Помоги проекту - поделись книгой:
Об этой усталости как раз писал агент первого округа Морель: «Что касается народа, то сам по себе (pris isolement) он не имеет никакого мнения: пораженный бедами, он приписывает их революции и говорит, что был счастливее при старом режиме»{427}. Однако настрой Мореля вовсе не был пессимистическим: он рапортовал о том, что военные его округа прислушиваются к «Просветителю народа», а недовольство правительством настолько всеобщее, что охватывает даже «аристократов»: как оказалось, у одного из них Морель как раз был в гостях этим утром, узнав заодно, что Кошон готовится занять пост министра полиции, но только с тем условием, чтобы изничтожить якобинцев и террористов. Подобные связи агента не пришлись по вкусу Тайной директории, и его отчитали за несерьезность и неподобающие связи. Не ясно, насколько прислушался Морель к своим руководителям, но через двенадцать дней он откуда-то узнал и сообщил им, где обедают члены правительства...{428}
Отчетов агента второго округа сохранилось немного, но, если судить о настроениях в Париже только по ним, следовало бы сделать вывод, что предприятие «равных» обречено на успех. Бодман выслал в штаб «письмо одного патриота к отцу в Париж», подтверждающее нужные бабувистам настроения; писал, что № 42 «Трибуна народа» принят читателями очень хорошо; полицейского, сорвавшего бабувистскую афишу, в глаза обозвали мерзавцем, лишающим народ правды; группы (сборища, где обсуждалась политическая ситуация и которые бабувистским агентам надлежало организовывать с помощью специальных активистов, называемых «grouppier», «grouppiste» или «grouppeur») оживлены, в них есть военные, которые являются сторонниками равенства и говорят, что если запустить четверых революционеров в Гренельский лагерь, то остальные присоединятся к ним{429}.
В списке патриотов агента третьего округа Менесье фигурирует некий Дебон: имени его не указано, но если это действительно Робер- Франсуа Дебон, член повстанческой Директории, то это забавное свидетельство того, что агенты действительно не знали своих начальников и выполняли работу добросовестно. В этом же списке фигурирует Мезонсель (Maisoncelle): такую фамилию носил правительственный агент, работавший в центральном бюро, которое собирало сведения о настроениях в обществе: иными словами, коллега Менесье, вроде бы работавший на противоположный лагерь, но вроде как свой... Мы еще вернемся к этой личности. Помимо прочего, Менесье получил задание изучить находящуюся на подведомственной ему территории тюрьму: из штаба писали, что там сидят 300 заключенных и работают всего 15 охранников. Бабувисты думали, не находится ли там идеологически близкий к ним элемент, нельзя ли освободить сидельцев и сделать их движущей силой восстания, но Менесье сообщил, что в тюрьме только уголовники и контрреволюционеры. Также этот агент доносил, что враги якобы планируют спровоцировать ограбление лавочников и приписать это якобинцам.
Менесье называл этот план «макиавеллизмом» и предлагал ответить в том же духе{430}. Примечательно, учитывая, что среди схваченных у Бабёфа бумаг будут и выписки из «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли{431}.
Буэна, агента четвертого округа, можно назвать самым боязливым. Он жаловался на вездесущих шпионов, которые надевают маску патриотизма с тем, чтобы что-то вызнать («мое молчание должно их разочаровать, но не все патриоты такие скрытные»); боялся, как бы излишняя оживленность групп не навредила делу, считал, что повсюду предатели и подлецы, которым нельзя довериться и которые любят свободу тогда, когда она уже есть, но не готовы завоевать ее. Свои письма Буэн просил сжигать. Его любимыми словами были «sage» и «sagesse» - «благоразумный» и «благоразумие»{432}.
Гилем из пятого округа рапортовал, что нашел ребят, готовых, по его выражению, стать «революционной шпаной», то есть заняться убийствами скупщиков, богачей, шпионов и членов правительства. В целом настрой Гилема был оптимистический: групписты работают чудесно, все хотят свержения узурпаторов и установления подлинного народного представительства, поддерживают Конституцию 1793 г. и равенство, проповедуют идеи Антонеля и Бабёфа; некоторые даже готовы скинуться на издание газет последнего{433}. Когда Гилема арестуют, у него найдут подготовленные для штаба списки «шуанов» секции Бон-Нувель, среди которых окажутся три человека со Двора чудес: самая известная вотчина нищих и уголовников, находящаяся на подведомственной Гилему территории, в районе современной улицы Реомюр, тоже не была обойдена его вниманием{434}. Не там ли он нашел свою «революционную шпану»?
Заметно выделяются среди остальных донесения Фике из шестого округа. Они грамотно и обстоятельно написаны. По всему видно, что здесь мы имеем дело не со «слепым» агентом, случайно попавшим в дело, а с полноценным участником предприятия, одним из его руководителей, по крайней мере ведущим себя как таковой. Не меньше, чем отчитывался и докладывал обстановку, Фике «поучал» членов штаба: советовал объединиться с полицейским легионом, предлагал план совместных действий с солдатами из Венсеннского лагеря, напоминал о необходимости сразу после победы отменить указы Директории и восстановить зал якобинцев, а также построить дополнительные отделения клуба - по одному на округ; еще Фике считал нужным закрыть Париж хотя бы на три дня и вскрывать почту после восстания. Также этот агент обладал ценнейшим ресурсом - знакомствами в центральном бюро, которое готовило доклады для правительства о настроениях в обществе; эти доклады также были в распоряжении Фике: таким образом, агенты Тайной директории перехватывали сообщения агентов Исполнительной директории. В одном из отчетов Фике написал, что Астье и Мезонсель уходят из Бюро, и там теперь совершенно не останется патриотов: таким образом, Менесье не ошибся по поводу этого последнего.
9 флореаля Фике писал, что патриоты в нетерпении, 20 - что все готово и настрой на восстание никогда еще не был таким всеобщим. Он потребовал план действий{435}. До ареста бабувистов оставался один день...
В донесениях агента седьмого округа очень большое место занимала военная тема: очевидно, вследствие того, что ранее Парис уже вел работу среди войск. Как и многие другие, он рапортовал о благоприятных для заговорщиков настроениях среди военных: они не против почитать о преимуществах Конституции 1793 г. и сообщают о том, что товарищи в Рейнской и Итальянской армиях демонстрируют неповиновение начальству. Афиша «Солдат, остановись еще», по словам агента, имела большой успех: к ней выстроилась очередь в две тысячи человек, а затем командир подоспевшего патруля сорвал ее, сказав, что даст почитать своим подчиненным. Также Парис свел полезное знакомство с генералом М. Ганье и регулярно получал от него обстоятельные советы о методах силового захвата власти, которые пересылал в штаб.
Регулярно в отчетах Париса фигурировали различные пугающие слухи: то «тираны» подготовили компанию убийц для расправы с энергичными писателями, то в ближайшее декади термидорианцы собираются поднять ложную тревогу, то обыски в домах бывших монтаньяров устраивают с тем, чтобы обнаружить документы, проливающие свет на деятельность демократов, то роялисты готовят военную форму, чтобы смешаться с патриотически настроенными солдатами, то ложные слухи о финансировании «Трибуна народа» власти распускают намеренно. Слухи о том, что восстание бабувистов должно вот-вот начаться, тоже тревожили Париса. 9 флореаля некий патриот сообщил ему, что выступление должно произойти ближайшей ночью: так, мол, говорят в кафе Китайских бань. Парис не поверил, но на всякий случай велел своим людям быть готовыми ко всему: «Я не смог, признаюсь вам, противостоять рвению». 12 флореаля снова тревога: полицейский легионер угостил яблоком военного - не сигнал ли это к братанию? В то же время Парис не был готов к восстанию: в тот же день он сообщил Тайной директории, что момент упущен, сделать плакаты, как написано в инструкции, проблематично, потому что денег на покупку палок и картонок у него нет. Еще через два дня агент попросил, чтобы в «Трибуне народа» (следовательно, он знал, что переписывается с его автором) появилась пара слов для успокоения слишком разгоряченных демократов, которые не умеют держать язык за зубами и думают, что их предприятие - это развлекательная прогулка{436}.
Отчеты Казена осилить непросто: агент восьмого округа писал чрезвычайно безграмотно. В одном месте он даже назвал агитку «Доктрина Бабёфа» - «Доктриной па бёфа» (doctrine de pas beuf). Очевидно, что фамилия руководителя заговора была для него лишь бессмысленным набором звуков; стоит ли ждать, что Казен что-то смыслил в коммунистической идеологии?! Несмотря на это, он выдвигал рационализаторские предложения: привлекать к агитации женщин и проводить собрания на дому у частных лиц, и всякий раз у разных. Казену не хватало решительно всего: он просил выслать денег, бумаги, перьев и пистолеты{437}.
Сообщений из девятого округа сохранилось немного, зато сохранилось письмо Тайной директории его агенту Дерэ с вопросом о том, почему от него до сих пор нет отчета. Возможно, тот медлил из страха: два дня спустя он написал в штаб о том, что правительству, похоже, все известно об их планах, по крайней мере так поговаривают. Бабёф успокоил Дерэ, написав, что никто ничего не знает: есть, мол, только общее беспокойство из-за смелых писателей. После этого из девятого округа пошли, наконец, списки патриотов и «шуанов» и другая информация. Также Дерэ сообщил, что есть ордеры на арест Казена и Россиньоля: следовательно, он был знаком и с другими агентами, и с военным руководством заговора - тут конспирация явно хромала{438}.
О деятельности Пьеррона, которого, как уже говорилось, сделали агентом позже остальных, не сохранилось сведений. Есть только адресованное ему письмо с назначением. Принял ли он его - неизвестно{439}.
Бодсон, агент одиннадцатого округа, будучи давним знакомым Бабёфа, позволял себе, как и Фике, несколько поучать руководителей заговора: наравне с Казеном он обращал внимание на необходимость задействовать детей и женщин, иметь готовые агитационные материалы на момент начала восстания и заявлял, что пропагандировать в пригородах гораздо важнее, чем то, чего требует Тайная директория. В целом от отчетов Бодсона веет пессимизмом, скепсисом и беспокойством, если не паникой. Он волновался по поводу недоверия, которое может возникнуть между патриотами из-за разности взглядов на революцию (мы помним, что Бодсон был эбертистом, тогда как господствующим настроением среди левых сил в IV году была ностальгия по Робеспьеру!), отмечал, что к движению боятся присоединиться люди, способствовавшие термидорианскому перевороту из лучших побуждений, а теперь опасающиеся мести. Бодсон призывал штаб не полагаться на помпезные рапорты других агентов и иметь в виду, что многие люди, «как автоматы», ничего не смыслят ни в Конституции 1793 г., ни в нынешней. К 29 жерминаля он так и не смог приступить к работе в двух из четырех вверенных ему секций, поскольку никого там не знал. 13 флореаля Бодсон писал, что настроение неуверенное и надо бы позволить народу знать больше о планах заговорщиков; также беспокоил Бодсона непроясненный вопрос о дате восстания: его начала ждали накануне. В последнем из сохранившихся отчетов Бодсон просил дать ему больше времени на выполнение заданий и не требовать невозможного{440}.
Настроения в двенадцатом округе, судя по отчетам Моруа, напрямую зависели от положения дел в полицейском легионе: пока легионеры бунтовали и формировали общественное мнение, настрой был лучше некуда. Вслед за нетерпением, когда вспышки в середине флореаля не случилось, пришло разочарование. В последнем отчете Моруа жаловался на то, что оказался в крайне неприятном положении: его считают предателем; патриоты, многие из которых пригласили из пригородов близких (видимо, участвовать в восстании), и попросту бегают от него{441}.
Писал Моруа, как и Казен, со множеством ошибок. Политическая грамота тоже давалась ему нелегко. Казен с удовольствием отмечал, что народ говорит о Конституции 1793 г. и скучает по Робеспьеру, но, похоже, имел некое смутное представление о том, что настоящей целью заговорщиков является коммунизм. В одном из его отчетов есть пассаж на эту тему, правда, довольно невнятный:
«Я ежедневно стараюсь дать почувствовать своим малообразованным собратьям, что демократия - это общее счастье, реальное равенство, и не химерическое и иллюзорное, внушить им, что слово собственность состоит не в том, чтобы обладать домом или землей, а в каком-то ремесле, что жить в обществе - это не то, как если чудище из правительства провозгласит аграрный закон, от которого ему самому смешно; одни лишь бумаги, которые я получаю от вас, служат мне компасом, которым я руководствуюсь»{442}.
Это маловразумительное высказывание, толком не позволяющее сделать вывод о том, был ли Казен действительно коммунистом или нет, - единственное или практические единственное сообщение на тему проекта «совершенного равенства», встречающееся на страницах агентских отчетов. Если прочитать эти отчеты сами по себе, не зная о том, что они относятся к заговору коммуниста Бабёфа, создастся полное впечатление, что инсургенты готовят реставрацию режима II года. Слова о Конституции 1793 г., Якобинском клубе и трагедии 9 термидора встречаются постоянно, но свидетельства понимания, принятия, пропаганды именно коммунистических идей найти не так-то просто. Причем это касается и «случайных», и «неслучайных» агентов: и тех, кто общался с Бабёфом давно, и тех, кто получил анонимный пакет с инструкциями уже в жерминале; и грамотных, и неграмотных.
Как мы видим, состав агентов был очень разнородным не только в смысле их образованности, но и в том, что касается близости к центру: одни были активными творцами заговора, другие - мало что понимающими исполнителями. Правила конспирации, по-видимому, тоже не были одинаковым для всех.
За день до ареста бабувистов, 9 мая (20 флореаля), состоялось собрание окружных и военных агентов вместе с членами Военного комитета. Явились туда, если верить Гризелю, далеко не все. Те агенты, что пришли, - Парис, Казен, Бодсон - изложили свои соображения относительно тактики будущего захвата власти и доложили о всеобщем нетерпении и готовности масс к выступлению. Однако Военный комитет счел, что выступать еще рано, и запросил у агентов более точные сведения, чем доставленные ими{443}. Но, как мы знаем, сведения эти уже не понадобились...
И все же работу агентов нельзя назвать неудачной или некачественной. Хотя их отчеты и пестрят порой нелепыми сплетнями, кажущимися важными сообщениями, из них явствует, что агенты добыли массу сведений военного и стратегического характера и провели огромную агитационную работу Могло ли в таком случае их предприятие увенчаться успехом? Могло ли оно пойти по намеченному плану хотя бы на первых порах? Беглое знакомство с отчетами наводит на мысли о положительном ответе на этот вопрос: едва ли не с каждой страницы опубликованных правительством документов звучат слова о всеобщем недовольстве текущем положением и теплом приеме бабувистских афиш. Но не выдавали ли агенты желаемое за действительное? Людям свойственно судить об общественных настроениях по настроениям своего окружения, а окружение агентов, естественно, разделяло их взгляды. Кроме того, представляется, что бабувисты просто поймали удачный момент - их движение совпало с восстанием в полицейском легионе, члены которого мутили воду не хуже специально проинструктированных агентов. Когда восстание сошло на нет, улетучился и радостный тон агентских докладов.
Чем же был заговор с точки зрения этих парижских полицейских, втянутых в первую в мире попытку коммунистической революции совершенно случайно?
3.3. Случайные попутчики: полицейский легион
Полицейский легион занимал особое место среди объектов антиправительственной пропаганды бабувистов. Созданный в июне 1795 г. для поддержания порядка в Париже, он состоял из нескольких батальонов пехоты и кавалерийской части. В свое время легион сыграл значительную роль в подавлении восстания 13 вандемьера. Социальный состав полицейских оказался таким, что они хорошо поддавались влиянию бабувистской и иной радикальной агитации. По-видимому, еще одним фактором возникновения недовольства стало плохое обращение командиров: в бумагах Бабёфа сохранился рассказ полицейского Лабе (Labe), жалующегося на это{444}.
Понимая опасность возникшего в легионе брожения, Директория 23 апреля 1796 г. (4 флореаля), приняла решение отправить полицейских в армию. Те отказались подчиниться; три батальона восстали. На 28 апреля (9 флореаля) пришелся пик волнений в легионе, и бабувисты надеялись использовать их как искру, чтобы разжечь пламя своего переворота. Но через день правительство объявило о роспуске легиона, и полицейские подчинились этому приказу{445}.
Мы уже видели по отчетам агентов в округах, что бунт легиона вселил в них большие надежды и оптимизм. Но можно ли действительно говорить о полицейских как о союзниках «равных» - или их объединял только общий враг? Что сами они думали о доктрине Бабёфа и его «партии»?
Интереснейшим источником, позволяющим пролить свет на эти вопросы, является признание 22-летнего солдата 2-го батальона полицейского легиона Ж.Н. Барбье (Barbier){446}, записанное под его диктовку на бланке министерства полиции 13 мая (24 флореаля), то есть уже после раскрытия заговора{447}. Сидя ранее в версальской тюрьме, Барбье познакомился с полицейским драгуном Л.Ж.П. Блондо (на суде в Вандоме он будет приговорен к ссылке), который пообещал, что, если они с Барбье выйдут на свободу вместе, тот введет его в некое общество. Но Барбье вышел первым, поэтому Блондо дал ему письмо, которое надо было отнести на улицу Шарлеруа к гражданину А. Фике. Это был брат уже упоминавшегося архитектора К. Фике, бабувистского агента в 6-м округе. Вместе с Барбье туда пошли и другие легионеры - Беллье (Bellier) и Пти (Petit), которые вскоре, как и он, оказались вовлечены в круг бабувистов. Барбье ничего не сообщает ни об их, ни о своих личных политических взглядах. Умалчивает он и о том, на какой почве сблизился с Блондо. Намеренно или нет, но полицейский строит свой рассказ таким образом, будто оказался в среде заговорщиков по чистой случайности - всего лишь выполняя просьбу знакомого. Действительно ли это было так, и это бабувистам удалось распропагандировать идейно неопределившихся Барбье, Беллье и Пти? Скорее всего, нет. Судя по тому, что знакомство произошло в тюрьме, три товарища вряд ли являлись законопослушными приверженцами Директории. Но за что их арестовали и какими именно были их политические воззрения до знакомства с Блондо, имеющиеся у нас документы умалчивают.
Однако вернемся к рассказу Барбье. Фике, к которому он пришел в сопровождении Беллье и Пти, оставил всех троих у себя, похвалил за храбрость и дал почитать две пока еще не изданных агитки: «Песнь предместий» и текст, сравнивающий конституции 1793 и 1795 гг. Фике велел друзьям вернуть их через день. В следующий визит он дал молодым людям новые пропагандистские материалы, потом еще, еще... В результате три легионера приходили к нему весь жерминаль: среди прочитанного ими были «Анализ доктрины Бабёфа», номера его газеты, листовка «Солдат, остановись и прочти» и т. д. Наконец, 24 или 25 апреля (5-6 флореаля) Фике велел трем товарищам начинать агитировать сослуживцев и готовить их к участию в перевороте. К этому моменту Барбье установил отношения еще и с Жерменом, из рук которого тоже получал агитационные сочинения вождя группировки, например обращение «Санкюлоты Парижа - легиону полиции». Только теперь троицу посвятили в планы восстания: им было обещано, что через месяц Франция полностью изменится, и все будут счастливы. 27 апреля (8 флореаля) Жермен велел Барбье готовить свой батальон к большому перевороту, намеченному или на 20, или на 30 флореаля, и дал почитать некое, только что полученное письмо и план петиции Директории с просьбой включить жандармов в состав национальной гвардии, а не отправлять на фронт.
В разгар конфликта полицейского легиона с властями Барбье выступил одним из лидеров протеста. Он составил петицию к Директории с просьбой выдать полицейским свидетельства о благонадежности и форму национальной гвардии, затем уговорил сослуживцев эту петицию подписать. Обращение не возымело успеха. Барбье составил еще петицию: на сей раз ее подписал не только 2-й батальон, но и 3-й.
За эту активность Барбье и его товарищи были заключены в тюрьму, находящуюся в здании Военной школы. По пути туда он встретил «брата Фике» (то есть, видимо, Клода), который велел сохранять спокойствие и сообщил, что стрелки 21-го полка и 1-й батальон полицейского легиона, размещающийся в Версале, поддерживают жандармов вместе с патриотами этого города. На другой день в Военной школе Барбье и его товарищей разыскал Блондо, попросивший их еще немного потерпеть и раздавший много экземпляров № 7 «Просветителя народа». Он забрал копию петиции, чтобы показать Жермену, и обещал назавтра принести другие агитационные материалы. 30 апреля (11 флореаля) Барбье был переведен в тюрьму в коллеже Монтегю, а через два дня узнал, что Блондо заключили в Военную школу. Также до него дошли слухи о том, что Беллье, переодевшись в гражданское, ускользнул из места заключения и отравился к Фике посоветоваться. Тем временем Бертран (Bertrand) и Мондо (Mondos), сослуживцы Барбье, также переодевшись, проникли к нему в тюрьму благодаря гражданским удостоверениям (cartes de citoyen). Барбье это ничуть не удивило, так как он знал, что у бабувистов есть свои люди в муниципалитете, которые могут выдавать эти документы.
Любопытно, что в признании Барбье ни словом не упоминается о том, что заставило его сотрудничать с бабувистами, а также ничего об их и о его собственных политических взглядах. Бабёфа Барбье упомянул вообще только однажды - как автора газеты, которую ему принесли почитать. В тексте нет никаких указаний на то, что Барбье разделял коммунистические идеи и воспринимал Гракха как своего предводителя. Источник оставляет ощущение, что для полицейского, как и для его коллег, существовали лишь собственные интересы (не попасть на фронт), да непонятная группировка, решившая оказать им поддержку и олицетворявшаяся Жерменом, Фике и Блондо.
Может быть, Барбье просто не хотел усугублять свою участь признанием в сочувствии антиправительственному заговору? Однако другой источник указывает на то, что молодой полицейский был не из тех, кто боится признать свои взгляды. По свидетельству Буонарроти, он был осужден на 10 лет тюрьмы в связи с восстанием в полицейском легионе, а в 1797 г. его вместе еще с одним полицейским, Ж.Б. Менье, привезли на суд в Вандоме, чтобы свидетельствовать против бабувистов. Однако молодые люди отказались это делать, склонились перед подсудимыми и приветствовали их пением республиканских гимнов. «Менье и Барбье во всеуслышанье отказались от всего, что имели слабость признать, и предпочли навлечь на себя новое обвинение в лжесвидетельстве, чем произнести хотя бы единое слово против людей, которых предали суду»{448}, - хвалебно отзывался о них Буонарроти. Почему же «слабость», имевшая место год назад, сменилась такой смелой демонстрацией радикализма? Может быть, дело в том, что разоблачение и Вандомский процесс сделали Бабёфа таким знаменитым, каким он не был никогда раньше и обеспечили своего рода рекламу его доктрине? В 1796 г. Барбье мог не понимать, недооценивать или не придавать значения сути и масштабу бабувистского плана; в 1797 г. он уже больше знал о заговоре «равных». Конечно, это всего лишь версия. Но, так или иначе, доказательствами того, что Барбье и его коллеги в 1796 г. сочувствовали коммунистическому идеалу и видели в Бабёфе своего вождя, мы не располагаем.
Неоднозначными были не только политические симпатии полицейского легиона, но и то, как этот легион воспринимался со стороны. В свое признание уже упоминавшийся Барбье включил любопытную историю, поведанную ему коллегой из 3-го легиона. Придя на рынок за штанами, тот заговорил с одной торговкой. Узнав, что он из полицейского легиона, та дала ему штаны бесплатно и еще 100 франков в придачу, добавив, что легионер может пользоваться ее кровом и столом, сколько захочет. Полицейский, однако, не воспользовался приглашением, так как не понял, какую партию хотела поддержать торговка в его лице - «якобинцев, патриотов или правительство»{449}. Те, на кого собирались опереться заговорщики, не только могли не иметь четкой политической позиции, но и не всегда понимали, к какому лагерю причисляют их другие.
Бабувисты рассчитывали на союз с полицейскими и какое-то время после того, как те прекратили восстание. По сообщению Гризеля, 15 флореаля Жермен привел на собрание заговорщиков некого Пеша (Peche) - капитана из третьего батальона легиона. Этот Пеш сообщил, что готов выступить под знаменами бабувистов вместе с тремястами товарищами; он даже выразил готовность вместе с ними взять на себя расправу с директорами. Однако заговорщиков разочаровало то, что Пеш не предложил никаких конкретных военных планов. В конце концов, от его предложения отказались, так как еще не чувствовали себя готовыми к выступлению{450}; Пеш же, очевидно, торопился. Видимо, именно в связи с этим разрывом 20 флореаля агент в двенадцатом округе Моруа будет писать, что оставшиеся в городе легионеры считают его предателем{451}.
3.4. Ценные союзники: депутаты, бывшие и нынешние
Весной 1796 г. Тайная директория общественного спасения не была единственным штабом по подготовке свержения правительства «слева». Как раз в этот период сформировалась группа бывших депутатов Конвента в составе А. Амара, М. Вадье, Ж.Ф. Леньело, К. Жавога, П. Шудье, Ж. Ф. Рикора, М.А. Юге, Р. Ленде, Ж.Б. Лефранка и других, выступавшая за возвращение Конституции 1793 г. Читатель, вероятно, помнит, что по крайней мере двое первых ранее участвовали в кружках, объединявших Бабёфа и близких к нему людей. Теперь лозунги двух группировок фактически совпадали - следовательно, совпадала и их социальная база. Бабувисты и бывшие депутаты должны были либо объединиться, либо стать непримиримыми соперниками.
Сначала был избран второй вариант. Агентам в округах Парижа рекомендовалось настраивать патриотов против бывших депутатов. Причем затея этих последних была неплохо известна среди восприимчивого к радикальной пропаганде контингента: упоминания о них встречаются в сообщениях ряда агентов. «Патриоты имеют очень довольный вид последние два дня, - писал Фике из шестого округа, - я счел, что их хорошее настроение проистекает из того, что многие из них, похоже, знают о проекте, в котором, говорят, замешаны Шудье, Амар, Барер, д'Обиньи, Россиньоль и другие; говорят, что они часто собираются, что выступление будет мощное, что успех несомненен, что... что... что в конце концов демократия восторжествует; но если бы это было так, следовало бы, по меньшей мере на данный момент, сомневаться в части этих надежд»{452}. Гилем называл Амара и Шудье «ложными братьями» и причислял к ним Антонеля{453}. В отчетах Моруа Юге дважды фигурирует как «мерзавец» и «контрреволюционер»{454}. По словам Париса, деятельность Шудье и его сторонников не ускользнула от внимания властей: недавно бывшего депутата вызывали к министру полиции Кошону и угрожали арестом, если его активность не прекратится{455}.
Между тем влияние бывших депутатов росло, и Бабёф решил отказаться от прямого соперничества с ними: через 11 дней после вышеупомянутой инструкции агенты получили другую, в которой о монтаньярах говорилось: «Не придавайте им никакого особенного значения»{456}. Затем стал вопрос о союзе. Позднее, на одном из допросов, Бабёф покажет, что это было сделано, так как «было известно, что эта вторая партия имела те же намерения, что и первая, и что народ видел в этих двух партиях одну, потому что их идеи и голоса смешивались»{457}. Однако личного желания Гракха для объединения было недостаточно.
Внутри верхушки «равных» отношение к бывшим депутатам было весьма различным. Так, Буонарроти, со слов которого до нас и дошла история бабувистско-монтаньярских отношений, видимо, не очень доверял Амару, Вадье и их товарищам, обвиняя их в желании перехватить у бабувистов лидерство в грядущем восстании{458}. Зато генералы Фион и Россиньоль сочувствовали монтаньярам и стремились к сотрудничеству с ними, что, в свою очередь, навлекло на этих членов Военного комитета подозрения их соратников, в частности Жермена{459}; да и Фике, как мы только что видели, относил Россиньоля не к своей, а к монтаньярской группе. Дискуссия по вопросу о сотрудничестве была очень бурной: особенно резко против объединения возражал Дебон, который предпочитал вообще отказаться от замысла восстания, нежели пойти на совместные действия{460}.
Кроме того, похоже, что овеянные славой творцов Конституции и соратников Робеспьера экс-депутаты стремились к союзу отнюдь не так сильно, как бабувисты. По словам Гризеля, они выставили практически невыполнимые условия, и самой мелкой из неприятностей, которые влекли за собой эти условия для бабувистов, был пересмотр «Акта восстания», уже напечатанного тиражом в тридцать пять тысяч экземпляров. Монтаньяры не только хотели сами разработать новую афишу вместо «Акта восстания», но и видели во временном Конвенте, который соберется после свержения Директории, исключительно себя. Тогда на собрании Дарте предложил пообещать им все это, но не дать ничего, а, напротив, расправиться с ними во время восстания{461}.
В конце концов, две группировки все-таки смогли договориться: 7 мая (18 флореаля) бабувисты и монтаньяры объединились в ходе собрания у Рикора. По-видимому, для бабувистов это объединение происходило на уровне Военного комитета: по крайней мере, Гризель сообщает о том, что у Рикора было по 4-5 лидеров от каждой группировки, и явно со слов Дарте рассказывает, как тот на следующий день встретил необычно радостных Жермена и Россиньоля, а потом узнал об объединении от Массара{462}. На другой день произошло еще одно собрание у Рикора, чтобы, как доносил предатель, «преодолеть некоторые легкие затруднения»{463}. Договоренность была достигнута на условии, что власть после восстания перейдет к Конвенту, состоящему из 60 депутатов, подвергшихся проскрипции в жерминале и прериале III года, с добавлением представителей всех департаментов, назначенных по выбору Тайной директории{464}. Соответствующие изменения были внесены в «Акт восстания». Два дня спустя заговорщики были схвачены. Одними из первых экс-депутатов, кого арестовали и допросили, были Леньело и Рикор. Они не признались ни в чем, но против одного факта возражать не могли: оба были задержаны на квартире у Ж.Б. Друэ. Несмотря на их отпирательства, полиция знала, что экс-депутаты ходили к нему и за два дня до этого{465}: тогда, идя по следу опасных заговорщиков, блюстители порядка ворвались в жилище, где, как оказалось, обитал бывший почтмейстер, прославившийся поимкой короля в Варенне{466}. Также были обнаружены документы, свидетельствующие о связи Друэ с заговорщиками. Поначалу и полиция, и общественность интересовались его личностью даже больше, чем личностью Бабёфа. И немудрено: Друэ был человеком, близким к Гракху, и одновременно - действующим членом Совета пятисот! По-видимому, именно этот депутат помогал своим бывшим коллегам наладить контакт с повстанческой Директорией.
Главным свидетельством вины Друэ, обнаруженным полицией, была написанная рукой Бабёфа и найденная у Дарте речь о народных обществах, которую депутат должен был произнести в нижней палате{467}. В захваченных у Бабёфа бумагах есть сведения о том, что эту речь то ли составил, то ли должен был составить Антонель; кроме того заговорщики планировали взять в оборот еще одного депутата Совета пятисот, корсиканца Ж. Молтедо, которому должен был написать речь его давний товарищ Буонарроти{468}. Сохранилось также письмо Друэ от Бабёфа, где тот требует у депутата построить речь о народных обществах согласно тезисам, высказанными в № 40 «Трибуна народа»{469}. И хотя Друэ так и не произнес бабувистскую речь, что старательно подчеркивал, когда оправдывался после ареста заговорщиков, интересен сам факт: наряду с планом восстания Бабёф пытался заниматься, как бы мы теперь сказали, лоббированием некоторых законов. Потом на допросе, когда его спросят, какие средства он использовал для достижения своих целей, Гракх ответит: «все законные». И действительно, как мы видим, круг его контактов и политических методов куда шире, чем может показаться на первый взгляд.
С фигурой Друэ связана еще одна интересная подробность. После ареста депутата опрос свидетелей в его родном Сен-Менеу показал, что тот не только всегда выказывал себя якобинцем и сторонником террора, но якобы считал, что людей во Франции слишком много: мужчины пригодятся на войне, а вот лишних женщин надо топить{470}. Эти безумные слова звучат не от одного свидетеля, они многократно повторяются. Читатель, конечно, узнал в них отзвуки процесса Каррье и «Системы уничтожения населения» самого Бабёфа. В чем тут дело? Может быть, «Система уничтожения» была лишь одним из многих проявлений народного воображения, на разные лады воспроизводившего легенды о преступлениях Каррье, а потом приписавшего их всем якобинцам? Или Друэ всерьез воспринял работу Бабёфа, в которой тот внезапно перешел от порицания к оправданию подобных форм террора? Сложно сказать.
Так или иначе, этот «кровопиец» и «агент» бабувистов в Законодательном корпусе вскоре будет с трибуны открещиваться от бывших товарищей, говоря о том, что заговора не было, однако Гризель - спаситель отечества, что Бабёфа он и видел-то всего пару раз, однако написанную им речь отверг; и вообще на Друэ клевещут враги свободы{471}. Будучи арестованным, он через несколько месяцев сбежит из- под стражи - принято считать, что при содействии Барраса. Тем не менее именно из-за того, что среди обвиняемых окажется действующий депутат, заговорщиков будет судить Верховный суд, а разбирательство перенесут в маленький городок Вандом. Этот суд заочно оправдает Друэ.
Судьбы бывших монтаньяров сложатся по-разному. К некоторым из них мы еще вернемся.
3.5. Самые загадочные участники: провинциальные ответвления заговора
Имел ли заговор равные ответвления в провинции? Обычно его изображают чисто парижским явлением. Однако из 590 подписчиков на «Трибуна народа» 238 жили не в столице{472}. Кроме того, как мы уже видели, одним из заданий агентов в двенадцати округах была подготовка жилья для собратьев и департаментах. Да и переписка Бабёфа с верными читателями, сообщавшими ему о положении в разных частях Франции, не прерывалась: таким образом, читателю уже известно несколько имен бабувистских активистов в регионах. Сохранился также список лиц, которые должны были присоединиться к Конвенту. Будущие депутаты распределены в нем по департаментам; наряду с вождями заговора, представляющими места, где они родились, там фигурируют неизвестные фамилии - по-видимому, региональные активисты{473}. О том, что бабувисты, пытались или по крайней мере собирались вести агитацию в различных уголках Франции, свидетельствуют и другие документы.
Сохранился перечень планов Бабёфа с пометками об их выполнении. Один из пунктов звучит так: «Написать в департаменты, чтобы завербовать людей, желающих отвоевать свои права, для приезда в Париж». Напротив стоит пометка: «Займемся этим сразу после подбора жилья»{474}.
Имеется также воззвание «К департаментам французской республики»{475}, автор которого не указан, но тон очень соответствует тому видению роли народа, к какому пришел Бабёф в последних выпусках своей газеты. Заняв позицию вождя или учителя, автор обращается к народу как к единому организму, находящемуся по умственному развитию на уровне ребенка и подвергающемуся дурному влиянию неких сил: «Это не тебе, добрый народ, доверчивый народ, следует приписать столько преступлений, а тем, которые привели тебя к пропасти. Ты всегда хочешь добра; и если иногда кажется, будто ты хочешь плохого, то это потому, что тебя влечет непреодолимая сила, которая парализует твои чувства и заставляет вести себя по- своему»{476}. К народу обращаются с призывом не терпеть более угнетателей, которые обманывают его и рисуют злодеями истинных патриотов; следует рассказ о настоящих друзьях народа и их несчастной судьбе: те, кого уничтожают в регионах под именем кровопийц или якобинцев, - подлинные носители республиканских добродетелей. Кроме того, выясняется, что проблемы регионов проистекают из того, что отправленные в миссии дурные представители народа специально «контрреволюционизируют умы», организуют голод, сеют вражду и заключают в тюрьмы патриотов, чтобы посадить аристократов на их место. Таким образом, Бабёф (или кто-то из его единомышленников) пытался манипулировать жителями провинции, используя как привычные для той эпохи представления об экономических проблемах как результате чьей-то целенаправленной деятельности, так и всегдашнее враждебное отношение провинции к столице. К сожалению, у нас недостаточно данных, чтобы судить, насколько эффективной была эта попытка.
Еще в одном документе, содержащем планы «равных» на первое время после восстания, находим такие слова: «Нужно сразу же после триумфа отправить верных и умных людей в разные точки Франции - в те, которые являются основными, и в те, где больше ростков восстания»{477}. Где же есть эти ростки, по мнению заговорщиков? Далее следует список: «Аррас, Бетюн, Сент-Омер, Валансьенн, Камбре, Тулон, Марсель, Авиньон, Тулуза, Гренобль, Баланс, Дижон, Отен, Шалон-на-Марне, Монпелье, Мец и т. д.»{478}
Действительно ли во всех этих городах у «равных» имелись ячейки? Согласно современным исследованиям, да; по крайней мере в большей части.
Бросается в глаза, что первым делом Бабёф называет несколько северных и северо-западных городов, не примечательных ни своими размерами, ни экономической значимостью. Но их особое место, конечно, не случайно: ведь именно с севера родом сам Бабёф, и именно в тюрьмах северных городов начал формироваться круг его единомышленников. Весной 1796 г. полиции стало известно, что Дарте посетил департаменты Нор и Па-де-Кале{479}. В Аррасе два мэра города, бывший (Дюпоншель) и нынешний (Демори), были подписаны на «Трибун народа», при этом первый из них даже числился в списке бабувистских агентов своего департамента. В Валансьене председатель муниципальной администрации также был подписан на бабувистский листок{480}. По мнению современного историка Ж.М. Шьяппы, в департаменте Эна действовала полноценная группа бабувистов, в которой, в частности, участвовали прокурор-синдик этого департамента П. Потофе (фигурирующий в документах заговорщиков как агент в этом регионе), Лебон (возможно, родственник казненного депутата Конвента Леандр Лебон, с которым Бабёф имел переписку{481}), генерал К. Везю и другие{482}. В городе Компьень газету Бабёфа читал Ж.Б. Сиве (Sive) - местный революционный активист, ярко проявлявший себя в 1792-1794 гг.; правда, сведений о каких-либо его «бабувистских действиях» в 1795 или 1796 гг. не сохранилось{483}.
Что касается северо-востока, то журналист из Меца Тротба (Trottebas) занимался распространением «Трибуна народа», пропагандировал всеобщее равенство и был одним из обвиняемых на Вандомском процессе, а имя бывшего мэра Нанси Вюллье (Wulliez) фигурировало в связи с Гренельским делом (о нем далее){484}. Еще один город на северо-востоке Франции не был упомянут в помещенном выше перечне, но привлекал пристальное внимание полиции после ареста бабувистов - это Реймс. Весной 1796 г. там появилась наделавшая много шума афиша с названием «Правда народу от патриотов» с проякобинским содержанием: в ней, в частности, утверждалось, что существующая власть - это тирания, и если до 9 термидора террор был направлен против преступления, то теперь от него страдают патриоты{485}. Афиша так взволновала общественность, что городские власти даже вступили в полемику с неизвестным автором, напечатав опровержение{486}. Первое время появление афиши связывали с Друэ: свидетели полагали, что она была привезена из Парижа и расклеена вскоре после его приезда в город{487}. Однако дальнейший опрос свидетелей выявил, что эта агитация - дело рук Армонвиля по прозвищу «красный колпак», бывшего депутата Конвента, единственного рабочего в этом органе, а также его товарищей{488}. Армонвиль участвовал в работе как клуба Пантеона, так и Тайной директории; его компания будет активна в Реймсе еще около трех недель после ареста руководителей заговора{489}.
Восток - Франш-Конте и Бургундия - отличались большим количеством подписчиков на «Трибун народа», но сведений о какой-то особой активности его сторонников в этом регионе у нас нет, разве что группа подписчиков из названного Бабёфом города Отен пыталась вести пропаганду в своем департаменте. Кроме того, в 1796 г. этот город посетил Лепелетье - вероятно, с политическими целями{490}. Что касается центра страны, то там некоторая активность прослеживается в департаменте Ньевр{491}.
Удивительно, что в списке Бабёфа не упомянут лионский регион: ведь здесь количество известных его сторонников значительно выше, чем во многих других уголках Франции. Так, мы уже упоминали Шове-Пейронне из Сент-Этьена, который имел обширную переписку с Бабёфом и снабжал его информацией. Некто Робен (Robin), названный в отчете Фике «деревенским оратором», который разыскивается за то, что вслух читает листок Бабёфа{492}, впоследствии обнаружился и был арестован в департаменте Эн (Ain). Там же имелась группа, сформировавшаяся вокруг эбертиста Альбана (Alban), прежнего мэра города Бург-ан-Бресс{493}.
Самым же знаменитым активистом «равных» в Лионе был Бертран, который курсировал между этим городом и Парижем. Бертран был другом печально известного вожака лионских радикалов М.Ж. Шалье; в 1793 г. он был избран мэром города, но вскоре потерял свой пост из-за антиякобинского восстания, которое привело к гибели Шалье, продолжительной осаде Лиона, а затем к жестокой расправе, устроенной над горожанами комиссарами победившего Конвента. В уже процитированном выше списке планов заговорщиков есть еще такой пункт: «Составить инструкцию для Бертрана; поручить ему формировать мнение лионцев и патриотов Юга и т. д.»; отметка о выполнении - «сделано»{494}. Инструкция эта сохранилась: из нее следует, что Бертран был назначен специальным агентом по работе с радикалами из департаментов, находящимися в Париже, и получил ту же информацию, что и двенадцать окружных агентов{495}. Впрочем, документов, позволяющих судить о том, насколько эта работа была эффективна и велась ли она, в нашем распоряжении нет. Сам Бертран впоследствии примет участие в Гренельском восстании и будет расстрелян.
В средиземноморском регионе у Бабёфа также были сторонники: во Фрежюсе - уже известный нам Мартель-младший и член муниципалитета Сенекье (Senequier); в Ницце - некто Тиранти (Tiranty), член департаментской администрации А. Гасто (Gastaud) и клубный активист Шабо (Chabaud); в Сете - Гракх Буйон, который переписывался с Бабёфом весной 1796 г. и жаловался на положение рабочих у себя в городе. Серьезная ячейка существовала в Тулоне: она сформировалась вокруг подписанного на «Трибуна народа» мэра Барри (Barry), местного демократического клуба и ядра военнослужащих, многие из которых также читали «Трибуна», и в силу своего плебейского происхождения, а также специфики пропаганды в последние месяцы были к нему особенно восприимчивы{496}.
Среди жителей Авиньона в качестве бабувистов известны А. Муро (Moureau) и Виала, дядя знаменитого мученика Республики. Подписчиком «Трибуна народа» был также мэр этого города Менвьель (Minvielle): в дальнейшем за бабувистскую деятельность он попадет под суд вместе с пятьюдесятью своими сторонниками. Также присутствие сторонников «Трибуна» прослеживается в Марселе, Монпелье, департаментах Гар, Вар, Альпы Верхнего Прованса{497}. В Эро подписчиками Бабёфа были сразу четверо членов региональной администрации{498}. Незадолго до ареста бабувистов поездку на юг совершил Лепетелье: среди французских историков есть мнение, что именно он был главным ответственным за переписку с регионами, поскольку эта переписка не попала в руки к властям (то есть, увы, и к историкам), а именно брат «мученика свободы» оказался единственным из руководителей заговора, кто избежал ареста{499}.
На юго-востоке, включая названную Бабёфом Тулузу, следов деятельности бабувистов не обнаружено, за исключением одного города, также присутствующего в списке выше, - это Перигё (Дордонь). Здесь существовала активная группа подписчиков на «Трибун»; одним из них был мэр города, бывший депутат-монтаньяр Пеиссар (Peyssard), другим - уже знакомый нам Брут Манье{500}.
Что касается запада, то некоторое присутствие бабувистов прослеживается и там: группа вокруг коллективной подписки в Шербуре, Бернезе (Bernezey) - в Пуатье, Олливье (Ollivier) - в Лорьяне (Морбиан){501}. Наконец, в Нормандии, в департаменте Нижняя Сена бабувистским представителем числился знаменитый священник-социалист П. Доливье{502}.
К сожалению, у нас очень мало данных о местных ответвлениях заговора. Возможно, со временем изыскания в региональных архивах позволят пролить больший свет на эту тему, которая еще ждет своих исследователей. Пока, по крайней мере, можно точно говорить о том, что широкая коалиция демократов, которую стремился создать Бабёф, выходила за рамки столицы.
3.6. Несбывшееся
«Равные» готовились к восстанию очень тщательно. Эта подготовка состояла не только в агитации народных масс и сборе информации об имеющихся ресурсах. У агентов на момент ареста уже были готовы венки, чтобы украсить ими головы народных героев, а у Бабёфа - написана речь для обращения к народу после победы.
Как же могла выглядеть эта победа? Мы, конечно, далеки от мысли о том, что построения на тему «что было бы, если бы...» имеют какую-либо научную ценность. Другое дело - посмотреть, каковы были
Прежде всего, что это должен был быть за день? На какое число планировалось восстание? Источники дают разнообразные ответы на этот вопрос. Так, обнаруженная нами среди документов по делу Бабёфа записка (увы, не содержащая ни имени автора, ни даты), повествует о том, что слуга Фиона ответил некоему Гадолю (Gadole), сказавшему, что его хозяин ввязался в глупый проект: «Проект не был таким уж глупым, так как если бы его раскрыли четырьмя часами позже, уже ничто не могло бы воспрепятствовать его осуществлению»{503}. Хранящийся среди этих же документов анонимный рапорт от 8 мая (19 флореаля) сообщал, что выступление планируется на двадцатые числа [флореаля]{504}. Однако, согласно Буонарроти, к моменту собрания у Друэ, состоявшегося именно 8 мая (19 флореаля), дата выступления все еще не была назначена, и его подготовку постановили ускорить{505}. На следующий день заговорщики собрались вновь, на сей раз у Массара, опять повели речь о дате восстания, но собранные ресурсы и информация показались им недостаточными, и развязку опять отложили{506}. В одном из сообщений предателя Гризеля министру полиции говорится, что Бабёф назначил выступление «на следующий день после ближайшей декады»{507}. Поскольку этот недатированный текст явно написан совсем незадолго до ареста заговорщиков, а арестованы они были 21 флореаля по республиканскому календарю, то речь могла идти о следующем дне после 30 флореаля, то есть о 1 прериаля - годовщине народного восстания, участники которого требовали хлеба и Конституции 1793 г. Возможно, сообщение Гризеля было ошибочно, а, возможно, Бабёф действительно успел назначить дату восстания перед самым своим арестом. Однако, учитывая описанную Буонарроти ситуацию, при которой заговорщики ежедневно спорили и пересматривали свои планы, дата 1 прериаля вполне могла быть промежуточной.
Правительство считало почему-то, что восстание должно было случиться на следующий день после того, как бабувистов арестовали, - 22 флореаля. Именно так было объявлено народу{508}. Когда на допросе Бабёфа спросили, верно ли это число, он ответил, что назначение даты не было в его компетенции: он-де всего лишь работал пропагандистом при группировке, а в подробности ее планов посвящен не был{509}. Здесь Бабёф проговорился о структуре своего предприятия: ведь, как мы видели, среди «равных» действительно были люди, занимавшиеся агитацией, толком не понимая, что они делают. Среди этих рядовых, не очень информированных и не очень терпеливых сторонников заговора могли распространяться разнообразные лож- ные слухи о заветной дате, которая, очевидно, еще не была определена: хотя бабувисты к моменту разоблачения и ощущали необходимость ускорения развязки, но еще не чувствовали себя готовыми к выступлению.
С тем, как должно было происходить это выступление, ясности все-таки больше: сохранилась инструкция, которая должна была быть датирована, снабжена фамилиями назначенных командиров разных уровней и разослана накануне заветного дня. С наступлением следующего рассвета агентам следовало бить в набат во всех секциях своего округа (хотя некоторые из них жаловались на отсутствие колоколов), выводить людей на улицу и формировать из них отряды под командованием самых лучших патриотов, выбранных штабом из списков, отправленных агентом. Первым делом эти отряды должны были захватить оружейные и продуктовые склады, затем реквизировать лошадей, мулов и повозки. С самого начала новой революции агентам следовало начать распространять экземпляры «Акта о восстании», а также ложные слухи о бегстве правительства и бунте в военных частях под Парижем. Когда же эти части действительно поднимутся и смешаются с народом, женщины наденут им на головы гражданские венки, заготовленные заранее (по крайней мере, у Казена и Моруа эти венки уже были в наличии и хранились дома{510}). Как мы видим, бабувисты (наравне с остальными революционерами XVIII в.) тяготели к некоторой театральности: в частности, рекомендовалось, чтобы перед отрядами выступали трубачи{511}.
Сформированные в секциях отряды поступали в распоряжение командиров, назначенных Тайной директорией, которые следовали бы планам, выработанным ею и Военным комитетом. У нас есть наброски к этому плану, датированные 20 флореаля, днем накануне ареста: видимо, они были сделаны на последнем совместном заседании. Они состоят отчасти из идей и донесений агентов, отчасти из планов генерала Ганье, отчасти из разработок самого руководства заговора.
Первым делом восставшим следовало овладеть крупнейшими оружейными складами, которые располагались в Гренельском лагере и в Медоне (туда переместили ресурсы из Арсенала). Ганье предложил сделать это с помощью хитрости: переодеть своих людей в военную форму и предъявить фальшивый приказ о сдаче поста{512}. Также предполагалось захватить другие склады, казну, монетный двор, почту{513}, телеграфные вышки{514} (имеется в виду оптический телеграф Шаппа), мосты и высоты Монмартра, чтобы поставить Париж под контроль{515}. Городские заставы, также захваченные, были бы закрыты; вход и выход были бы возможны лишь по специальным пропускам, которые также были уже заготовлены{516}. Разумеется, надо было овладеть и Люксембургским дворцом, и домами министров и депутатов и захватить в плен их самих. Для реализации последней цели заговорщики добыли информацию (правда, не факт, что правдивую) о том, где любят собираться и проводить время ненавидимые ими правители. Если кто-то из депутатов или других представителей власти появился бы на улице в костюме или попытался бы приказывать народу, его надлежало немедля убить. Особое внимание уделялось тому, чтобы перерезать пути сообщения между властями; именно для этого надо было перекрыть мосты между районами Люксембурга и Тюильри и другими частями города. В то же время был план организовать плавучий мост в районе Ботанического сада, чтобы обеспечить связь между главными санкюлотскими предместьями - Марсо и Антуан{517}.
После победы предполагалось сразу же приступить к перераспределению материальных благ. Патриотам был бы незамедлительно выдан миллиард ливров из национальных имуществ; для этого создавалась бы специальная администрация. У контрреволюционеров должны были быть изъяты предметы роскоши, украшения, драгоценные металлы; в их домах разместили бы бедняков{518}. На этот счет у «равных» уже был заготовлен проект указа; имелся указ и о том, что богачи обязаны предоставить беднякам мебель так, чтобы те разместились со всем комфортом. Нуждающихся в одежде предполагалось обеспечить ею за счет республики: для этой цели планировалось немедля опечатать все склады с текстилем и обувью{519}. Булочников тоже должны были «реквизировать»: им было бы приказано сидеть дома и пустить все запасы муки на выпечку хлеба для патриотов; в случае нарушения булочника вешали бы на фонаре{520}. А вот с оружейниками и другими ремесленниками готовились обращаться в более либеральном духе: в момент восстания у них бы изъяли необходимые для него ресурсы, но после победы оплатили бы все по устному заявлению{521}.
Большое внимание в заметках Бабёфа уделяется проектам реставрации порядков, существовавших до 9 термидора. Он планировал временно прекратить исполнение всех законов, принятых после этой даты, отменить все исключения из списков эмигрантов. Разумеется, предполагалось восстановить зал якобинцев, причем сделать это должны были Фрерон и Тальен, виновные, по мнению радикалов, в закрытии клуба{522}. Революционные комитеты в секциях и коммунах должны были быть восстановлены в том же составе, в каком они были на момент свержения Робеспьера. То же касалось и других органов власти{523}. По договоренности с монтаньярами восстанавливался Конвент. И, разумеется, Конституция 1793 г. - она должна была быть введена в действие, причем с органическими законами{524}: законами, необходимость которых «обнаружилась» в термидорианскую эпоху, а содержание так и оставалось неясным.
Конечно, не обошлось бы и без репрессий. Письма перлюстрировались бы{525}. Аресты должны были коснуться не только явных контрреволюционеров и сторонников Директории. Так, предполагалось сразу арестовать всех иностранцев, находящихся во Франции{526}: отношение к ним было подозрительным и при якобинцах, видимо, так проявлялись традиционное неприятие и страх перед Другим. X. Саличетти должен был арестовать генералов-предателей в Итальянской армии и «очистить ее»{527}: судьба Бонапарта не уточнялась, но, судя по другим документам, «бесполезные завоевания» в Италии «равным» не нравились{528}. В Западной армии должен был быть арестован Л. Гош: рядом с записью об этом значится ряд имён, в том числе Брута Манье - похоже, он был одним из кандидатов на исполнение данного поручения{529}. Журдан «равных» устраивал: ему предполагалось дать полномочия для ареста «плохих» офицеров{530}. Ну и наконец, известная заметка, ставшая весомой уликой против бабувистов на Вандомском процессе, - «убить пятерых»{531}. Кто эти пятеро и кто будет их убивать, не уточнялось, но речь явно шла о директорах.
Планы относительно распределения ответственных должностей также имелись. Пейян-старший (Payan, видимо, отец К. Пейяна, соратника Робеспьера, казненного вместе с ним) должен был стать прокурором Парижской коммуны, Менессье - верховным агентом по делам полиции, Тиссо (Tissot, портной, на квартире которого Бабёф скрывался в мае 1796 г. и был арестован) - агентом по продовольствию, Жюльен из Парижа - по оружию и пороху, Клеманс (Clémence) - по почтам{532}. Мэром Парижа надлежало стать то ли Фике{533}, то ли Гилему{534}. Парис занимался бы казной, некто Женуа (Génois) - монетным двором, Жермен был бы военным министром, Россиньоль - генералом внутренней армии, Симон Дюпле - комендантом Дома инвалидов{535}. Некоторые из перечисленных лиц должны были стать одновременно и депутатами восстановленного Конвента, куда вошла бы практически вся верхушка заговорщиков: сам Бабёф, Антонель, Дебон, Жермен, Дарте, Фике, Массар, Марешаль, Буонарроти, Менессье, Бодсон, Лепелетье, Дидье, Тиссо, Манье и ряд менее известных персонажей, включая, кстати, давнего корреспондента Бабёфа Мартеля-младшего из Фрежюса, а также Н. Пилле{536}, секретаря повстанческой Директории, который верил в колдовство и считался среди заговорщиков трусом и дурачком{537}.
Как видим, бабувисты тщательно разработали военный аспект дела. Возможно, им действительно удалось бы привлечь на свою сторону значительное число гражданских и военных лиц и осуществить переворот. С новыми грабежами и репрессиями пришло бы некое подобие режима II года. Но как выглядел бы переход к коммунистическому обществу? Каким образом бабувисты собирались его строить? Да и собирались ли еще к маю 1796 г.? Или окончательно слились с неоякобинцами? Ответов на эти вопросы документы заговорщиков нам не дают...
Часть 4 Заговор «равных» снаружи
4.1. Восприятие деятельности «равных» государством и обществом
Как же выглядела деятельность Бабёфа в глазах властей? Как воспринимало заговор бабувистов французское, главным образом парижское, общество? Что оно знало о нем, как реагировало на пропаганду «равных»?
Ответы на эти вопросы мы найдем в выдержках из газет и донесениях правительственных агентов, изданных А. Оларом. Если в марте, судя по этому источнику, бабувисты обращали на себя не слишком много внимания, а осведомителей беспокоили роялисты, шуаны и иностранцы, то в апреле, когда начала действовать Тайная директория, следы деятельности «равных» стали появляться в донесениях и в прессе все чаще.
Так, 3 апреля одна из газет сообщила о появлении бабувистских листков в солдатской среде: благонамеренные гренадеры 38-й полубригады отдали их генералу{538}. 7 апреля агент Мезонсель (тот самый, которого окружные агенты считали одним из немногих патриотов в центральном бюро) отрапортовал об установлении личности и адреса оратора, читавшего толпе «Трибун народа»{539}. 10 апреля, в день выхода из печати № 5 «Просветителя народа» агенты уже были осведомлены о содержавшемся в нем призыве сплотиться вокруг Конституции 1793 г.; обнаружили они и расклеенные во многих кварталах Парижа афиши «Анализ доктрины Бабёфа» с такими же лозунгами{540}. День спустя текст этого произведения Буонарроти был распространен уже по всему Парижу: в Сент-Антуанском предместье плакат с ним привлек значительную толпу народа; чуть подальше женщина читала издание маленького формата, а когда правительственный агент вырвал сочинение из ее рук, это вызвало негодование окружающих. Согласно очередному рапорту, в ночь на 12 апреля «Анализ доктрины Бабёфа» снова появился на стенах домов Сент- Антуана, но уже утром часть афиш была сорвана; тем не менее в большинстве случаев этот текст вызывал одобрение, если его читали вслух, особенно в рабочей среде{541}. 17 апреля «Анализ доктрины Бабёфа» был расклеен на рынке{542}.
По-прежнему привлекало внимание агента Мезонселя кафе Китайских бань: сначала он сообщил о пении там антиправительственной песни Марешаля, потом о драке (правда, ни о ее поводе, ни о политических пристрастиях участников в доносе не сказано), потом о возмущении посетителей законом от 27 жерминаля, запрещающем политические сборища и карающем смертью за призывы к изменению режима, а также о том, что собравшиеся «с жаром говорили о Конституции 1793 года»{543}.
Успех распространяемых в Париже агиток заставил газетчиков заговорить о тех, кого мы сейчас называем бабувистами, но которые в то время не осознавались таковыми и именовались на разные лады. Антиякобинский
24 апреля личный состав правительственных осведомителей изменился: на смену Мезонселю и его коллеге Астье пришли Бреон и Лимуден. Выше мы говорили о том, что из-за увольнения первых двоих переживал агент шестого округа Фике, который, по-видимому, получал через них какую-то информацию; он же занес Лимудена в списки «шуанов»{550}. Эта перестановка отразилась на содержании отчетов: похоже, что новые агенты стремились скорее угодить начальству, а не ознакомить его с реальным положением вещей. Сторонники равенства на время исчезли из донесений, переполненных сообщениями о благонамеренных гражданах, поддерживавших Директорию.
Первое сообщение Бреона и Лимудена, относящееся к заговору «равных», появилось лишь 2 мая: «Развратители общественного мнения, люди, называемые якобинцами, или пантеонистами, которые хотят устроить революцию несмотря на авторитет закона, в другое время были бы достаточно наказаны презрением; но бдительность должна настигать их повсюду и предавать трибуналам. Их убежища скрыты, их эмиссары способны, кажется, уйти от любого расследования; это люди, которые вводят в искушение слабые умы, и восстание в полицейском легионе, очевидно, было делом их рук - по крайней мере, таково практически всеобщее мнение... Не менее опасны священники, пропагандирующие католический культ»{551}.
На следующий день агенты так описывали причины общественного недовольства богатством членов правительства: «Здесь видно влияние тех, кто бегает от казармы к казарме... этих завсегдатаев кафе Кретьена и Китайских бань... В толпе говорят о том, что назревает какой-то заговор»{552}.
7 мая агенты сообщили о появлении своеобразного филиала кафе Китайских бань в таверне на улице Гранд-Бательер, на Монмартре{553}.
9 мая они зафиксировали еще одно происшествие: «Вчера около половины десятого вечера на Новом мосту было найдено два экземпляра Конституции 1793 года, один неподалеку от другого: случайность это или умысел? В кафе, в местах общественных гуляний не сомневаются: правительство на месте, министерство бдит, вооруженные силы внушительны, и уверенность в сохранении порядка, хотя бы в личных интересах руководителей государства, успокаивает умы. Народ сознает, что многочисленные анархисты{554}, рассеявшиеся и укрывшиеся в Париже, втайне делают свое дело, что у них тоже есть своя полиция, своя директория, свои бюро, но народ спрашивает себя - есть ли у них вооруженные силы, есть ли у них опора? Полицейский легион распущен, остался только класс необразованных людей, но исход прериальского восстания послужил ему уроком»{555}.
Эти слова были написаны всего за день до ареста заговорщиков.
Мы уже знаем, что «равных» разоблачили после предательства Ж. Гризеля. Однако он был не единственным информатором властей. В РГАСПИ хранится несколько копий документов из Национального архива Франции - сообщения от разных граждан, желавших предупредить правительство о готовящемся восстании. Эти доносы являются ценным источником сведений о том, как парижане восприняли заговор «равных».
4 мая (15 флореаля) муниципальному офицеру 8 округа Пинатилю (Pinatile) поступил донос от жены мебельщика Лера (Lerat) с улицы Маргарит: «Моя рука дрожит, описывая ужасы, которые вы сейчас узнаете. Постарайтесь помешать террористам или якобинистам реализовать их заговоры»{556}. Внимание гражданки Лера привлекла совершенная 11 флореаля у некоего Фурнассе (Fournasse) с улицы Маргарит покупка жердей, на которые должны крепиться картонки с надписью «Конституция 1793 года или смерть». Речь идет о тех самых плакатах, что упоминались в инструкциях окружным агентам «равных»! Лера сообщала, что заговорщики, которые обычно заседают в кафе Китайских бань, должны собраться ближайшей ночью в 3 часа в Сент-Антуанском предместье. Их число она определяла в 15 000 человек, а вождем считала некоего Вакре (Vacrét), чулочника со все той же улицы Маргарит (он действительно участвовал в предприятии и был помощником агента Казена). Заговорщики ударят в набат, перебьют директоров и восстановят Комитет общественного спасения, предупреждала она{557}.
Два дня спустя министру полиции пришло сообщение от гражданина Тайера (Tailleur). Он доносил, что 4 мая (15 флореаля) подслушал на Елисейских полях разговор на немецком языке и решил, что это кто-то из заговорщиков отчитывался перед своим главарем. Подробности автор письма соглашался воспроизвести только устно и просил о личной аудиенции{558}. Имеется также более подробный рассказ этого Тайера, составленный 6 мая то ли во время аудиенции, то ли вместо нее. Из него следует, что от говоривших по-немецки Тайер узнал, что у заговора есть один большой начальник в Париже и много маленьких (которые, вероятно, могут находиться в других городах). Один из этих начальников - генерал, которого Директория торопит ехать (на фронт? -
Еще одно предостережение властям датировано 6 мая. Его не подписавшийся автор не только сообщал о существовании антиправительственного комплота, но и рассказывал, что заговорщики планируют перебить директоров, министров и часть членов Советов: так, чтобы от них осталось около 100 человек. В дополнение к Военному комитету, который уже есть у заговорщиков, будет воссоздан Комитет общественного спасения. Места, где соберутся бунтовщики, уже намечены, будущие правители и военачальники выбраны. На следующий день должны вернуться уполномоченные, отряженные узнать обстановку на местах. Вождями заговора автор рапорта считал бывших депутатов Конвента П. Л. Бантаболя, Д.Т. Лесажа-Сену (Le Sage-Senout) и Л. Лекуантра из Версаля, сын которого якобы должен возглавить войска инсургентов. Далее сообщался еще ряд подробностей будущего восстания и излагался вероятный расклад сил. Среди заговорщиков автор называл некоего Шамборана (Chamborand), Ф. Лепелетье и жену герцога Орлеанского{560}.
«Друг ваш и родины» - так подписался еще один сторонник правительства, пожелавший остаться неизвестным. Он тоже составил донос 6 мая, отправив его затем директору Ларевельеру-Лепо. Якобинцы, предупреждал автор письма, собираются вернуть себе власть. Место их собраний - кафе Китайских бань. С ними заодно военные всех званий, расквартированные в Париже и в Гренельском лагере. Заговорщики распространяют газету «Просветитель народа», издаваемую Бабёфом. Отметим, что доносчик знал, кто скрывается под псевдонимом Лаланд, но самого Бабёфа не называл вождем или участником заговора. Единственная фамилия, которая фигурирует в доносе, - некто Боверсен (Beouversin), занимающийся вербовкой солдат{561}.
Информация еще об одном доносе дошла благодаря сохранившемуся письму министра полиции Ф.А. Мерлена (из Дуэ) министру юстиции Кошону. Мерлен сообщал о том, что от служащего бюро по фамилии Гуйо (Guyot) поступили сведения о людях, занимающихся агитацией в казармах и планирующих через 8 дней, то есть 14 мая (еще одна версия даты начала восстания!), свергнуть Директорию{562}.
Муниципальная администрация г. Майенна, 26 апреля обнаружившая посылку с бабувистскими изданиями, 6 мая проинформировала об этом Директорию, сравнив в своем донесении Бабёфа с шуанами{563}.
Еще один анонимный рапорт, датированный 8 мая (19 флореаля), уже упоминался выше, когда речь шла о дате выступления. Его автор писал, что заговорщики отказались от своего плана, ряд пунктов которого сочли неосуществимыми. Однако план уже распространен: надо искать его в Сент-Антуанском предместье. Среди заговорщиков - Казен и Дерэ; также следует обратить внимание на бывшего депутата Конвента П.Л. Бантаболя{564}. Как мы помним, двое первых действительно были бабувистскими агентами в округах Парижа; Бантаболь, о котором доносчики упоминают уже второй раз, вращался в бабувистских кругах{565}, но свидетельств его активного участия в заговоре нет.
А знали ли «равные», что властям известно об их предприятии? Оказывается, знали. Прежде всего, об этом говорит принятие уже не раз упомянутого закона от 27 жерминаля IV, согласно которому смертью каралась любая пропаганда, направленная против Конституции 1795 г., - как роялистская, так и со стороны сторонников Конституции года 1793. Подобное нововведение не могло быть ничем иным, как реакцией на ощущающуюся властью опасность.
Три дня спустя после этой даты, 19 апреля (30 жерминаля) Жермен побывал на аудиенции у Барраса, и тот, по его словам, долго разглагольствовал об опасности, в которой находится родина, и имел бесстыдство приписать имеющие место брожения (очевидно, спровоцированные «равными») - роялистам. Затем Баррас, осыпав Жермена похвалами, сказал, что знает, что тот связан с демократами и что демократы готовят движение. Он поинтересовался, что, по мнению Жермена, они могут сделать, и сказал, что если якобинцы восстановят террор, то рано или поздно сами падут его жертвами{566}. Одним словом, уже за три недели до ареста и задолго до доноса Гризеля бабувисты получили предостережение от правительства и намек, что им пора остановиться.
Итак, Директория получала предупреждения о заговоре. Но эта информация была такой же путаной, искаженной, как и представления народа о бабувистах. Доносчики недооценивали роль в заговоре «равных» одних людей и преувеличивали роль других; включали в число участников комплота посторонних людей; отождествляли сторонников Бабёфа то с одной, то с другой, далекой от них политической группировкой; принимали на веру и воспроизводили самые разные слухи о повстанцах. Таким образом, несмотря на активную пропаганду, развернутую бабувистами, в обществе не было сколько- нибудь четкого понимания того, что именно они из себя представляли. Правительство же еще задолго до объединения с монтаньярами рассматривало бабувистов как нечто с ними единое и думало об опасности якобинского, а не коммунистического переворота.
4.2. Арест бабувистов и его общественный резонанс
Поделиться книгой: