?
— Да?
— А раньше вас звали Кэролайн Мартин?
— Кто это?
— Вы меня уже сто лет не видели. Сидни Лахай.
Поделиться книгой: