Помоги проекту - поделись книгой:
По мере освобождения территории СССР от фашистских захватчиков разносторонняя помощь рабочего класса в возрождении материальнотехнической базы сельского хозяйства принимала все больший размах. Рабочие московских предприятий в течение 3-х лет (1943–1945) ежегодно во внеплановом порядке изготовляли и выделяли для МТС Смоленской области более чем на 500 тыс. руб. запасных частей[397]. В 1944 г. в Москве насчитывалось 160 предприятий, осуществлявших шефство над МТС освобожденных районов[398].
С августа 1943 г. челябинские рабочие взяли постоянное шефство над восстановлением МТС и МТМ Курской области. Зачинателем этого движения был коллектив завода им. Калющенко, выпускавший до войны сельскохозяйственные машины. Челябинский обком партии одобрил эту инициативу. Движение за оказание помощи в восстановлении сельского хозяйства в Курской области быстро распространилось по всей области. Уже в сентябре 1943 г. рабочие Южного Урала направили в Курскую область 60 вагонов с оборудованием для МТС и МТМ. Всего с августа 1943 по апрель 1944 г. было направлено 600 вагонов. Одних только станков челябинцы прислали для МТС и МТМ Курской области 300 шт. Такая значительная помощь челябинских рабочих в восстановлении материально-технической базы сельского хозяйства Курской области специально отмечалась в одном из постановлений Комитета по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации, при СНК СССР[399].
В 1944 г. коллективы предприятий Сталинграда шефствовали над 38 МТС области. В 1944–1945 гг. предприятия и строительные организации Сталинграда, сами испытывая невероятные трудности со строительными материалами, тем не менее передавали подшефным МТС цемент, кровельное железо, доски, гвозди и т. п. Рабочие тракторного завода помогли построить для Городищенской МТС все хозяйственные постройки, а для Лебяжинской и Солодчинской МТС – электростанции[400].
Рабочие, инженеры, техники, служащие, парткомы и профкомы предприятий индустрии изыскивали все возможные ресурсы, чтобы оказать действенную помощь в восстановлении сельского хозяйства освобожденных районов и подготовке новых кадров сельских механизаторов. Заводы оборонной промышленности в 1944 г. смогли выделить МТС освобожденных районов 3 тыс., а предприятия Наркомата военно-морского флота – 300 гусеничных тракторов. Это была, как правило, хорошая, исправная техника, которая сразу же включалась в полевые работы[401].
В районах, подвергавшихся фашистской оккупации, заводам тракторного и сельскохозяйственного машиностроения был нанесен колоссальный ущерб. Практически их заново пришлось восстанавливать. Эта работа нередко велась методом народной стройки, когда, помимо строительных организаций, в ней активно участвовали и крестьяне. Например, в Ростовской области для восстановления завода «Ростсельмаш» каждый колхоз выделил своих посланцев. Если в 1944 г. коллектив «Ростсельмаша» выпустил запчастей к сельхозмашинам на 2,5 млн руб., то в 1945 г. – уже на 5 млн руб.[402]
Возрождался из руин Сталинградский тракторный завод. 17 июля 1944 г., в день 14-летия завода, с его восстановленного конвейера сошел первый опытный трактор. К февралю 1945 г. завод выпустил уже 500 тракторов. На это потребовалось немногим более 7 месяцев. На выпуск следующих 500 тракторов было затрачено только 2 месяца. 9 апреля 1945 г. с конвейера Сталинградского тракторного завода сошел тысячный трактор[403].
Советское руководство наметило меры для восстановления и расширения базы сельскохозяйственного машиностроения. 18 марта 1943 г. было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по восстановлению производства сельскохозяйственных машин и орудий». В нем определялись конкретные задания на 1943 г. по производству основных сельскохозяйственных машин и орудий, в том числе: плугов тракторных – 3 тыс. шт., сеялок тракторных – 2 тыс., плугов конных – 35 тыс., сеялок конных – 6 тыс., комбайнов – 300, жаток конных – 7 тыс. шт.[404]
18 февраля 1944 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О строительстве тракторных заводов и развитии производственных мощностей по выпуску тракторов для сельского хозяйства», в котором ставилась задача произвести в 1944 г. 5,5 тыс. тракторов и довести их производство в 1945 г. до 27 тыс.[405]
Начался перевод мощностей ряда сельскохозяйственных предприятий с выпуска военной на выпуск гражданской продукции, увеличили выпуск тракторов Алтайский и Владимирский тракторные заводы, вступившие в строй. 19 декабря 1943 г. Алтайский тракторный завод выпустил тысячный трактор, а в 1944 г. он увеличил выпуск тракторов и другой продукции более чем вдвое[406]. В конце 1944 г. началось производство тракторов на Липецком тракторном заводе. В апреле 1945 г. была сдана в эксплуатацию первая очередь Красноярского комбайнового завода[407].
Все это сыграло свою роль в том, что в условиях продолжающейся войны материально-техническая база сельского хозяйства освобожденных районов начала восстанавливаться. С 1943 по 1945 г. машиностроители страны направили сельскому хозяйству Смоленщины 766 тракторов и 4 тыс. других сельскохозяйственных машин[408]. Если в августе 1943 г. в Орловской области технической базы сельского хозяйства как таковой практически не существовало, то к концу войны по сравнению с 1940 г. уже имелось плугов – 33, сеялок – 22, жаток – 32, веялок и сортировок – 27 %. Из существовавших до войны на Орловщине 90 МТС было восстановлено 78[409]. К началу весеннего сева 1944 г. были восстановлены все МТС Краснодарского и Ставропольского краев[410]. Восстанавливалась материально-техническая база сельского хозяйства и других освобожденных областей Российской Федерации, Украины, Белоруссии, Молдавии и других республик.
Принимались меры по развитию сельской электрификации. До войны удельный вес потребления электричества на селе в общем электроэнергетическом балансе страны был невысок – 1,1 %. В 1943–1945 гг. он снизился до 0,8–0,9 %[411]. Но и во время войны развитие сельской электрификации полностью не останавливалось. За 1941–1944 гг. было электрифицировано 584 МТС, МТМ и ремонтных завода. В 1941 г. было построено 48 сельских гидроэлектростанций, в 1942 г. – 25 ги-дро- и 95 тепловых электростанций, в 1943 г. – соответственно 44 и 155, в 1944 г. – 56 и 182. 8 февраля 1945 г. СНК СССР принял постановление «О развитии сельской электрификации». Оно предусматривало не только строительство малых колхозных и межколхозных электростанций, но и присоединение части колхозов к районной, заводской и коммунальной электросети. Государство выделило соответствующие средства и материалы, но само строительство выполнялось силами колхозов и заинтересованных организаций. Только путем мобилизации внутренних возможностей республик и областей сельское хозяйство получило 690 генераторов, 1700 электромоторов, 394 гидротурбины, около 3 тыс. м провода. Число электрифицированных колхозов за один 1945 год увеличилось почти наполовину, а МТС – примерно на треть[412].
Городские предприятия оказывали существенную помощь в осуществлении электрификации сельского хозяйства на заключительном этапе войны. Рабочие Сталинградского тракторного завода в 1944–1945 гг. помогли построить электростанции в подшефных Лебяжинской и Солодчинской МТС[413]. Подобную же помощь в электрификации сельского хозяйства оказывали и коллективы ряда других предприятий страны. В Ленинграде в начале 1945 г. с ценным почином выступили коллективы Металлического завода и «Электросилы», взявшие обязательство изготовить турбины и генераторы для сельских электростанций Ленинградской области[414]. Всего за годы войны в изготовлении оборудования и деталей для сельских электростанций участвовало свыше 800 промышленных предприятий страны[415].
К концу войны предприятия химической промышленности увеличили производство минеральных удобрений, а заводы нефтеперерабатывающей промышленности производили в 1944–1945 гг. горючего для сельского хозяйства немногим меньше довоенного[416]. Но главным в оказании помощи города селу являлись производство и поставки тракторов, комбайнов и других сельскохозяйственных машин. В первые годы войны город не мог оказать деревне сколько-нибудь существенной помощи, так как все производственные мощности заводов были использованы для выпуска боевой техники, оружия и боеприпасов. По мере изгнания немецко-фашистских захватчиков и восстановления тракторного и сельскохозяйственного машиностроения увеличивались поставки техники в деревню.
Необходимо отметить также большую помощь предприятий промышленности и строительства крестьянству освобожденных районов в производственном и культурно-бытовом строительстве. Так, в Клетнянском районе Брянской области при помощи промышленных и строительных рабочих было выстроено 578 общественных животноводческих построек, 2600 домов колхозников и рабочих совхозов[417]. Рабочие лесной и деревообрабатывающей промышленности направили 1,8 млн куб м леса для восстановления сожженных деревень Смоленской области[418]. Такая помощь оказывалась повсеместно. Благодаря этому уже к началу 1944 г. в сельской местности освобожденных районов было капитально отремонтировано и вновь построено более 226 тыс. домов, куда переселилось из землянок свыше 1153 тыс. человек[419].
И теперь мы возвращаемся к поставленному в начале статьи вопросу: существовал ли союз рабочего класса и крестьянства в реальности или же являлся целиком надуманным идеологическим штампом советской пропаганды? Ответ однозначен: этот союз в реальности существовал. Более того, в горниле суровых испытаний Великой Отечественной войны он еще больше упрочился. Рабочие и крестьяне в совместной напряженной борьбе на фронте и в тылу представляли собой единое целое, такую силу, которая стала для врага непреодолимой.
Глава седьмая
ФАЛЬШИВЫЙ ДОКУМЕНТ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОВОКАЦИЯ (о так называемом приказе Л. П. Берии и Г. К. Жукова от 22 июня 1944 г. о выселении жившего в оккупации украинского населения)
В феврале – марте 1992 г. на Украине наблюдался всплеск антироссий-ских настроений, что являлось следствием публикации совместного приказа НКВД СССР и Наркомата обороны СССР от 22 июня 1944 г. за подписями Л. П. Берии и Г. К. Жукова о выселении в отдаленные районы СССР всех украинцев, проживавших под немецкой оккупацией. Это было нечто вроде сенсации. Украинский историк В. И. Марочкин обнаружил этот приказ в киевском Центральном государственном архиве общественных организаций Украины (ЦГАООУ) и опубликовал его в газете «Литературная Украина»[420].
Независимо от того, какие цели преследовал сам автор, публикация подобного рода объективно являлась политической провокацией, призванной осложнить и ухудшить российско-украинские отношения. Указанная публикация в «Литературной Украине» была снабжена редакционным послесловием, в котором напоминалось: Н. С. Хрущев в своем секретном докладе XX съезду КПСС (1956 г.) говорил, что украинцев не депортировали только потому, что их было очень много и что некуда уже было их выселять. Неудивительно, что в украинском парламенте эта публикация произвела тогда ошеломляющий антироссийский эффект.
Опровержение этой псевдосенсации последовало довольно оперативно. Уже весной 1992 г. в «Военно-историческом журнале» появляется статья полковника Е. Н. Москаля «Сеятели вражды», где названный «документ» воспроизведен факсимильно и полностью[421]. Выяснилось, что ни по линии НКО, ни по линии НКВД/НКГБ ведомственные приказы № 0078/42 от 22 июня 1944 г., согласно справкам из Центрального архива Министерства обороны (ЦАМО) и из Центрального архива Министерства безопасности РФ (ЦА МБРФ, позднее – ЦА ФСБ РФ), не значатся. Приказ № 0078 по НКВД за 1944 г. датирован 26 января, подписан зам. наркома С. Н. Кругловым и посвящен организации лагерей для немецких военнопленных в городах Нежин и Полтава и на станции Згуровка.
Одних этих фактов вполне достаточно для заключения, что мы имеем дело со сфальсифицированной фальшивкой. В дополнение к ним Е. Н. Москаль приводит еще примеры грубейших ошибок фальсификаторов: так, упомянутых в тексте «приказа» особых отделов в 1944 г. попросту не было (их функции были переняты созданными 19 апреля 1943 г. органами СМЕРШ). В составе войск НКВД дивизий с обозначением «карательные» не существовало.
Но самое интересное заключается в следующем: приказа не оказалось и в киевском ЦГАООУ, на который ссылался В. И. Марочкин. Там хранится вовсе не приказ, а немецкая пропагандистская листовка. Документ в действительности заканчивается так: «УКРАИНЦЫ! Этот приказ находится в руках Германского Верховного Командования». В своей публикации в «Литературной Украине» В. И. Марочкин эту концовку документа, в корне меняющую суть дела, не привел, пойдя тем самым на прямую умышленную фальсификацию. И это еще не все: архивное дело № 997 в ЦГАООУ, к которому относится этот «приказ Берии и Жукова», озаглавлено так: «Листовки, журнал “Вестник немецко-фашистского и украинского националистического Харькова”». Стало совершенно ясно, что этот «документ» сочинен в недрах немецко-фашистских пропагандистских или разведывательных служб.
Ниже мы приводим полный текст «совместного приказа НКВД и НКО», являющегося в действительности немецко-фашистской пропагандистской листовкой:
«ПРИКАЗ НКВД СССР И НКО СССР № 0078/42 О ДЕПОРТАЦИИ В ОТДАЛЕННЫЕ РАЙОНЫ ВСЕХ УКРАИНЦЕВ, ПРОЖИВАВШИХ ПОД ОККУПАЦИЕЙ
22 июня 1944 г.
Совершенно секретно
ПРИКАЗ № 0078/42
г. Москва
По Народному Комиссариату Внутренних Дел СОЮЗА ССР
и Народному Комиссариату Обороны Союза ССР
1
Агентурной разведкой установлено:
За последнее время на Украине, особенно в Киевской, Полтавской, Винницкой, Ровенской и других областях, наблюдается явно враждебное настроение украинского населения против Красной Армии и местных органов Советской власти. В отдельных районах, областях украинское население враждебно сопротивляется выполнять мероприятия партии и правительства по восстановлению колхозов и сдаче хлеба для нужд Красной Армии. Оно, для того чтобы сорвать колхозное строительство, хищнически убивает скот. Чтобы сорвать снабжение продовольствием Красной Армии, хлеб закапывает в ямы. Во многих районах враждебные украинские элементы, преимущественно из лиц, укрывающихся от мобилизации в Красную Армию, организовывали в лесах “зеленые” банды, которые не только взрывают воинские эшелоны, но и нападают на небольшие воинские части, а также убивают местных представителей власти. Отдельные красноармейцы и командиры, попав под влияние полуфашистского украинского населения и мобилизованных красноармейцев из освобожденных областей Украины, стали разлагаться и переходить на сторону врага. Из вышеизложенного видно, что украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и стремится к возврату немецких оккупантов. Поэтому, в целях ликвидации и контроля над мобилизованными красноармейцами и командирами освобожденных областей Украины,
ПРИКАЗЫВАЮ:
1. Выслать в отдаленные края Союза ССР всех украинцев, проживавших под властью немецких оккупантов.
2. Выселение производить:
а) В первую очередь украинцев, которые работали и служили у немцев;
б) Во вторую очередь выслать всех остальных украинцев, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации;
в) Выселение начать после того, как будет собран урожай и сдан государству для нужд Красной Армии;
г) Выселение производить только ночью и внезапно, чтобы не дать скрыться одним и не дать знать членам его семьи, которые находятся в Красной Армии.
3. Над красноармейцами и командирами из оккупированных областей установить следующий контроль:
а) Завести в особых отделах специальные дела на каждого;
б) Все письма проверять не через цензуру, а через особ[ый] отдел;
в) Прикрепить одного секретного сотрудника на 5 человек командиров и кр[асноармей]цев.
4. Для борьбы с антисоветскими бандами перебросить 12 и 25 карательные дивизии НКВД.
Приказ объявить до командира полка включительно.
Верно: Начальник 4-го Отделения полковник (ФЕОДОРОВ)
УКРАИНЦЫ!
Этот приказ находится в руках Германского Верховного Командования»[422].
В марте 1992 г. «Литературная Украина» под рубрикой «Возвращаясь к напечатанному» опубликовала письмо директора ЦГАООУ Р. Я. Пирога, вносящее ясность в вопрос об источнике приказа и дезавуирующее публикацию В. И. Марочкина. Но даже после этого редколлегия «Литературной Украины» сочла необходимым от себя заметить, что, учитывая «сталинский геноцид», существование такого документа все-таки возможно.
Так что не приходится удивляться тому, что письмо Р Я. Пирога не остановило «триумфального шествия» фальшивки по Украине. Ее перепечатывали газеты «Вече» (печатный орган житомирской организации «Руха»), «Вестник Переяславщины» и др. 18 марта 1992 г. поэт и один из руководителей «Руха» Иван Драч сослался на фальшивый приказ в полемике с российским писателем Борисом Можаевым.
Докатилась волна публикаций этого «документа» и до России. Фальшивка в виде подлинного документа была помещена С. У. Алиевой в подготовленное ею трехтомное издание, посвященное национальным репрессиям в СССР и опубликованное в 1993 г.[423] При этом вся аргументация, содержавшаяся в ранее опубликованной статье Е. Н. Москаля в «Военноисторическом журнале», была попросту проигнорирована.
На состоявшейся 28 марта 2001 г. в обществе «Мемориал» (М. Каретный, 12) презентации монографии П. М. Поляна «Не по своей воле…: История и география принудительных миграций в СССР» (М., 2001) выступила также и С. У. Алиева. Из ее выступления стало ясно, что она по-прежнему считает подлинным приказ НКВД и НКО от 22 июня 1944 г. о выселении украинского населения, находившегося под немецкой оккупацией. Но ее никто не поддержал. Слишком очевидны признаки, говорящие о том, что этот приказ – фальшивка.
Случай с С. У. Алиевой – это нонсенс. В целом же не только в исторической науке, но и в публицистике, в журналистской среде, среди общественных деятелей, включая руководителей и активистов «Мемориала», сложилась довольно единодушная оценка этого «документа» как фальшивки, состряпанной немецко-фашистскими пропагандистскими или разведывательными службами.
Помимо Е. Н. Москаля анализом этого «приказа НКВД и НКО» занимался и ряд других специалистов. В. А. Козлов и O.K. Локтева, откликнувшиеся на разразившийся скандал в первой из серии своих статей «“Архивная революция” в России (1991–1996)», указали и на другие «просчеты» фальсификаторов. Так, двойной номер совершенно секретного приказа должен был иметь два нуля перед обеими составляющими: 0078/0042, а не 0078/42[424]. Специалисты по истории сталинских депортаций H.Л. Поболь и П. М. Полян детально проанализировали этот «приказ» и полемику вокруг него и выразили свое полное согласие с выводами Е. Н. Москаля, В. А. Козлова и O.K. Локтевой о его фальсифицированном происхождении[425].
Многих исследователей сбивает с толку правдоподобие содержания «приказа Берии и Жукова», но при внимательном изучении получается, что это не так. Мы лично знакомы с текстами десятков приказов такого рода (настоящих), и «приказ Берии и Жукова» выбивается из общего ряда из-за наличия в нем текстуальных и смысловых странностей и несуразностей. Первая – отсутствие фамилий ответственных за операцию. Берия не мог поручить осуществление столь важной акции неизвестно кому (во всех подписанных им приказах обязательно указывались фамилии ответственных). Чтобы не быть голословным, приведем один пример. В приказе НКВД СССР и НКГБ СССР № 00419/00137 за подписями Берии и Меркулова от 13 апреля 1944 г. «О мероприятиях по очистке территории Крымской АССР от антисоветских элементов» четко сказано: «Выполнение настоящего приказа возложить на зам. наркома государственной безопасности СССР тов. КОБУЛОВА, зам. наркома внутренних дел СССР тов. СЕРОВА, наркома внутренних дел Крымской АССР тов. СЕРГИЕНКО и наркома государственной безопасности Крымской АССР тов. ФОКИНА»[426]. Повторяем, фамилии и должности ответственных обязательно присутствуют во всех приказах, которые подписывал Л. П. Берия, что недоучли немецко-фашистские сочинители «совместного приказа НКВД и НКО».
Еще одна странность – двухчленная градация жившего в оккупации украинского населения: 1) украинцы, которые работали и служили у немцев; 2) все остальные украинцы, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации. Во всех известных нам инструкциях, которыми пользовались органы НКВД, НКГБ и СМЕРШ в работе с бывшим оккупированным населением, такой градации не было. Там она была более дифференцированной и не объединяла всех подряд (от бургомистра до дворника) под одной рубрикой работавших и служивших у немцев. Причем даже пособники оккупантов четко дифференцировались: первый, верхний, слой составляли бургомистры, крупные чиновники оккупационной администрации, руководящий состав органов полиции, пропаганды и т. п.; далее следовал слой пониже, состоявший преимущественно из рядовых полицейских и деревенских старост. Собственно, в основном только представители этих двух «слоев» подлежали аресту и ведению следствия. Подавляющее же большинство бывшего оккупированного населения, включая работавших при немцах простыми рабочими на заводах, фабриках, шахтах и т. п., не подпадало под репрессирование ни в какой форме (ни в форме ареста, ни в форме высылки, ни в какой-то иной форме).
В «приказе НКВД и НКО» дается указание выслать «всех украинцев, проживавших под властью немецких оккупантов». А где оговорка относительно украинцев – активных участников партизанского движения и боевого подполья? Или их тоже решили выслать? Последнее – более чем невероятно.
Отдельные пассажи в фальшивке просто смехотворны. «Приказ» выходит в конце июня, а осуществление операции планируется после сбора урожая, т. е. не ранее конца сентября (разница в три месяца). Планируемая акция относится к категории строжайшей государственной тайны, и о ней должен знать чрезвычайно ограниченный круг лиц. А что же мы наблюдаем? Оказывается, с «приказом» знакомится относительно широкий круг лиц (до командира полка включительно) – и это за три месяца до начала операции! В такой ситуации утечка информации и расползание слухов о предстоящем выселении были бы неизбежны. И о какой же тут секретности и внезапности можно говорить? Невозможно представить, чтобы Берия, хорошо разбиравшийся в подобного рода делах, мог подписать такой откровенно глупый приказ.
Массовой депортации украинского народа на основании так называемого «приказа НКВД и НКО» от 22 июня 1944 г. в реальности не было. Этот факт неоспоримый – и его бессмысленно отрицать. Однако в науке и публицистике имеют место сомнения такого рода: приказ, возможно, существовал, но не был выполнен, так как «украинцев слишком много», «их некуда выслать» и т. п. Еще более распространены предположения, что, вероятно, приказа и не было, но имели место соответствующие намерения. Тем более что Н. С. Хрущев не упоминал никакого приказа или постановления, а говорил именно о намерениях И. В. Сталина. И здесь нелишне задаться вопросом: а насколько основательно данное свидетельство Н. С. Хрущева?
Рассмотрим подробнее соответствующее заявление Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС. В том месте своего доклада, где говорилось о выселении карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей и балкарцев (он назвал не все депортированные народы; в частности, не упомянул крымских татар), далее Н. С. Хрущев сказал: «Украинцы избежали этой участи потому, что их слишком много и некуда было выслать. А то он бы и их выселил»[427]. Он – это, естественно, Сталин. Конечно, заявления высших партийных и государственных руководителей являются важным историческим источником. Но доверяться им безоглядно нельзя. Из указанной цитаты в докладе Хрущева на XX съезде совершенно непонятно, высказывал ли Сталин когда-либо такую «идею» или же это является приписываемым ему, Сталину, домыслом. Последнее весьма вероятно, учитывая имевшуюся у Хрущева склонность к импровизации. Во всяком случае, историческая наука на данный момент не располагает никакими документами, которые подтвердили бы правдивость выдвинутого Хрущевым обвинения в адрес Сталина (именно в отношении украинцев).
Такое важное решение, как выселение многомиллионного украинского народа, не могло приниматься не только на уровне НКВД и НКО, но даже Президиума Верховного Совета СССР и Совета народных комиссаров СССР. На этот счет обязательно должно было быть политическое решение Политбюро ЦК ВКП(б) или Государственного Комитета Обороны (ГКО), являвшегося в период войны высшим органом власти в стране (и обязательно за подписью самого Сталина). Мы можем констатировать со всей определенностью, что политических решений такого рода по рассматриваемому нами вопросу на уровне Политбюро и ГКО не существовало.
За последние два десятилетия в научный оборот введено множество ранее засекреченных документов, касающихся деятельности и ГКО, и высших партийных органов. Но в них нет даже намека на то, что в Политбюро или ГКО когда-либо ставился и обсуждался вопрос о выселении бывшего в оккупации украинского населения. Полное отсутствие подтверждающих документов – это фактор настораживающий, ставящий под серьезное сомнение достоверность заявления Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС относительно украинцев.
Настораживает и тот факт, что другие лица из бывшего сталинского окружения (В. М. Молотов, Г. М. Маленков, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, А. И. Микоян и др.) никогда и словом не обмолвились в подтверждение хрущевской версии сталинских намерений в отношении украинского народа. Сам же Н. С. Хрущев, сделав это сенсационное заявление (не совсем конкретное и бездоказательное) на XX съезде КПСС, в дальнейшем старался не возвращаться к этому вопросу и никак его не комментировать.
В свете всего вышеизложенного, существование сталинского намерения депортировать украинский народ невозможно признать историческим фактом. Приходится отнести это к категории исторических мифов.
В известных нам политдонесениях за 1943–1944 гг. из Украинской ССР поведение и настроения украинского населения, бывшего ранее в оккупации, в целом характеризуются как достаточно патриотические. Имели место факты, когда украинские крестьяне, ранее прятавшие от немцев зерно и другую сельскохозяйственную продукцию в различных тайниках, теперь, с приходом Красной Армии, извлекали эти продукты из тайников и добровольно передавали их в Фонд обороны Родины.
Из смысла этих документов (подлинных) вытекало, что основная масса украинского населения вполне лояльно и с пониманием относилась к мобилизационным, хлебозаготовительным и другим мероприятиям советских властей. Саботаж же этих мероприятий обычно приписывался «отдельным антисоветским элементам», а отнюдь не всему украинскому населению. В свете этого присутствующий в «совместном приказе НКВД и НКО» тезис о том, что «украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и стремится к возврату немецких оккупантов» находится в вопиющем противоречии с выводами, содержащимися в политдонесениях о настроениях населения.
В подлинном документе не могло быть утверждения, что украинское население «стремится к возврату немецких оккупантов». Здесь авторы фальшивки явно перестарались, стремясь выдать желаемое за действительное. На самом деле в 1943–1944 гг. на освобожденных территориях Украины резко превалировали удовлетворение и радость по поводу того, что немецких захватчиков удалось изгнать, но существовало опасение (особенно в прифронтовой полосе), что немецкие войска могут вернуться. Однако по мере продвижения Красной Армии на Запад эти опасения постепенно рассеивались.
В бытность свою под немецкой оккупацией среди некоторой части украинского населения были распространены пессимистические настроения, выражавшиеся в том, что, мол, немецких захватчиков невозможно изгнать, поскольку они, немцы, якобы «непобедимые». Теперь же даже эти «пессимисты» воспрянули духом и давали восхищенные эпитеты в адрес Красной Армии, громящей «непобедимую» немецкую армию и заставляющей ее отступать в западном направлении.
Составители фальшивки имели весьма смутное представление о выработанных в органах НКВД, НКГБ и СМЕРШ принципах решения судьбы военнослужащих, являвшихся членами семей выселяемых. Из текста «приказа» вытекает, что таковые по-прежнему должны были воевать в рядах действующей армии, но под усиленным контролем «особых отделов» (как уже отмечалось, к тому времени не существовавших). Однако на практике дело обстояло совсем иначе. Когда были выселены калмыки, карачаевцы, чеченцы, ингуши, балкарцы, крымские татары, то военнослужащие соответствующих национальностей увольнялись из армии (исключение делалось только в отношении части старших офицеров) и направлялись к своим семьям в места высылки; у них изымались военные билеты (их заменяли справки), им запрещалось ношение погон, огнестрельного и холодного оружия.
Грубый промах составители этого «документа» допустили в названии должности Г. К. Жукова, обозначив ее как «зам. народного комиссара обороны Союза ССР». В действительности с августа 1942 г. его должность официально звучала так: первый заместитель народного комиссара обороны Союза ССР – и прилагательное «первый» в подлинных документах всегда присутствует! Отсутствие же указанного прилагательного служит дополнительной веской уликой, изобличающей рассматриваемый нами так называемый «совместный приказ НКВД и НКО» как безусловно фальшивый документ.
В марте – мае 1944 г. Г. К. Жуков, сохраняя должности первого заместителя наркома обороны СССР и заместителя Верховного Главнокомандующего, командовал также войсками 1-го Украинского фронта. К этому времени относятся известные нам документы, подписанные Жуковым и касавшиеся украинского населения. Так, в апреле 1944 г. по решению военного совета 1-го Украинского фронта колхозам, совхозам и крестьянам-единоличникам Каменец-Подольской области, испытывавшим острейший дефицит семенного зерна, было выдано для посева 1000 тонн зерна яровых культур из трофейных запасов, а также 455 тонн крайне дефицитного горючего[428]. Личный состав ряда подразделений фронта непосредственно участвовал в посевных работах. Более того, тогда же, весной 1944 г., в специальном постановлении военного совета 1 – го Украинского фронта, подписанном Г. К. Жуковым, было сказано: «Военный совет фронта считает, что это задание не исчерпывает всех возможностей частей и подразделений по оказанию помощи совхозам и колхозам и единоличным крестьянским хозяйствам в проведении весеннего сева, и обязывает военные советы армий и политические отделы изыскать другие источники дополнительной помощи местным органам власти в проведении весеннего сева»[429].
Как видим, не о выселении украинского населения подписывал в 1944 г. приказы Г. К. Жуков. За его подписью выходили совсем другие приказы – об оказании помощи украинским крестьянам со стороны подчиненных ему частей Красной Армии в возрождении хозяйственной жизни на их родной земле.
Глава восьмая
«СТАТИСТИЧЕСКИЙ ЛАБИРИНТ» К ВОПРОСУ ОБ ОБЩЕЙ ЧИСЛЕННОСТИ СОВЕТСКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ И МАСШТАБАХ ИХ СМЕРТНОСТИ
Различным аспектам истории Великой Отечественной войны посвящена обширнейшая литература. И тем не менее есть вопросы, по которым далеко не все ясно. К таковым относится и поднятая нами проблема. Имеются публикации, непосредственно посвященные истории советских военнопленных[430], но вопрос об их общей численности и масштабах смертности остается открытым. На этот счет в литературе и публицистике и по сей день бытуют самые разнообразные оценки. Имеет место неприемлемая в науке практика, когда прямые показания исторических источников игнорируются, а взамен них преподносятся собственные домыслы и сомнительные «расчеты».
Мы не претендуем на изучение проблемы плена в широком смысле. Нас интересует только статистика (общая численность советских военнопленных и масштабы их смертности). И разобраться в этом мы намерены посредством максимального приближения к показаниям (подчас спорным и противоречивым) известных к настоящему времени исторической науке документальных источников. Имеющиеся в литературе интуитивные оценки нами не брались в расчет, а использовались только величины (цифры), которые подкреплены ссылками на документы.
Сам факт бытования в литературе самых разнообразных оценок численности советских военнопленных несколько странен, так как еще с конца 1950-х гг. она известна по немецким документам – с начала войны и до 1 февраля 1945 г. было взято в немецкий плен более 5,7 млн (точнее – 5754 тыс.)[431]. Эту информацию выявил в немецких архивах американский историк Александр Даллин и опубликовал в своей монографии «Германское правление в России. 1941–1945», вышедшей в 1957 г. на английском языке (в 1958 г. – на немецком языке). В СССР Даллин был немедленно причислен к «буржуазным фальсификаторам», и введенная им в научный оборот статистика (не оценочная, а документально подтвержденная) не использовалась в научных трудах вплоть до конца советской эпохи (во многих случаях и в постсоветское время – видимо, по инерции). В зарубежной же историографии, наоборот, эта статистика активно использовалась, выдержала проверку временем и по сей день котируется как наиболее достоверная.
Вызывает удивление, что в литературе и публицистике довольно часто встречаются оценки, значительно ниже указанной величины (обычно в диапазоне от 4,0 млн до 5,2 млн). Ведь в данной ситуации корректировка возможна только в сторону увеличения, исходя из предположения, что, возможно, в этой немецкой статистике имел место быть какой-то недоучет. Корректировка же в сторону понижения совершенно исключена. Сам А. Даллин допускал, что выявленная им статистика, возможно, неполная, и снабдил ее соответствующей ремаркой[432].
Указанная величина (5,75 млн) слагалась из 3,35 млн, взятых в плен в 1941 г., и 2,4 млн – в период с 1 января 1942 г. по 1 февраля 1945 г. И здесь налицо недоучет в данных за 1941 г. – не хватает 0,45 млн пленных. Ибо по состоянию на 11 декабря 1941 г., согласно сводке донесений немецких воинских частей, численность советских военнопленных составляла 3,8 млн[433]. Затем из этой статистики таинственно «исчезли» 0,45 млн человек (3,8 млн – 3,35 млн). Нас нисколько не удовлетворяют объяснения об «уточнении» статистики. Дело гораздо серьезнее. 3,8 млн – это число пленных по донесениям воинских частей, а 3,35 млн – соответствующие данные лагерной статистики. Получается, что 0,45 млн пленных в 1941 г. не довели живыми до лагерей (они погибли в промежуток времени от момента пленения до момента поступления в лагеря).
Есть на этот счет и соответствующие свидетельства. Объясняя на Нюрнбергском процессе причины массового вымирания советских военнопленных, захваченных под Вязьмой в октябре 1941 г., подсудимый генерал-полковник А. Йодль заявил: «Окруженные русские армии оказывали фанатическое сопротивление, несмотря на то, что последние 8–10 дней были лишены какого-либо снабжения. Они питались буквально корой и корнями деревьев, так как отошли в непроходимые лесные массивы, и попали в плен уже в таком истощении, когда они были едва ли в состоянии передвигаться. Было просто невозможно их везти… Поблизости не было мест для их размещения… Очень скоро начались дожди, а позднее наступили холода. В этом и была причина, почему большая часть людей, взятых в плен под Вязьмой, умерли»[434].
Это свидетельство А. Йодля весьма примечательно. Оно подтверждает факт массовой смертности пленных в районах пленения, до поступления в лагеря. Поэтому произведенное немцами снижение числа взятых в плен в 1941 г. советских военнослужащих почти на 0,5 млн (с 3,8 млн до 3,35 млн) и соответственно всей статистики за всю войну с 6,2 млн до 5,75 млн являлось не просто «уточнением статистики». Это было «списание» почти 0,5 млн пленных, умерших в промежуток времени от момента пленения до момента регистрации в лагерях, и в немецкой лагерной статистике они, естественно, не учтены.
Любопытное исследование провели И. А. Дугас и Ф. Я. Черон – авторы изданной в 1994 г. в Париже книги на русском языке «Вычеркнутые из памяти: Советские военнопленные между Гитлером и Сталиным». Они установили, что в начале 1942 г. было «скорректировано» в сторону понижения (с 3,8 млн до 3,35 млн) только итоговое количество попавших в 1941 г. в немецкий плен советских военнослужащих, а первичные данные (донесения воинских частей) остались без изменений и при их суммировании дают именно 3800 тыс. человек[435].
На Нюрнбергском процессе (20 ноября 1945–1 октября 1946) советская сторона представила документ из аппарата рейхсминистра оккупированных восточных территорий А. Розенберга (это была справка на имя Г. Геринга, датированная 1 февраля 1942 г., но сведения в ней давались по состоянию на 10 января 1942 г.), в котором говорилось об общем числе советских военнопленных и называлась цифра в 3,9 млн, из них имелись в наличии только 1,1 млн[436]. О «недостающих» 2,8 млн в справке ничего не говорилось, но из других немецких источников нам доподлинно известно, что общее количество умерших советских военнопленных к середине января 1942 г. перевалило за отметку в 2 млн[437] – и это только умершие в лагерях, без учета свыше 400 тыс. пленных, погибших еще до поступления в лагеря. Освобожденных и бежавших из плена максимально могло быть 0,4 млн. И в итоге ситуация к 10 января 1942 г. со статистикой советских военнопленных получается такая: всего взято в плен – 3,9 млн, из них умерло – 2,4 млн, находилось в наличии – 1,1 млн, освобождено и бежало – 0,4 млн.
Кроме указанной справки на имя Геринга, историкам известен еще один источник – сводка донесений немецких штабов. Там тоже по состоянию на 10 января 1942 г. названо общее число советских военнопленных – 3,9 млн[438]. Затем эти величины (3,8 млн – на 11 декабря 1941 г., 3,9 млн – на 10 января 1942 г.) исчезают из немецкой статистики и появляются «уточненные» 3,35 млн за 1941 г. Как это произошло и при каких обстоятельствах, исследователям выяснить не удалось. Но тут надо иметь в виду, что нацисты, при их амбициозности и тщеславии, не могли просто так пойти на аферу с уменьшением численности советских военнопленных, т. е. принизить собственные «успехи» в пленении войск противника. Они явно чего-то опасались и, образно говоря, заметали следы. Возможно, прав немецкий (западногерманский) историк К. Штрайт в своем подозрении, что природа «статистического изъяна» кроется в желании скрыть «грубейшие нарушения» от Международного Красного Креста, представители которого время от времени допускались для обследования положения военнопленных[439].
Российский исследователь П. М. Полян, автор дважды издававшейся (в 1996 и 2002 гг.) монографии «Жертвы двух диктатур: Остарбайтеры и военнопленные в Третьем рейхе и их репатриация», говоря об «уточнении» немецкой статистики за 1941 г. посредством снижения общего числа советских пленных с 3,8 млн до 3,35 млн, высказал неприемлемое, на наш взгляд, предположение: «Вместе с тем не вполне ясно, учтены ли в этих цифрах военнопленные, отпущенные на свободу»[440]. По документам известно, что в период с июля по ноябрь 1941 г. немцы отпустили почти 320 тыс. советских пленных (точнее – 318,8 тыс.)[441]. Однако последние не имеют никакого отношения к «исключенным из статистики». Из анализа содержащегося в монографиях А. Даллина и К. Штрайта обильного статистического материала с детальным указанием «убыли» («умерло», «казнено», «освобождено», «бежало» и т. д.) освобожденные в течение всей войны неотъемлемой составной частью входили в сводную «уточненную» немецкую статистику общей численности советских военнопленных. Это значит, что они (освобожденные) в статистике за 1941 г. входили в «уточненные» 3,35 млн, а в «списанных» 0,45 млн их нет.
В период с 1 января 1942 г. по 1 февраля 1945 г., согласно немецким документам, в немецкий плен попало 2,4 млн советских военнослужащих. Если сюда прибавить 3,8 млн пленных 1941 г., то их общее число составляет не 5,75 млн, а 6,2 млн. Это состояние до 1 февраля 1945 г., и надо иметь в виду, что какое-то количество (вероятно, незначительное) попало в плен в феврале – апреле 1945 г.
Но ведь существовал еще финский и румынский плен. По финскому плену за 1941–1944 гг. имеется точная статистика – 64 188 человек[442]. Статистики такого же характера по румынскому плену нет, а имеющиеся в литературе оценки (на наш взгляд, вполне приемлемые) варьируются обычно в пределах от 40 тыс. до 45 тыс. человек[443]. Советские военнослужащие, взятые в плен венгерскими, итальянскими и словацкими войсками, передавались немцам и учтены в немецкой статистике. Следовательно, общая численность советских военнопленных (суммарно по немецкому, финскому и румынскому плену) составляла порядка 6,3 млн человек.
В отечественной историографии наиболее авторитетным источником по этому вопросу считается подготовленный коллективом военных историков под общей редакцией Г. Ф. Кривошеева и изданный в 1993 г. статистический сборник «Гриф секретности снят». Это издание готовилось под эгидой Генштаба и Минобороны с определенной претензией на директивность. В нем в графе «Пропало без вести, попало в плен» указана цифра – 4559 тыс. человек[444]. Имеется и пояснение: «Всего в плену находилось 4059 тыс. советских военнослужащих, а около 500 тыс. погибло в боях, хотя по донесениям фронтов они были учтены как пропавшие без вести»[445]. Есть и еще одно пояснение: «Кроме того, в начальный период войны было захвачено противником около 500 тыс. военнообязанных, призванных по мобилизации, но не зачисленных в войска»[446]. Отметим, что вся эта статистика – расчетная.
Перед нами статистика совсем иного масштаба, нежели немецкая. По расчетам Г. Ф. Кривошеева и его коллег, максимально могло попасть в плен не более 4,2–4,3 млн военнослужащих (с учетом захваченных противником военнообязанных, призванных по мобилизации, но не зачисленных в штаты воинских частей). Общая численность советских военнопленных получается почти на 2 млн меньше, чем это было на самом деле. Понимая, что их расчеты резко расходятся с показаниями немецких источников, авторы книги «Гриф секретности снят» предприняли попытку опровергнуть немецкую статистику, приводя доводы, что противник якобы «завышал» число пленных, включал туда находившихся при войсках партийных и советских работников, гражданских лиц (мужчин) и т. п.[447] Мы согласны, что такая практика имела место, но и соответствующая корректировка радикально не меняет положения – немецкая и «кривошеевская» статистики остаются разномасштабными. Приведенные в книге «Гриф секретности снят» расчеты мы вынуждены признать недостоверными, существенно искажающими реальную картину.
В своей негативной оценке данной «статистики» мы далеко не одиноки. Это – общее мнение всех ведущих специалистов, занимающихся разработкой этой проблемы. Так, П. М. Полян обращает внимание на недостоверность этих «расчетов» и, не без юмора и сарказма назвав их «альтернативными результатами», далее констатирует, что «говорить о корректном сравнении» с немецкими данными «было бы преждевременно»[448]. П. М. Полян недвусмысленно дал понять, что подобного рода «расчеты» не могут всерьез восприниматься в научном историческом сообществе.
Определением общего числа попавших в плен военнослужащих занималась также Комиссия при Президенте РФ по реабилитации жертв политических репрессий во главе с А. Н. Яковлевым («Комиссия А. Н. Яковлева»). По ее данным, за все время войны попало в плен 4,07 млн военнослужащих[449]. Эти сведения еще более сомнительные, нежели те, что насчитали авторы сборника «Гриф секретности снят». В отличие от противника, считавшего пленных по головам (в прямом смысле), члены «Комиссии А. Н. Яковлева», понятно, были лишены такой возможности и пользовались какой-то другой «методикой» подсчета, суть которой не раскрыли. Немецкую статистику они проигнорировали и «изобретали» альтернативную статистику – заведомо недостоверную. Реально «Комиссия А. Н. Яковлева» могла опираться на какие-то данные о пропавших без вести (за 1941–1943 гг. – явно неполные), а уже из них умозрительно вычислять попавших в плен. Она представила рассчитанную ею динамику попадания в плен по годам войны (в книге «Гриф секретности снят» этого нет), и это позволило сопоставить ее с имеющейся в немецких источниках соответствующей динамикой (см. таблицу 1).
| Годы | По немецким источникам | По данным «Комиссии А. Н. Яковлева» | Насколько больше (+) или меньше (–) |
| ВСЕГО | 6,2 млн* | 4,07 млн | – 2,13 млн |
| В ТОМ ЧИСЛЕ | |||
| 1941 | 3,8 млн** | почти 2 млн | – 1,8 млн |
| 1942 | 1653 тыс. | 1339 тыс. | – 314 тыс. |
| 1943 | 585 тыс. | 487 тыс. | – 98 тыс. |
| 1944 | 147 тыс. | 203 тыс. | + 56 тыс. |
| 1945 | 34 тыс.** | 40,6 тыс. | + 6,4 тыс. |
* В немецких данных за 1941 г. приводятся не «уточненные» 3,35 млн, а то количество (3,8 млн), которое зафиксировано в сводке немецких воинских частей. Соответственно этому и общее число советских военнопленных за всю войну составляет не 5,75 млн, а 6,2 млн.
** Немецкие данные за 1945 г. доведены только до 1 февраля.
При сопоставлении указанных в таблице 1 данных бросается в глаза их вопиющая неадекватность. Ясно, что одна из этих статистик (немецкая) близка к истине, а другая – явно «халтурная». В статистике «Комиссии А. Н. Яковлева» на редкость нелепо выглядит взятая «с потолка» и чрезмерно заниженная численность попавших в плен в 1941 г. (почти 2 млн человек). Это противоречит показаниям всего комплекса имеющихся источников. Неадекватность данных за 1942–1943 гг. проявляется в значительно меньшей степени, нежели за 1941 г. Форменный сюрприз преподнесла «яковлевская» комиссия при исчислении попавших в плен в 1944 г. – она насчитала на 56 тыс. человек больше, чем немцы на самом деле взяли в плен. Такое невозможно себе представить.
Поделиться книгой: