Помоги проекту - поделись книгой:
Особенно велика была детская смертность. В докладной записке Г. Г. Ягоды от 26 октября 1931 г. на имя председателя ЦКК ВКП(б) и наркома РКИ Я. Э. Рудзутака отмечалось: «Заболеваемость и смертность с/переселенцев велика… Месячная смертность равна 1,3 % к населению за месяц в Северном Казахстане и 0,8 % в Нарымском крае. В числе умерших особенно много детей младших групп. Так, в возрасте до 3-х лет умирает в месяц 8–12 % этой группы, а в Магнитогорске еще более, до 15 % в месяц. Следует отметить, что в основном большая смертность зависит не от эпидемических заболеваний, а от жилищного и бытового неустройства, причем детская смертность повышается в связи с отсутствием необходимого питания»[51].
Высокий уровень детской смертности входил в число главных причин отрицательного сальдо между рождаемостью и смертностью у спецпересе-ленцев. Например, в 1932 г. в Хибиногорске (Кировске) Мурманского округа у спецпереселенцев родилось 420 и умерло 864 человека, причем среди умерших было 589 детей. Таким образом, в данном случае 68,2 % общей смертности спецпереселенцев приходилось на детскую смертность. К середине 1935 г. детская смертность резко снизилась. Так, в том же Кировске в 1935 г. она понизились у спецпереселенцев по сравнению с 1934 г. на 40 %[52].
Детская беспризорность в «кулацкой ссылке» вплоть до середины 30-х годов была обычным явлением. Только в трудпоселках «Западолеса» (Западный Урал) в конце 1934 г. было установлено 2850 детей-беспризорников, родители которых умерли или бежали[53].
| Годы | Родилось | Умерло | Бежало | Возвращено из бегов |
| 1932 | 18 053 | 89 754 | 207 010 | 37 978 |
| 1933 | 17 082 | 151 601 | 215 856 | 54 211 |
| 1934 | 14 033 | 40 012 | 87 617 | 45 443 |
| 1935 | 26 122 | 22 173 | 43 070 | 33 238 |
| 1936 | 27 617 | 19 891 | 26 193 | 23 075 |
| 1937 | 29 036 | 17 037 | 27 809 | 17 384 |
| 1938 | 31 867 | 15 961 | 9712 | 10 939 |
| 1939 | 33 716 | 16 691 | 7345 | 8290 |
| 1940 | 32 732 | 16 401 | 4430 | 4562 |
| Всего за 1932–1940 гг. | 230 258 | 389 521 | 629 042 | 235 120 |
Направление больших масс людей на спецпоселение – следствие государственной политики спецколонизации, т. е. освоения необжитых и малообжитых районов страны посредством насильственных переселений. В постановлении СНК РСФСР от 18 августа 1930 г. «О мероприятиях по проведению спецколонизации в Северном и Сибирском краях и Уральской области» указывалось:
«1. Возложить на Наркомзем РСФСР проведение земельного и хозяйственного устройства спецпереселенцев и их семей, занимающихся сельским хозяйством, в Северном и Сибирском краях и Уральской области.
2. Поручить ВСНХ РСФСР, НКторгу и другим хозяйственным органам, по соглашению с НКземом и Наркомвнуделом РСФСР, проведение устройства спецпереселенцев, используемых по линии промышленности и промыслов.
3. Признать необходимым при проведении спецколонизации:
а) максимально использовать рабочую силу спецпереселенцев на лесоразработках, на рыбных и иных промыслах в отдаленных, остронуждаю-щихся в рабочей силе районах и
б) в сельском хозяйстве устраивать лишь тех спецпереселенцев, рабочая сила которых не может быть использована на лесоразработках и промыслах.
4. Поручить НКзему РСФСР совместно с ВСНХ РСФСР, НКторгом и с соответствующими краевыми (областными) исполкомами и по соглашению с НКВД РСФСР разработать в соответствии с указаниями п. 3 настоящего постановления конкретные хозяйственные мероприятия по использованию спецпереселенцев»[55].
Методы осуществления спецколонизации трудно назвать гуманистическими. Случалось, что людей привозили в какое-то безлюдное место, прямо в открытом поле, и здесь бросали. В осеннее и зимнее время у тех, кто не догадался взять с собой топоры, пилы и лопаты, шансы на выживание были весьма призрачны. Обладатели же этих орудий немедленно рыли землянки, рубили дрова, пилили брёвна, т. е. «активно обживались», и очень часто благодаря этому спасались от неминуемой смерти. Именно так рождались спецпоселки (трудпоселки). В них постепенно увеличивалось число построенных домов, но ещё быстрее росло количество могил на близлежащих кладбищах.
Что касается местных партийных, советских и хозяйственных органов, то они так или иначе участвовали в обустройстве спецпереселенцев, составлялись планы строительства спецпоселков и др. На практике сроки возведения спецпоселков, как правило, срывались, и недовыполнение планов такого строительства часто имело весьма внушительные масштабы. Северный крайком ВКП(б) весной и летом 1930 г. неоднократно в своих постановлениях обязывал хозяйственные органы завершить строительство спецпоселков к 1 сентября 1930 г. На состоявшемся же 25 сентября 1930 г. заседании крайкома было установлено, что на территории Северного края закончена постройка лишь 4 % спецпоселков и начато строительство – 25 %[56]. Вот в таких неблагоприятных жилищно-бытовых условиях спецпереселенцы первой волны вступали в зиму 1930/31 г.
При определении районов расселения специально выбирались места, откуда в силу природных условий побег был бы весьма затруднительным. Так, в одном из документов ПП ОГПУ Сибкрая от 25 апреля 1930 г. отмечалось: «Изысканы и детально проработаны под расселение необжитые, отдаленные северные районы… при этом в принципе отвода районов расселения для каждого округа наряду с экономическими соображениями (пригодность их к с/х и промышленному использованию) также учтены были и моменты политического характера, в частности в отводе районов учитывались природные условия, гарантирующие невозможность бегства выселенных обратно (болота, реки, отсутствие дорог)»[57].
Сотни спецпоселков были организованы в таких совершенно непригодных для налаживания даже подобия нормальной жизнедеятельности местах, где, несмотря на отчаянные усилия спецпереселенцев, «освоение необжитых земель» заходило в полный тупик. В таких спецпоселках люди вымирали, разбегались или переселялись в другие спецпоселки. Только в Свердловской области в 1930–1934 гг. прекратили свое существование 60 «бесперспективных» спецпоселков[58].
В письмах спецпереселенцев чаще всего содержались сетования на свою несчастную судьбу, на проявленную к ним несправедливость. За последние 20 лет опубликовано много таких писем в различных изданиях. В частности, интересная подборка спецпереселенческих писем на имя М. И. Калинина с мольбой о помощи представлена в сборнике «Неизвестная Россия. XX век»[59].
Однако уже в 1930 г. от некоторых спецпереселенцев к их родственникам и знакомым, не подвергавшимся выселению, стали поступать письма, в которых выражалась удовлетворенность своей жизнью и судьбой.
Правда, их удельный вес в общем потоке спецпереселенческой корреспонденции был крайне незначителен. Так, по состоянию на 10 октября 1930 г., Информационным отделом (ИНФО) ОГПУ было обработано 119 376 писем спецпереселенцев, из них только 622, или 0,52 %, оказались с «положительным содержанием». Ниже мы приводим несколько выдержек из писем такого характера:
«…Слава богу, нужды никакой не видим. Живем очень хорошо, продуктов вдоволь, мяса и рыбы хватает, зарабатываем подходяще от 5 до 10 р. Вы пишите, что у вас скот контрактуют, но это необходимо – нужно рабочих кормить и скорее построить социализм, вы нас будете кормить, мы за это вам дадим апатит для удобрения земли…»;
«…В тундре мне больше нравится, чем дома. Шапку никому не приходится снимать и кланяться, и не боимся обложения, отработали 8 час. и все, советую всем ехать к нам, много можно заработать…»;
«…Мы живем хорошо, да и вообще кто сюда сослан все хорошо живут.
Все работают кто что. К нам много высланных скобарей приехало в лаптях, а сейчас ходят в желтых туфлях, да в макинтошах, начинают жить уже по-городскому…»;
«…Вырабатываю в месяц 120 р., так что жить можно. Узнайте, если и вас высылают, то ничего и в холодном краю можно жить. Приезжайте и не бойтесь…»;
«…Как нам пишите, что дома плохой урожай. Хорошо, что нас отправили сюда. Здесь мы живем очень хорошо, продукты получаем очень хорошие. Кроме того – дети получают детский паек…»[60].
В «положительных» письмах спецпереселенцев проскальзывала идея о том, что доходы от заработка и премиальных рабочего-ударника выше прежних доходов от ведения кулацкого хозяйства. Но дело в том, чтобы стать ударником, надо было постоянно перевыполнять нормы выработки. А эти нормы были весьма непосильные (особенно на лесоразработках) почти для всех женщин (за редкими исключениями), да и далеко не каждый мужчина мог их выполнить, а тем более перевыполнить.
О том, что женщинам физически невозможно выполнить установленные нормы выработки на лесоразработках, отмечалось и в письмах спецпереселенцев. Так, в обзоре выдержек из документов высланного кулачества, подготовленном ИНФО ОГПУ по состоянию на 10 октября 1930 г., приводились выдержки из письма одной девушки-спецпереселенки, в котором имелись такие строки: «Сейчас зачли приказ, чтобы все от 15 и до 55 лет шли на работу, а кто не пойдет, тому не дадут паек, дадут принудиловки или посадят в тюрьму, а работа не под силу, я ходила кое-как, одну спилила, комары облепили все ноги, руки и лицо все очутилось в крови, и с лица текла кровь. Платят 43 коп. за куб. мет., на другой день все вспухло, на руках кровяные мозоли и мы больше не пошли на работу, лучше пускай лишают пайка, сажают в тюрьму, но эта работа нам не под силу»[61].
В отдельных областях спецпереселенцы стали превосходить по численности местное коренное население. Так, в 1929 г. население Кольского Севера составляло около 27 тыс. человек (только постоянные жители), а спецпереселенцев в 1930–1935 гг. поступило свыше 35 тыс. Это, однако, не означало, что спецпереселенцы стали составлять абсолютное большинство в населении указанной территории, так как одновременно со спец-переселенческим потоком шло еще более интенсивное прибытие добровольных переселенцев и вербованных – за 1930–1935 гг. около 45 тыс.[62] Таким образом, в 1935 г. в составе населения Кольского Севера на первом месте по численности находились добровольные переселенцы и вербованные, прибывшие в 1930–1935 гг., на втором – спецпереселенцы, на третьем – местное население, проживавшее здесь до 1929 г.
В ряде северных и восточных районов РСФСР высланные кулаки составили серьезную «конкуренцию» местным жителям в работах, являвшихся для последних традиционными отхожими промыслами (лесоразработки, торфоразработки и др.). Так, в обзоре выдержек из докумеЕГгов высланного кулачества, подготовленного 3-м отделением ИНФО ОГПУ по состоянию на 1 июля 1930 г., приводилась выдержка из письма одного спецпереселен-ца, в котором говорилось о том, что местные жители «в селах сами голодные как собаки и проклинают нас потому, что раньше они зарабатывали и кормились, а теперь их на работу не берут, а гонят нас за несчастный паек»[63]. Хозорганам по ряду причин было выгоднее использовать на работах именно спецпереселенцев, а не местных жителей, ибо первым можно было и недоплатить, и задержать зарплату, а со вторыми такие «операции» проделывать было сложнее. Для местных жителей (особенно крестьян) это был чувствительный удар, так как раньше (до появления спецпереселенцев) заработки на отхожих промыслах составляли весьма солидную часть доходов их семей. Поэтому они, как отмечалось в письмах спецпереселенцев, «проклинают нас», хотя эти проклятия шли явно не по адресу – ведь проклинать надо было не спецпереселенцев, а тех, кто их сюда пригнал.
К началу 1934 г., когда «кулацкая ссылка» в основном сформировалась и стабилизировалась, на территории России находилось 85,4 % от общего количества спецпереселенцев, в том числе на Урале – 28,0 %, в Западной Сибири – 27,0, Восточной Сибири – 7,4, Северном крае – 7,4, Дальневосточном крае (ДВК) – 4,3, на Северном Кавказе – 3,9, на территории Ленинградского военного округа (ЛВО) – 3,0, Средневолжском крае – 0,5, на Алдане – 0,5 %. Остальные 14,6 % спецпереселенцев находились в Казахстане (12,5 %), на Украине (1 %) и в Средней Азии (1,1 %)[64].
В самоназвании обычно использовались термины «спецпереселенцы» и «трудпоселенцы». Термин «кулаки» употреблялся значительно реже. Большинство раскулаченных крестьян не считали себя кулаками и избегали употреблять этот термин в самоназвании. В их среде были обычными такие высказывания: «Мы – не кулаки», «Наша семья была середняцкой», «Нас раскулачили по личным счетам», «Нас выселили по ошибке» и т. п. Психологически они не отождествляли себя с буржуазным классом и однозначно причисляли себя в прошлой жизни к трудовому крестьянству. Лишь незначительная часть спецпереселенцев не стеснялись называть себя бывшими кулаками. Это были, как правило, те, кто до раскулачивания владел какими-то предприятиями (мельницы и др.) с постоянным контингентом наемных рабочих и не отрицал свою принадлежность к сельской буржуазии.
Тезис о том, что они не буржуи-эксплуататоры, а трудовые крестьяне, постоянно присутствовал в письмах сосланных кулаков, которые они посылали в различные инстанции. Были даже попытки апелляции к рабочим коллективам промышленных предприятий. Так, в июне 1930 г. на имя завкома комбината «Югосталь» (Артемовский округ Украинской ССР) было получено заявление (за подписью 90 человек) с мест ссылки кулаков. Авторы заявления, указывая, что «мы считаем себя не кулаками, а истинными трудовиками нашей Советской Республики», обращались с просьбой к рабочим «поговорить с вашими собраниями и съездами о нашем несчастном положении и своим протокольным постановлением ходатайствовать перед высшими органами, чтобы нас вернули на родину»[65]. Такие письма изымались органами ОПТУ и не доводились до сведения рабочих коллективов.
У отдельных относительно высокооплачиваемых категорий рабочего класса (особенно железнодорожников) присутствовало опасение, что и их могут начать раскулачивать в связи с тем, что их заработки, как правило, выше доходов от ведения кулацкого хозяйства. Так, в справке ОГПУ от 12 августа 1930 г. «О недочетах массовой работы на железнодорожном транспорте» был отмечен имевший место среди рабочих депо станции Барнаул разговор: «Если разобраться, то какие они (раскулаченные) кулаки, они беднее нас… Скоро до нас доберутся»[66].
Выселение «кулацкого элемента» с направлением его на спецпоселение осуществлялось и в 1934–1935 гг. и даже позднее. Например, в рапорте начальника ГУЛАГа М. Д. Бермана от 26 апреля 1935 г. на имя Г. Г. Ягоды указывалось: «Доношу, что закончен прием в трудпоселки кулацких хозяйств, выселенных из национальных районов Северо-Кавказского Края. Всего принято 4711 семей 22 496 человек, в том числе в трудпоселки СККрая – 3215 семей 14 661 человек, в трудпоселки Южного Казахстана – 655 семей 3275 человек и в трудпоселки Узбекистана – 841 семья 4560 человек»[67]. По специальному постановлению СНК СССР от 21 мая 1936 г. было осуществлено выселение около 1000 кулацких хозяйств из Дагестанской АССР и Чечено-Ингушской АО; было выселено 5317 человек, из них 3028 расселено в Казахстане и 2289 – в Киргизии[68].
К 1935 г. раскулаченные крестьяне относительно обжились в местах высылки. Например, на севере Западной Сибири в 1935 г. трудпоселен-цы имели 16 819 жилых домов и 295 утепленных бараков, однако 12 % трудпоселенцев проживало ещё в землянках и полуземлянках[69]. В 1935 г. в «кулацкой ссылке» впервые было зафиксировано положительное сальдо (15 %) между рождаемостью и смертностью. В 1936 г. родилось больше, чем умерло, на 28 %, в 1937 г. – в 1,7 раза, в 1938–1940 гг. – почти в 2 раза (см. табл. 2).
В 1930–1933 гг. прочному обживанию очень мешала практика постоянных перебросок спецпереселенцев вместе с семьями с одного места работы на другое, что отрицательно сказывалось на их обустройстве, организации ими подсобного хозяйства, строительстве капитального жилья и т. д. В ходе таких перебросок люди вынуждены были покидать относительно обжитые спецпоселки, зачастую в пути следования и на новом месте жительства претерпевали всяческие лишения, возрастала смертность. С марта 1934 г. ОГПУ совместно с СНК СССР ввели систему заключения трудовых договоров между хозорганами и завербованными спецпереселенцами. Избыточная спецрабсила согласно трудовым договорам передавалась из одной хозяйственной организации в другую, которая испытывала в ней недостаток. Завербованные спецпереселенцы становились отходниками. Их же семьи оставались жить на прежнем месте, а снабжение членов семей продовольственными и промышленными товарами возлагалось на те хо-зорганы, которые получали рабсилу в порядке вербовки[70].
Рецедивы же частичных насильственных переселений внутри «кулацкой ссылки» имели место и во второй половине 1930-х гг. Так, в 1940–1941 гг. подобная акция осуществлялась в соответствии с постановлением СНК СССР № 2031–568с от 11 декабря 1939 г. «О временных жилых постройках вблизи железных дорог». Трудпоселенцы переселялись из поселков, расположенных в пятикилометровой зоне от железной дороги[71].
В первые годы жизни в «кулацкой ссылке» положение спецпереселенцев было крайне тяжелым. Так, в докладной записке руководства ГУЛАГа от 3 июля 1933 г. в ЦКК ВКП(б) и РКИ отмечалось: «С момента передачи спецпереселенцев Наркомлесу СССР для трудового использования в лесной промышленности, т. е. с августа 1931 года, Правительством была установлена норма снабжения иждивенцев-с/переселенцев на лесе из расчета выдачи в месяц: муки 9 кг, крупы 9 кг, рыбы 1,5 кг, сахару 0,9 кг. С 1 января 1933 года по распоряжению Союзнаркомснаба нормы снабжения для иждивенцев были снижены до следующих размеров: муки 5 кг, крупы 0,5 кг, рыбы 0,8 кг, сахару 0,4 кг. Вследствие этого положение спецпереселенцев в лесной промышленности, в особенности в Уральской области и Северном крае, резко ухудшилось… Повсеместно в ЛПХах Севкрая и Урала отмечены случаи употребления в пищу разных несъедобных суррогатов, а также поедание кошек, собак и трупов падших животных… На почве голода резко увеличилась заболеваемость и смертность среди с/переселенцев… Имел место ряд самоубийств, увеличилась преступность… Голодные с/переселенцы воруют хлеб и скот у окружающего населения, в частности у колхозников… Вследствие недостаточного снабжения резко снизилась производительность труда, нормы выработки упали в отдельных ЛПХах до 25 %. Истощенные спецпереселенцы не в состоянии выработать норму, а в соответствии с этим получают меньшее количество продовольствия и становятся вовсе нетрудоспособными. Отмечены случаи смерти от голода с/переселенцев на производстве и тут же после возвращения с работ…»[72]
В этой ситуации весьма неприглядно выглядели промышленные наркоматы. Они нередко игнорировали просьбы органов ОГПУ–НКВД материально поддержать работающих на их предприятиях спецпереселенцев и членов их семей. Видя тщетность этих призывов, органы ОГПУ–НКВД в ряде случаев вынуждены были из своих фондов выделять спецпересе-ленцам, переданным в систему промышленных наркоматов, соответствующие материальные и денежные средства, чтобы не допустить их полного вымирания и не сорвать тем самым мероприятия по освоению необжитых земель. Равнодушие промышленных наркоматов, особенно Наркомлеса, к массовой смертности спецпереселенцев, занятых на их же предприятиях, объяснялось главным образом надеждами и даже уверенностью в нескон-чаемости поступления новых контингентов данной категории работников.
Не было редкостью, когда различные ведомства использовали не по назначению выделенные для спецпереселенцев продовольственные фонды (т. е. фактически обкрадывали находившихся на грани голодной смерти людей). Так, в постановлении Комиссии исполнения при СНК СССР от 17 ноября 1932 г. подчеркивалось: «Указать Председателю правления Центролессекции т. Козлову на то, что он не организовал контроль за расходованием на местах фондов, выделенных для семей спецпереселенцев, несмотря на неоднократное сигнализирование ОГПУ о безобразных фактах разбазаривания этих фондов». Было одобрено наложение взысканий и привлечение к ответственности органами ОГПУ и КК-РКИ Уральской области, Западносибирского, Восточносибирского и Дальневосточного краев ряда работников системы Наркомлеса, виновных в разбазаривании и расхищении 4 тыс. т хлебных фондов, предназначенных для снабжения семей спецпереселенцев. Это постановление обязало Наркомснаб СССР и Центролессекцию ввести с 1 января 1933 г. карточную систему для снабжения семей спецпереселенцев[73].
С проблемой воровства различными должностными лицами выделенного для них продовольствия спецпереселенцы столкнулись практически сразу же после прибытия в места высылки. Об этом уже в 1930 г. упоминалось в спецпереселенческих письмах. Так, в одном из таких писем за 1930 г. читаем: «Паек уральский выдают совсем маленький, да и то урывают все жулики. Начальство каждый день пьяное, как баранье, редко выхмеляются, а нам от несчастного пайка и то урывают и прогуливают»[74]. Хотя данный вид воровства и не имел повсеместного характера, но все же был весьма распространенным явлением. Мы заостряем внимание на этом «явлении», исходя из убеждения, что «урывания» из выделенного для спецпереселенцев продовольствия входят в число главных причин чрезвычайно высокой смертности последних (особенно в 1930–1933 гг.). По нашему мнению, не будь этих «урываний», то можно было бы спасти жизнь десяткам тысяч спецпереселенцев, которые умерли от недоедания и истощения.
В советской литературе отмечалось, что «на переселение, хозяйственное устройство и обслуживание бывших кулаков в 1930–1932 гг. советское государство отпустило около 250 млн руб.»[75]. Возможно, это и так, но мы не можем согласиться с утверждением, что в среднем на одно раскулаченное хозяйство для указанных целей выделялось около 1 тыс. руб.[76] По нашим расчетам, этот показатель в 1930–1932 гг. составлял порядка 630–660 руб. – и это при условии, если все выделенные деньги пошли строго по назначению, в чем мы сомневаемся. Указанной суммы (она равнялась зарплате рабочих промышленности примерно за полгода) было совершенно недостаточно для возмещения расходов, связанных с возведением жилых домов и других построек, закупкой стройматериалов, инвентаря и т. д.
По данным на 1 июля 1938 г., на учете Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР состояло 997 329 трудпоселенцев, основная масса которых проживала в 1741 трудпоселке. Среднее число жителей-трудпоселенцев на один трудпоселок составляло 573 человека, но по регионам этот показатель колебался от 4553 (в Ставропольском крае) до 155 (в Алтайском крае) (табл. 3). Эти средние показатели получены путем деления общего числа трудпоселенцев (включая восстановленных в правах, но сохранявших трудпоселенческий статус) на количество трудпоселков, но фактически они были несколько ниже, так как некоторая часть трудпоселенцев проживала не в трудпоселках, а в других населенных пунктах. Так, в Архангельской области до 10 % трудпоселенцев проживало в городах Котлас и Архангельск. В других регионах удельный вес трудпоселенцев, проживавших вне трудпоселков, был ниже, чем в Архангельской области, но, тем не менее, и применительно к ним следует иметь в виду определенную корректировку в сторону понижения указанных средних показателей. С другой стороны, в этой статистике не учтены тысячи свободных людей, проживавших в трудпоселках (как бывших трудпоселенцев, снятых с учета трудпоселений, так и находившихся там лиц нетрудпоселенческого происхождения).
Большинство спецпоселков представляли собой компактные сельские населенные пункты. Но не были редкостью и так называемые распыленные поселения. Например, в Мурманской области в конце 30-х годов официально числилось лишь пять трудпоселков, а фактически их было несколько десятков, так как каждый трудпоселок состоял из нескольких отдельных населенных пунктов, находившихся на значительном удалении друг от друга. Наиболее «распыленный» трудпоселок в Мурманской области состоял из 14 отдельных населенных пунктов, самый дальний из которых находился на расстоянии до 50 км от поселковой комендатуры[77].
Совершенно не отражают реальной картины приведенные в табл. 3 данные Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР по Карельской АССР. Фактически там было не два трудпоселка, а около 80 (без учета трудпоселков Белбалткомбината НКВД), находившихся не только на значительном удалении друг от друга, но и в разных районах республики (Шелтозерский, Пудожский, Кондопожский, Заонежский и другие районы). Причем эти населенные пункты были очень мелкими, с населением от 15 до 200 человек, лишь в некоторых на них число жителей превышало 200 человек.
Важнейшим компонентом спецколонизации являлось сельскохозяйственное освоение ранее необжитых или малообжитых районов. Поэтому правительство СССР довольно регулярно выносило решения о наделении спецпереселенцев семенным фондом. Например, постановление СТО от 23 января 1932 г. «О семенах для спецпереселенцев Западной Сибири» обязало Наркомснаб отпустить спецпереселенцам северных районов Западной Сибири 5269 ц пшеницы, 17 482 ц овса, 6063 ц ячменя, 4774 ц льна и 754 ц конопли[78].
| Регионы | Численность | ||
| трудпоселенцев | трудпоселков | среднее число трудпоселенцев на один трудпоселок | |
| Новосибирская обл. | 195 523 | 517 | 378 |
| Свердловская обл. | 171 899 | 243 | 707 |
| Красноярский край | 58 863 | 120 | 490 |
| Челябинская обл. | 57 337 | 40 | 1433 |
| Ставропольский край | 45 531 | 10 | 4533 |
| Омская обл. | 44 378 | ИЗ | 393 |
| Архангельская обл. | 39 031 | 82 | 476 |
| Иркутская обл. | 32211 | 42 | 767 |
| Дальневосточный край | 29 276 | 128 | 229 |
| Белбалткомбинат НКВД | 29 181 | 21 | 1390 |
| Ленинградская обл. | 23 131 | 9 | 2570 |
| Читинская обл. | 22 745 | 73 | 312 |
| Коми АССР | 20 172 | 37 | 545 |
| Башкирская АССР | 12 624 | 13 | 971 |
| Вологодская обл. | 9606 | 45 | 213 |
| Кировская обл. | 7790 | 8 | 974 |
| Карельская АССР | 6167 | 2 | 3083 |
| Якутская АССР | 3988 | 8 | 498 |
| Куйбышевская обл. | 3287 | 4 | 822 |
| Алтайский край | 2783 | 18 | 155 |
| Оренбургская обл. | 2532 | 3 | 844 |
| Бурят-Монгольская АССР | 1945 | 5 | 389 |
| Итого по РСФСР | 820 000 | 1541 | 532 |
| Карагандинская обл. | 91 297 | 30 | 3043 |
| Северо-Казахстанскаяобл. | 8905 | 9 | 989 |
| Южный Казахстан | 34 453 | 61 | 565 |
| Узбекская ССР | 14 307 | 13 | 1100 |
| Киргизская ССР | 11 845 | 26 | 456 |
| Таджикская ССР | 9052 | 17 | 532 |
| Украинская ССР | 7470 | 44 | 170 |
| Итого по другим союзным республикам | 177 329 | 200 | 887 |
| Всего по СССР | 997 329 | 1741 | 573 |
В начале 1938 г. насчитывалось 1058 неуставных трудпоселенческих сельхозартелей с числом членов всех возрастов 429 670 человек, а также 141 неуставная кустпромартель, объединявшая 8181 человека[80]. К этому времени трудпоселенцами было освоено 3 035 644 га земель, из них 1 128 194 га составляли пашня и пахотноспособные земли, 287 431 га – сенокос, 590 789 – выгон, 44 914–усадебные земли, 984 316 га – прочие угодья. В 1937 г. трудпоселенцы посеяли яровых на площади 377 352 га, озимых – 83 248 га, вспахали под зябь и пары – 308 939 га. Непосредственно на обслуживании неуставных сельхозартелей трудпоселенцев специализировались тогда 24 машинно-тракторные станции и 21 машиннотракторная мастерская, имевшие около 1000 тракторов, 100 комбайнов и 200 автомашин. Тем не менее, в трудпоселенческом сельском хозяйстве резко преобладал ручной и конно-ручной труд. В 1937 г. валовый сбор урожая в «кулацкой ссылке» составил (в тоннах): зерно – 294 859,3; хлопок – 14 119,4; масленичные и технические культуры – 4161,3; рис – 496,0; картофель – 167 800,5; овощи – 38 274,1; кормокорнеплоды – 14 041,0; сено – 402 284,5; силос – 45 241,3; грубые корма – 229 583,3[81]. Развивалось трудпоселенческое животноводство, насчитывавшее на 1 января 1938 г. 56,3 тыс. голов рабочего скота, 196,3 тыс. голов крупного рогатого скота, 62,3 тыс. свиней, 224,0 тыс. овец и коз[82].
В 1938 г. в основном завершился процесс трансформации трудпоселенческих артелей в обычные колхозы. Неуставные сельхозартели и кустпромартели были переведены на обычный колхозный и промартельный устав по постановлению СНК СССР от 9 сентября 1938 г. «О переводе неуставных артелей трудпоселенцев на устав артелей»[83].
К 1 января 1938 г. трудпоселенцами было поднято 243 161 га целинных земель. Большая часть последних была поднята в Казахстане (214 605 га). В Таджикистане этот показатель составлял 7340 га, Киргизии – 310, Узбекистане – 10 га. На долю Российской Федерации приходилось 20 896 га поднятых трудпоселенцами целинных земель (Омская область – 9193 га, Красноярский край – 9046, районы БАМа – 1489, Челябинская область – 665, Дальневосточный край – 320, Сталинградская область – 95, Куйбышевская – 60, Оренбургская – 26, Ленинградская – 2 га).
Ряд трудпоселков был организован в болотистой местности, где без осушения болот не только практически невозможно было наладить сельское хозяйство, но и во весь рост вставала сама проблема выживания. К началу 1938 г. трудпоселенцы осушили 2988 га болот, причем исключительно на территории РСФСР. Не менее остро вставала проблема выживания и для тех раскулаченных крестьян, которые были выселены в безводные засушливые районы. Без ирригационного строительства выжить в этих районах было чрезвычайно сложно, не говоря уже о их хозяйственном освоении. Эта проблема касалась, прежде всего, трудпоселенцев, расселенных в Казахстане и Средней Азии. К началу 1938 г. трудпоселенцами было орошено 12 857 га земель, из них 6070 – в Таджикистане, 3052 – Казахстане, 2900 – Киргизии, 575 – Узбекистане, 260 – России.
В комплекс показателей, определявших понятие «освоение малообжитых и необжитых районов», входили и такие, как раскорчевка, расчистка кустарников, строительство дорог, мостов, колодцев и т. д. К началу 1938 г. трудпоселенцами было раскорчевано 183 416 га земель (из них только 110 га в Казахстане, а все остальные в России); площадь расчистки кустарников составила 58 800 га (исключительно на территории РСФСР). К этому времени трудпоселенцами было проложено грунтовых дорог протяженностью 7294 км, из них 7121 км в РСФСР, 168 – Казахстане и 5 км – в других союзных республиках (Украина и Узбекистан). По регионам России этот показатель выглядел следующим образом: Новосибирская обл. – 3812 км, Свердловская – 1139, Архангельская – 724, Омская – 593, Красноярский край – 317, Вологодская обл. – 217, Ставропольский край – 110 и другие регионы – 209 км. Протяженность деревянных мостов, возведенных трудпоселенцами, составляла 21,4 тыс. м, из них свыше 11,2 тыс. м – в Свердловской области и 10 тыс. – в Новосибирской. Количество новых колодцев, построенных трудпоселенцами, составляло 1578 единиц[84].
Органы НКВД не в силах были предотвратить естественные социальнодемографические процессы, приводившие к постепенному размыванию «кулацкой ссылки». Поэтому с изрядной долей пессимизма руководство Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР констатировало в докладной записке в ЦК ВКП(б) (февраль 1939 г.): «Пользуясь ослаблением режима, многие трудпоселенцы разъехались из трудпоселков, проникли на заводы оборонного значения, электростанции и другие предприятия в краевых, областных центрах и различных городах. Снятие их оттуда и водворение в трудпоселок встречает затруднения в связи с тем, что они работают на этих предприятиях ряд лет, приобрели квалификацию, многие сумели получить паспорта, вступили в брак с другими рабочими и служащими и обзавелись в ряде случаев своими домами и хозяйством»[85].
Сотрудников Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР серьезно беспокоило слишком быстрое, по их мнению, обогащение трудпоселенцев. Так, в сентябре 1938 г. начальник этого отдела М. И. Конрадов писал Н. И. Ежову в докладной записке: «…Некоторая часть трудпоселенцев пошла по пути хозяйственного кулацкого роста. Например, в Оборском районе Хабаровской области 64 хозяйства трудпоселенцев имеют по 3–5 коров, по 1 лошади, 2–3 свиньи, 2–3 головы молодняка. Имеют оружие, занимаются охотой. В Иркутской области рост количества скота в личном пользовании трудпоселенцев превышает рост обобществленного стада»[86]. А в докладной записке Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР в ЦК ВКП(б) в феврале 1939 г. отмечалось: «Имеются многочисленные факты хозяйственного обрастания трудпоселенцев, спекуляции, невыполнения ими при попустительстве, а в отдельных случаях и содействии сросшихся с трудпоселенцами комендантов, – госпоставок и платежей. 29 сентября 1938 года № 1818 тов. ЕЖОВЫМ даны указания нач. УНКВД об усилении режима в трудпоселках…»[87]
Поскольку допущение «быстрого кулацкого роста» трудпоселенче-ских хозяйств считалось грубой политической ошибкой органов НКВД, то последние, как это тогда широко практиковалось, сваливали все на «происки врагов народа». Репрессии 1937–1938 гг. коснулись и ряда видных сотрудников НКВД, которые объявлялись виновниками и обогащения трудпоселенцев, и многого другого. Вот выдержка из докладной записки Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР в ЦК ВКП(б) (февраль 1939 г.): «У руководства работой по кулацкой ссылке долгое время находились враги народа (Коган, Молчанов, Берман, Плинер, Фи-рин, Закарьян, Вишневский и др.). Вредительство проводилось по следующим направлениям… Высланные кулаки ставились в привилегированное положение по сравнению с окружающими колхозами. Проводилась политика нового окулачивания трудпоселенцев за счет государства. По представлению врагов народа, орудовавших в НКВД, трудпоселенцы освобождались от госпоставок, налогов и сборов, или пролонгировались и вовсе списывались ссуды уже тогда, когда трудпоселки не только хозяйственно окрепли, но и по своему хозяйственному уровню стояли выше окружающих колхозов…»[88]
Все эти заявления о «происках врагов народа» и т. п. являлись не более как специфической словесной и терминологической эквилибристикой, свойственной тому времени. В действительности дело обстояло совсем иначе. Многие трудпоселенческие хозяйства оказались в настоящей долговой кабале у государства, выбраться из которой в обозримом будущем было совершенно невозможно. Чтобы не допустить их разорения и не сорвать тем самым хозяйственное освоение малообжитых земель, местные органы власти, включая органы НКВД, на протяжении 1930-х гг. довольно часто выступали с ходатайствами о списании с трудпоселенцев ссудной задолженности или ее пролонгации. В ряде случаев эти ходатайства удовлетворялись. Например, по постановлению СНК СССР № СО-1219 от 21 апреля 1937 г. была списана ссудная задолженность с трудпоселенцев Омской области[89].
Заявления о быстром обогащении трудпоселенцев требуют критической оценки. Во второй половине 1930-х гг. в их материальном положении имела место существенная дифференциация. У многих материальное положение стало вполне сносным (по меркам того времени), но еще больше было таких, кто продолжал находиться в состоянии отчаянной борьбы за выживание, едва сводя концы с концами. Так, в отчете по отделам трудовых поселений за 1937 г. записано: «По ОТП Красноярского края основная масса долга числится за неуставными сельхозартелями Чульской и Би-рилюсской комендатур. С момента организации в 1933 году эти артели расходовали полученные ссуды в основном на раскорчевку и расчистку пашни и лугов, на устройство дорог, мостов, колодцев, покупку рабочего и продуктивного скота, приобретение сельхозинвентаря. Безвозвратных кредитов на эти цели артели не получали. Тяжелое финансовое положение артелей осложнилось неурожаями последних лет. В результате артели оказались неплатежеспособными, что подтверждено обследованием, проведенным в 1937 году специальной комиссией с участием представителя Сельхозбанка. В целях оздоровления хозяйственно-финансового положения неуставных артелей Чульской и Бирилюсской комендатур, Красноярский Крайисполком постановлением от 8 января 1938 года возбудил ходатайство перед СНК СССР о списании нереальной задолженности трудпоселенцев и пролонгации платежей по ссудам»[90].
В ходе изучения проблемы выявилось отчетливое несоответствие между решениями высших партийно-советских органов об устройстве спецпереселенцев, их материально-бытовом обеспечении и т. п. и их конкретном воплощением в жизнь. Судя по тому, что было написано в этих решениях, спецпереселенцы, казалось бы, должны были благоденствовать, но в реальной жизни, как правило, все получалось наоборот. В этой связи Н. А. Ив-ницкий, говоря о партийно-правительственных постановлениях по устройству и использованию труда спецпереселенцев, констатирует, что «их было достаточно много, но ни одно из них не было выполнено». Далее он пишет: «Возникает вопрос, почему не выполнялись решения Политбюро – всевластного органа, которому были подчинены и подотчетны все партийногосударственные структуры, не исключая ЦИК и СНК СССР, наркоматы и ведомства, суд и прокуратуру? Объяснение может быть одно: Политбюро не было заинтересовано в выполнении своих решений, а принимало оно их, скорее, чтобы создать видимость заботы о спецпереселенцах»[91].
Ответ Н. А. Ивницкого на поставленный им же вопрос выглядит весьма спорным. Ведь тогда получается, что все решения Политбюро и других высших органов по спецпереселенцам принимались не всерьез, а лишь для «отвода глаз». Это очень сомнительно. По нашему мнению, высшие партийно-советские органы относились к этой проблеме вполне серьезно, включая и вопрос о материальном обеспечении и бытовом устройстве спецпереселенцев. Другое дело, что в их решениях присутствовал солидный налет иллюзорности и утопичности. Здесь, видимо, уместно привести известную современную притчу «хотели как лучше, а вышло как всегда».
Безусловно, прав С. А. Красильников, который, полемизируя с Н. А. Ив-ницким относительно утверждения последнего, что ни одно из директивных указаний Политбюро в отношении спецпереселенцев не было выполнено, указывает на сомнительность этого тезиса. С. А. Красильников совершенно справедливо отмечает: «Точнее было бы считать, что большинство постановлений не выполнялось в полном объеме и в намечаемые сроки». Здесь же он делает совершенно очевидный и бесспорный, по нашему мнению, вывод, что «Политбюро было заинтересовано и в принятии, и в осуществлении своих решений»[92].
В повседневной жизни трудпоселенцы подвергались явной или завуалированной дискриминации. Например, в письме управляющего делами СНК СССР М. Д. Хломова, датированном 17 июня 1939 г. и адресованном наркому внутренних дел СССР Л. П. Берии, наркому земледелия СССР И. А. Бенедиктову и наркому совхозов СССР П. П. Лобанову, говорилось: «По поручению СНК Союза ССР сообщаю, что Совнарком СССР признал нецелесообразным привлечение трудпоселенцев в качестве кандидатов к участию в сельскохозяйственной выставке»[93]. Местные органы НКВД неоднократно уведомляли администрацию, парткомы и профкомы промышленных предприятий и строек о том, что ударникам из числа трудпоселен-цев не следует выдавать путевок на курорты, в дома отдыха и санатории Крыма, Кавказа и т. д., а поощрять их каким-то иным способом, который не повлек бы за собой выезд во время отпуска за пределы района обязательного поселения.
В качестве наказания к спецпереселенцам применялось их переселение из относительно обжитых районов «кулацкой ссылки» в необжитые. Например, осенью 1935 г. по предложению секретаря Западносибирского крайкома партии Р. И. Эйхе за саботаж хлебосдачи и других мероприятий 94 семьи трудпоселенцев в составе 460 человек были переселены из зоны Колыванской комендатуры в отдаленные северные районы края[94].
Ужесточение репрессивной политики в стране в 1937–1938 гг. коснулось и трудпоселенцев. В 1935–1936 гг. было осуждено 6530 трудпоселенцев, в 1937–1938 гг. – 41 215, в 1939–1940 гг. – 5467[95]. Если взять за 100 % общее число осужденных в 1935–1940 гг. трудпоселенцев, то на 1935–1936 гг. приходится 12,3 %, на 1937–1938 гг. – 77,4 % и на 1939–1940 гг. – 10,3 %.
Что касается имущества, оставшегося после смерти или побега спец-переселенцев, то, согласно циркуляру ГУЛАГа ОГПУ от 22 мая 1932 г., оно поступало в полное распоряжение их семей, остававшихся в местах высылки. В отношении имущества умершего спецпереселенца-одиночки принимались обычные меры охраны, установленные действующим законодательством, т. е. оно описывалось и хранилось в распоряжении общегражданских органов, извещенных о факте и составе оставшегося имущества. Имущество же бежавших спецпереселенцев-одиночек сохранялось в течение шести месяцев, после чего подвергалось конфискации[96].
Многие тысячи людей, в отношении которых было признано, что они выселены неправильно, были освобождены из «кулацкой ссылки». Однако удельный вес освобожденных по сравнению с такими составляющими убыли, как смертность и побеги, был весьма незначительным. Так, в первые месяцы 1930 г. в зону Кулайской комендатуры (Западная Сибирь) поступил 8891 спецпереселенец, из них к августу того же года оставались в наличии 1607 человек, а 6910 убыло (6222 бежало, 80 умерло и 208 освобождено)[97].
Таким образом, в данном случае удельный вес освобожденных к общему числу убывших составил всего лишь 3 %.
В Северном крае «за все время пребывания» и до 1 декабря 1930 г. из 230 370 спецпереселенцев умерло 21 213 человек, отправлено на родину 35 400 детей, возвращено неправильно высланных 1390 человек, отпущено на поруки 68, оставлено на свободное жительство в Севкрае 26 500 неправильно раскулаченных и 2100 сектантов («федоровцев»), 502 человека отправлены в другие районы спецпоселений и в бегах числились 15 458 человек. Таким образом, из 230 370 завезенных в 1930 г. в Северный край раскулаченных к 1 декабря того же года там состояло на учете только 127 739 спецпереселенцев[98].
До июля 1931 г. расселением, трудоустройством и другими вопросами, связанными со спецпереселенцами, ведали краевые и областные исполкомы. Постановлением СНК ССР от 1 июля 1931 г. «Об устройстве спецпереселенцев» их административное управление и хозяйственное устройство и использование были поручены ОГПУ. Специальные (трудовые) поселения ГУЛАГа (последний до 1934 г. входил в систему ОГПУ, с 1934 г. – в систему НКВД) для высланного кулачества были организованы согласно постановлениям СНК СССР от 16 августа 1931 г. № 174с, от 20 апреля 1933 г. № 775/146с и от 21 августа 1933 г. № 1796/393с. По этим постановлениям на ГУЛАГ была возложена ответственность за надзор, устройство, хозяйственно-бытовое обслуживание и трудоиспользование выселенных кулаков.
В июле 1938 г. для административного обслуживания 1741 трудпоселка имелись 150 районных и 800 поселковых комендатур. В 1937 г. аппарат отделов трудовых поселений и комендатур насчитывал более 2,5 тыс. человек. Руководство комендатурами осуществлялось отделами мест заключения (ОМЗ) и трудовых поселений УНКВД, а в центре – ГУЛАГом НКВД СССР. Аппарат Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР, отделений трудовых поселений ОМЗ УНКВД, районных и поселковых комендатур содержался за счет 5 % отчислений (до августа 1931 г. – 25 %, до февраля 1932 г. – 15 %) с заработной платы трудпоселенцев, занятых в хозоргани-зациях. Так, в 1937 г. на содержание аппарата и административное обслуживание трудпоселений было израсходовано 17 млн руб., а 5-процентные отчисления от зарплаты трудпоселенцев составили 27,4 млн руб.[99]
В большинстве трудпоселков взаимоотношения между трудпоселенца-ми и сотрудниками комендатур сложились, можно сказать, нормальные. Однако имели место факты немотивированных издевательств и глумлений над спецпереселенцами со стороны поселковых комендантов, их помощников и стрелков охраны. В начале 30-х гг. практиковалось назначение на эти должности расконвоированных заключенных, не отбывших срок наказания за уголовные преступления. Чаще всего именно от них спецпе-реселенцы терпели всякого рода обиды и унижения. Согласно циркуляру ГУЛАГа от 8 апреля 1932 г., надлежало к 15 мая 1932 г. снять с должностей комендантов, их помощников и стрелков всех заключенных, независимо от статей судимости[100].
Произвол сотрудников аппарата надзора над спецпереселенцами нельзя назвать безграничным, так как время от времени они привлекались за свои действия не только к административной, но и к уголовной ответственности. Так, в конце 1931 г. три поселковых коменданта из Чердынского и Чусовского районов Урала, уличенные в умышленных убийствах спецпереселенцев, по постановлению Коллегии ОПТУ были приговорены к высшей мере наказания с заменой 10 годами заключения в концлагерь[101]. Имели место также довольно суровые наказания комендантов (до 10 лет лишения свободы) за систематические избиения спецпереселенцев, изнасилования женщин-спецпереселенок, присвоение присылаемых в адрес спецпереселенцев денег и почтовых посылок и др.
По данным на 1 января 1938 г., в составе 880 007 трудпоселенцев (в это число не вошли 130 742 человека, восстановленные в правах до принятия Конституции 1936 г., которые не имели ограничений в выборе профессий и не включались в учет по трудоиспользованию) насчитывалось 420 615 трудоспособных (47,8 %) и 459 392 нетрудоспособных (52,2 %). Из общего числа трудоспособных на работах было занято 353 927 человек, или 84,1 %[102].
Десятки тысяч трудпоселенцев влились в коллективы крупнейших промышленных предприятий страны. Например, в начале 1938 г. 8304 труд-поселенца работали на Магнитогорском металлургическом комбинате, 2126 – Кузнецком металлургическом комбинате, 2809 – на Уралвагон-строе, 1727 – Уралвагонзаводе, 2240 – Тагилстрое, 658 – Уралмаше, 19115 – комбинате «Карагандауголь»[103]. В отдельных районах спецпересе-ленцы стали составлять большинство рабочих и служащих. Так, в общем балансе работающих на всех предприятиях г. Кировска Мурманского округа в 1934 г. спецпереселенцы составляли более 60 %[104].
Число ударников в массе работающих трудпоселенцев постоянно росло, причем подчас довольно стремительно. Так, в начале 1933 г. на предприятиях г. Кировска насчитывалось 1690 ударников-трудпоселенцев, а к началу 1935 г. их число возросло до 4366, что составляло 41,6 % от общего количества работавших в Кировске трудпоселенцев[105].
До сентября 1935 г. не существовало единого подхода к вопросу о социальном страховании трудпоселенцев. На одних предприятиях, где они работали, на них были распространены действующие законы о социальном страховании, на других – нет. В циркуляре ЦК профсоюза работников административных учреждений, ГУЛАГа и Финансового отдела НКВД СССР от 22 сентября 1935 г. указывалось, что «все трудпереселенцы (б. кулаки), где бы они не находились, если они работают в предприятиях и учреждениях по найму, подлежат социальному страхованию, и, следовательно, они имеют также все права на получение пенсий, пособий по временной нетрудоспособности и т. д. на общих основаниях наравне с нечленами профессиональных союзов». Этот циркуляр обязал ввести социальное страхование трудпоселенцев на всех предприятиях и в учреждениях, где они работали[106].
По постановлению Секретариата ВЦСПС «Об условиях труда и социальном страховании спецпереселенцев» от 27 июля 1936 г. в стаж, необходимый для назначения пенсий и пособий, не засчитывалось время до 1 августа 1931 г.[107] Вся жизнь и деятельность этих людей до 1931 г. считалась «эксплуататорским прошлым» и не засчитывалась в трудовой стаж. В дальнейшем выяснилось, что среди спецпереселенцев имеются люди не из числа бывших кулаков, работавшие много лет по найму. Поэтому в постановлении ВЦСПС от 11 августа 1937 г. было сделано уточнение, согласно которому в трудовой стаж не засчитывалось время до 1 августа 1931 г. только спецпереселенцам из числа бывших кулаков[108].
В соответствии с постановлением СНК СССР № 174с от 16 августа 1931 г. спецпереселенцы, расселенные в 1930–1931 гг., освобождались от уплаты всех государственных и местных налогов и сборов до 1 января 1934 г.[109] Для спецпереселенцев, занятых в сельском хозяйстве Северного Казахстана, эта льгота была продлена до 1 января 1935 г.[110] По истечении этих сроков спецпереселенцы были обязаны уплачивать все налоги и сборы на общих основаниях. Однако жизнь вносила коррективы, вызванные тяжелым положением трудпоселенческих хозяйств, и заставляла директивные органы принимать решения о продлении этих сроков. Так, в постановлении Наркомфина СССР от 27 июня 1933 г. было записано: «Освободить трудпоселенцев в Западной Сибири и Казахстане от всех налогов и сборов до 1-го января 1936 года»[111].
По постановлению СНК СССР от 11 октября 1935 г. от госпоставок в 1935–1936 гг. зерна, картофеля и продуктов животноводства было освобождено подсобное сельские хозяйство трудпоселенцев, занятых в промышленности[112].
Трудпоселенцы обязаны были погасить все ссуды, выдававшиеся государством на хозяйственное и иное освоение трудссылки. Так, в 1937 г. трудпоселенцами было погашено ссуд по задолженности на сумму около 10,5 млн руб. (остаток ссудной задолженности 1 января 1938 г. составлял почти 68,2 млн руб.)[113].
Трудовое использование трудпоселенцев производилось на основе договоров, заключенных УНКВД с хозорганами. Трудпоселенцы в оплате труда и других условиях работы приравнивались ко всем рабочим и служащим, за исключением: в профсоюз не принимались и из их зарплаты удерживалось 5 % на содержание аппарата и административное обслуживание трудпоселений[114]. В августе 1937 г. начальник ГУЛАГа И. И. Плинер в докладной записке на имя Н. И. Ежова сетовал по поводу того, что «хозяйственные организации в ряде районов прекращают производить 5 %-ные отчисления из зарплаты трудпоселенцев, расходуемые на содержание комендатур трудовых поселений и на их административно-хозяйственные расходы. Этот отказ они мотивируют 135-й статьей Конституции, по шторой трудпоселенцы являются полноправными гражданами»[115].
Коменданты спецпоселков вели списочный учет тылоополченцев в возрасте от 18 до 45 лет. Тылоополченцы – лица призывных возрастов из числа лишенных избирательных прав (лишенцев). Вместо службы в армии они в течение двух-трех лет должны были выполнять трудовую повинность. Мобилизованные тылоополченцы жили в казармах, в условиях полувоенного режима, использовались на тяжелых работах (добыча угля, лесоразработки).
Однако в отношении раскулаченных крестьян – спецпереселенцев призывных возрастов дело ограничивалось обычно только проведением списочного учета. Политическое руководство СССР опасалось призывать их даже в тыловое ополчение. В разделе «Об использовании на работах оборонно-стратегического значения тылоополченцев, находящихся в спецпоселках» постановления СНК СССР «О хозяйственном устройстве и трудовом использовании спецпереселенцев, расселенных в Западной Сибири и Северном Казахстане» от 4 апреля 1932 г. говорилось: «Разъяснить, что спецпереселенцы призывного возраста не подлежат призыву в армию, в том числе и в части тылового ополчения»[116].
В 1930-х гг. трудпоселенцы в армию не призывались и на учете в военкоматах не состояли. Предпринимались также меры, чтобы они самостоятельно не овладевали военными знаниями и навыками. В письме от 15 мая 1932 г. «Всем нач. отд. по С/ПЕРЕСЕЛЕНЦАМ ПП ОГПУ» за подписью М. Д. Бермана указывалось: «В циркуляре № 389/ГУЛ от 13/Х–31 г. перечислены те добровольные общества группы содействия, которые могут быть организованы в спецпоселках, а именно: СВБ, ОДД, ОДН, Автодор, РОКК. Однако на местах до сих пор продолжают организовывать группы содействия Осоавиахиму и МОПР. Надо иметь в виду, что организация Осоавиахима содействует военизации спецпереселенческой молодежи, что должно быть пресечено самым решительным образом… Все имеющиеся организации Осоавиахима и МОПРа распустить путем тактичного слияния их с другими группами содействия, организация которых разрешена… В работе групп содействия всех добровольных обществ необходимо тщательно избегать занятий и работ, содействующих военизации спецпересе-ленческой молодежи…»[117]
Поскольку перечисленные выше аббревиатуры малопонятны современному читателю, то мы даём их расшифровку: СВБ – Союз воинствующих безбожников; ОДЦ – Общество «Друг детей»; ОДН – Общество «Долой неграмотность»; Автодор – Всесоюзное общество содействия автомобильному и дорожному транспорту; РОКК – Российское общество Красного Креста; Осоавиахим – Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству СССР; МОПР – Международная организация помощи борцам революции.
В число мер по недопущению военизации спецпереселенцев входили и ограничения на владение ими охотничьими ружьями. Для многих труд-поселенческих семей это было достаточно серьезной проблемой, так как охота на диких животных и птицу занимала заметное место в их стратегии выживания. В разъяснении ГУГБ НКВД и ГУЛАГа от 8 мая 1937 г. отмечалось, что «выдача разрешений на право приобретения и хранения охотничьих ружей трудпоселенцам, как правило, запрещается» и что «правом на приобретение охотничьих ружей могут пользоваться только трудпоселенцы, состоящие в организованных, с ведома ОТП, охотничьих бригадах, ведущих плановую заготовку пушнины и сдающие продукцию по договорам заготовительным организациям». В этом разъяснении подчеркивалось, что «ружья должны храниться в поселковых или районных комендатурах и выдаваться охотникам только на сезон охоты и по его окончании подлежат возвращению в комендатуру на хранение», а «трудпоселенцев, хранящих без разрешения охотничьи ружья, привлекать к уголовной ответственности»[118].
Стремлением органов ОГПУ–НКВД перекрыть все каналы возможной самостоятельной военизации трудпоселенцев вызывалось и недопущение трудпоселенческой молодежи к сдаче норм на значки «Ворошиловский стрелок» и «Готов к Труду и Обороне»[119]. Согласно циркуляру ГУЛАГа от 4 декабря 1932 г. запрещалась даже организация пионерских отрядов из детей спецпереселенцев[120].
Во второй половине 30-х гг. происходило постепенное снятие запретов на мероприятия, могущие способствовать военизации трудпоселенцев. Но это касалось только детей. По приказу ГУЛАГа от 20 апреля 1936 г. разрешалась организация пионерских отрядов из детей трудпоселенцев[121]. 21 июля 1939 г. вышло разъяснение Всесоюзного комитета по делам физкультуры, согласно которому трудпоселенческая молодежь (только школьного возраста) допускалась к сдаче норм на значки «ГТО» и «БГТО»[122]. Однако к сдаче норм на значок «Ворошиловский стрелок» по-прежнему не допускались даже школьники.
Из года в год в трудпоселках росло число жителей, не являвшихся трудпоселенцами. В начале 1932 г. таковых было учтено 4234 человека[123]. В последующие годы их число значительно возросло. Они не входили в общую численность спецпереселенцев (трудпоселенцев). Это были бывшие спецпереселенцы, освобожденные из «кулацкой ссылки», но по разным причинам не покидавшие трудпоселки, а также свободные граждане – рабочие и служащие (в основном системы Наркомлеса), которым в силу специфики своей работы было удобно проживать в трудпоселках. Сюда же входили тысячи свободных людей, прибывших к своим родственникам-трудпоселенцам, а также осевшие в трудпоселках всякого рода командированные, вербованные и т. п.
Случаи смешанных браков между трудпоселенцами и свободными гражданами постепенно учащались. В одном из документов Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР (февраль 1939 г.) отмечалось: «Многочисленны случаи вступления в брак трудпоселенцев (на трудпоселках) с другими гражданами, которые, уезжая к себе на родину или на другую работу, требуют освобождения своих жен. Существует практика освобождения их по согласованию с УГБ из трудпоселка, если на них нет компрометирующих данных и нет основания полагать, что брак является фиктивным с целью побега из трудпоселка»[124].
Десятки тысяч свободных людей прибывали в трудпоселки с целью соединения семей. Как правило, они сохраняли статус свободных граждан и могли при желании покинуть трудпоселки (хотя и имели место факты, когда их ставили на учет трудпоселений). Только в 1934–1938 гг. на соединение со своими семьями в «кулацкую ссылку» прибыло 31 352 свободных граждан (в 1934 г. – 8022, 1935 г. – 9692, 1936 г. – 6195, 1937 г. – 3758, 1938 г. – 3685)[125].
Тысячи свободных граждан приезжали в спецпоселки на короткий срок на свидания со своими родственниками-спецпереселенцами. В циркуляре ОГПУ от 14 октября 1932 г. говорилось: «В связи с поступающими запросами с мест о том, как надлежит поступать с родственниками высланных кулаков, приезжающих в спецпоселки на свидания к спецпереселенцам, разъясняется, что приезжающие на свидания оставшиеся не высланными члены кулацких семей по приезде в спецпоселки никаким ограничениям по задержанию не подвергаются, сохраняя за собой право свободного выезда обратно из спецпоселка»[126].
В документах ОГПУ–НКВД нет сведений сводного характера о национальном составе спецпереселенцев (трудпоселенцев). Совершенно ясно, что их национальный состав был чрезвычайно пестрым, причем на первом месте по численности находились русские, на втором – украинцы. Так, 1 января 1935 г. в г. Кировске Мурманского округа насчитывалось 18 300 трудпоселенцев 32 национальностей, из них 13 553 русских (74,0 %), 1196 украинцев (6,5
По отдельным отрывочным сведениям об образовательном уровне взрослых спецпереселенцев можно сделать вывод, что в начале 30-х годов примерно ¾ из них являлись грамотными и имели образование, как правило, в объеме начальной школы. Впоследствии удельный вес грамотных еще более повысился в процессе ликвидации безграмотности, которая в той или иной степени коснулась и спецпереселенцев. В ряде районов охват спецпереселенцев ликбезом бьш весьма значительным. Так, из общего количества взрослого населения спецпереселенцев Хибиногорска (Ки-ровска) Мурманского округа 3635 человек (или 26
В первой половине 30-х годов у сотрудников комендатур не было ясности в вопросе, следует ли записывать в метрики детям, что они – дети спецпереселенцев (трудпоселенцев). Этот вопрос был окончательно решен в конце 1935 г. На рапорте зам. наркома внутренних дел СССР М. Д. Бермана от 29 октября 1935 г. по вопросу о записи в актах гражданского состояния детей трудпоселенцев Г. Г. Ягода поставил резолюцию: «Трудпо-селенцы будут восстановлены, поэтому надо записывать так, как хотят родители. В метриках писать, что это ребенок трудпоселенца – не следует и не к чему. Г. Я. 1 /XI»[130]. В инструкции Отдела актов гражданского состояния (ОАГС) НКВД СССР от 8 декабря 1935 г. разъяснялось, что в случае, если родители носят разные фамилии и один из них является трудпосе-ленцем, фамилия ребенку присваивается по соглашению родителей. Труд-поселенческое происхождение ребенка запрещалось указывать не только в выдаваемых свидетельствах о рождении, но и книгах записей актов гражданского состояния[131].
В первое время в «кулацкой ссылке» в плачевном состоянии находилась система школьного обучения. Количество детей школьного возраста только в спецпоселках Урала, Восточной Сибири и Северного Кавказа в 1931 г. превышало 129 тыс., из них охвачено учебой не более 3 %[132]. К середине 30-х годов такое положение в значительной степени удалось выправить, и большинство детей обучалось в школах. Органы власти придавали этому особое значение, поскольку школьное обучение рассматривалось как важный инструмент отрыва детей от влияния на них «реакционных» родителей.
В сентябре 1938 г. в трудпоселках имелось 1106 начальных, 370 неполных средних и 136 средних школ, а также 230 школ профтехобразования и 12 техникумов. Насчитывалось 8280 учителей, из них 1104 были трудпоселенцами. Всеми учебными заведениями трудпоселений было охвачено 217 454 детей трудпоселенцев. Сетью дошкольных учреждений было охвачено 22 029 малолетних детей (с ними занимались 2749 воспитателей). 5472 ребенка, не имевшие родителей, размещались в поселковых детских домах. В трудпоселках имелись 813 клубов, 1202 избы-читальни и красных уголка, 440 кинопередвижек, 1149 библиотек[133]. По постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 декабря 1935 г. «О школах в трудпоселках» разрешалось детей трудпоселенцев, окончивших неполную среднюю школу, принимать на общих основаниях как в техникумы, так и в другие специальные средние учебные заведения, а окончивших среднюю школу – допускать на общих основаниях в высшие учебные заведения[134].
Поделиться книгой: