Помоги проекту - поделись книгой:
1) Первая тема писем - выражение полного одобрения и поддержки «Трибуну народа». Таких хвалебных отзывов сохранилось довольно много, прежде всего потому, что Бабёф сам охотно публиковал их в своей газете, причем с каждым новым номером их количество возрастало.
Как «образец общественного мнения в департаментах»{279} определил Бабёф два письма (или два отрывка из писем), напечатанные в № 36. Первое пришло из «одной южной армии» (правда, не уточнялось, какой именно), второе - из района Па-де-Кале. Авторы обоих одобряли политическую линию Бабёфа. Такой подбор публикуемых писем должен был показать, что Бабёфа читает и поддерживает вся Франция с юга до севера.
В № 38 был помещен отрывок из письма «группы патриотов» предместья Сент-Антуан, подбадривавших Бабёфа и призывавших его и впредь говорить только правду{280}. Там же приводились еще два письма, сообщавшие об огромной популярности газеты «Трибун народа» среди патриотов: первое пришло из Рейнско-Мозельской армии, второе - «с противоположного конца Республики»{281}. Тем самым вновь подчеркивалось, что у Бабёфа есть приверженцы в разных уголках Франции.
В следующем, тридцать девятом, номере появилось пространное письмо, обличавшее правительство и прославлявшее идеологию Абсолютного равенства{282}. В качестве автора указывался «некий равный, человек 92 года»{283}, и благодаря В.М. Далину мы знаем, что это был Жермен{284}. Вероятно, сохранение инкогнито одного из будущих руководителей «равных» было нужно для того, чтобы уберечь его от преследований властей.
В том же номере опубликовано письмо от группы единомышленников Бабёфа из департамента Вар, заверявших его в поддержке идеи Всеобщего счастья, выражавших ему свое сочувствие в связи с преследованиями полицией и сообщавших о том, что патриоты Вара переправляют «Трибун народа» в Итальянскую армию и Геную. Письмо было подписано «К. и Р.»{285}.
В № 40 Бабёф опубликовал сразу 11 писем: два из Мозеля, одно из департамента Монблан, одно из Па-де-Кале, два из Ла-Манша, одно из Вара, одно из Западной, одно из Альпийской и одно из Рейнско-Мозельской армий, а также одно из Парижа. Не станем останавливаться на текстах первых десяти из них, которые в основном наполнены обычной для того времени революционной риторикой: слова поддержки, заверения в многочисленности сторонников доктрины равенства в соответствующем регионе и т. д. А вот последнее из этих писем стоит отметить особо. Это самое пространное послание из опубликованных в «Трибуне народа»: шесть страниц мелким шрифтом. Оно более самостоятельно, оригинально, красноречиво по сравнению с десятью предыдущими письмами. Его автор поддерживает Бабёфа, хвалит его доктрину всеобщего равенства и дает советы, как эффективнее за нее бороться{286}. Имени этого корреспондента в газете не приводится. Но М. Домманже доказал, что им был С. Марешаль - известный тогда писатель-атеист, автор нашумевшей пьесы «Страшный суд над королями», в дальнейшем один из участников заговора «равных»{287}.
Очевидно, что, публикуя письма своих сторонников целиком или в отрывках, Бабёф преследовал ту же цель, что и тогда, когда выискивал эгалитаристские идеи у древних римлян, просветителей и термидорианцев: он стремился показать, что не одинок в своих взглядах и имеет реальные шансы на воплощение своего проекта. Любопытно, что в отличие от предыдущего периода, когда публикуемые письма читателей часто не отделялись от текста самого Бабёфа ни визуально, ни пунктуационно, теперь они всегда заключены в кавычки и начинаются с красной строки. Если раньше Бабёф нередко публиковал целые послания, то теперь он в основном брал самые яркие отрывки из них. Если раньше Бабёф хотя бы время от времени указывал фамилию автора письма, то теперь в качестве подписи оставлял только первую букву, да и то редко; а вот место, откуда писали, указывалось всегда. Из всего этого можно сделать вывод, что отношение Бабёфа к читателям несколько изменилось: он больше не рассматривал их как соавторов газеты и проводил четкое различие между их мнениями и своим собственным; чужие тексты в «Трибуне народа» теперь выступали в качестве тщательно подобранных иллюстраций, отвечающих заданной цели, и больше не казались независимыми голосами, звучащими из гущи народной массы.
Однако все ли отрывки из писем, напечатанные в «Трибуне», носили аутентичный характер? Не сочинили ли эти одобрительные отзывы сам Бабёф или его друзья? Примеры Жермена и Марешаля указывают на то, что последнее было вполне возможно. К сожалению, оригинал ни одного из анонимных опубликованных писем до нас не дошел, так что приходится верить (или не верить) Бабёфу на слово. Косвенным свидетельством в пользу его честности можно считать наличие в его архиве нескольких одобрительных читательских писем, написанных в том же духе, что и опубликованные.
Так, свою поддержку Бабёфу выразил типограф Рошбрен (Rochebrun) из Марселя в письме от 12 марта 1796 г. (21 вантоза IV){288}. Выспренними рассуждениями о будущей победе над деспотизмом, которая будет достигнута через объединение всех достойных людей, завершил свое письмо некто Мартель-младший (Martel- cadet) из Фрежюса (департамент Вар){289}.
«Общность благ, - писал офицер Салюте (Salutet) из Рейнско- Мозельской армии, - это, без сомнения, единственное состояние, которое могло бы изгнать из нашей среды и преступления, и нищету. Но сколько препятствий, сколько трудностей на пути к ее водворению! Все равно не прекращай изо всех сил восхвалять Равенство и демократию. Какой бы ни была сила предрассудков, эгоизма, коррупции и гордыни, истина - это тоже сила, которая торжествует, пусть не сразу, зато уверенно и неизбежно»{290}.
«Твои номера 37 и 39 были зачитаны в собрании друзей республики, - сообщал Бабёфу некий Фанжо (Fangeau) (местожительство не указано). - Все усиленно аплодировали принципам, которые ты там пропагандируешь с энергией и смелостью искреннего поклонника свободы и чистой демократии. Один гражданин предложил подписаться на твою газету...»{291}
Некоторые патриоты выражали поддержку не только на словах. Канонир Эквиль (Heuqueville) из Контвиля, что в департаменте Нижняя Сена, сообщал, что имел удовольствие читать «Трибун народа» и высылает его автору 100 ливров, а если надо, готов помогать и в дальнейшем{292}. Некто Гавр (Havre) от имени группы патриотов Сент-Уэна отправил Бабёфу 3720 ливров ассигнатами и 18 в звонкой монете{293}.
Как видим, у Бабёфа действительно имелись сторонники в самых разных частях Франции.
2) Впрочем, не все читатели «Трибуна народа» соглашались с Гракхом относительно целей и средств политической борьбы. Два письма, авторы которых оспаривали его мнение, он сам опубликовал в № 35. Некто Л. призывал Бабёфа к осторожности: «Меня восхищает твой пыл и огорчает твое сумасбродство: я тебя и уважаю, и порицаю. Я тебя искренне люблю, и хоть я и не согласен с тобою, но убежден в чистоте твоих намерений»{294}. Ему вторил некто Б.: «Мы знаем, каковы наши беды, эту Конституцию мы оцениваем так же, как ты. Но <...> ты поступил неосторожно, напечатав то, что мы все знаем. Друг мой, время еще не настало...»{295} Бабёф опубликовал эти два письма в качестве примера выжидательной, чересчур осторожной тактики патриотов, которую, как уже отмечалось выше, он осуждал. Людей, подобных Л. и Б., он призывал быть смелее и, несмотря на разногласия, считал своими союзниками.
Весьма интересно письмо от 21 февраля (1 вантоза IV), на которое первым обратил внимание А. Матьез{296}. Это письмо человека по фамилии Депляс (Desplaces) из 121-й пехотной полубригады Итальянской армии. «Я уже писал тебе, дорогой гражданин, но мое письмо не ушло, поскольку в это же время я узнал, что ты уже не на свободе. Я только получил твой № 38, когда узнал, что ты снова освободился!!! Поэтому отвечаю на письмо, которое ты был любезен послать мне 26 фримера... Я благодарю тебя за внимание, и твое доверие льстит мне. <...> Твоя полная преданность Демократии дает мне почувствовать всю ценность писем от тебя, которые я с удовольствием получаю; вот в каком настроении решил обсудить с тобой некоторые детали»{297}.
По первым строкам Депляса можно принять за верного и ревностного бабувиста: «Я единственный в этом полку, кто получает твою газету, но я распространяю ее как могу; по крайней мере, все, кто меня окружает, пользуются плодами твоих трудов; эти многочисленные друзья свободы и равенства, эти добродетельные плебеи большой ложкой черпают твою отважную и потрясающую мораль; они, как и я, чувствуют всю истинность твоих принципов...»{298}
Но коммунист ли Депляс? Отнюдь нет, ибо продолжает он так: «Мой друг, несмотря на то что мы ими (принципами. -
Далее Депляс рисует ужасающие картины гражданской розни, к которой неминуемо должна привести попытка реализации бабувистской программы, чем, без сомнения, воспользуются роялисты, бандиты и интриганы всех мастей. Идеи Бабёфа не найдут поддержки в обществе, справедливо отмечал корреспондент: ведь люди хотят сберечь то, что дала им революция, а «число более или менее богатых собственников намного превосходит число тех, кто не имеет абсолютно ничего; стало быть, все, кто располагает какими-либо благами, естественно окажутся врагами этой опасной системы». И среди таковых, по мнению Депляса, будут рабочие и ремесленники - отцы семейств{300}. К тому же, добавлял автор письма, «сколько будут жить люди, сколько же будут существовать на свете и злоупотребления: и не воображай, что однажды увидишь народ-философ в такой большой стране, как Франция»{301}. Не оставив камня на камне от бабувистской доктрины, Депляс, тем не менее, выражал уверенность в том, что эта критика идеи абсолютного равенства не заставит Бабёфа покинуть политическую стезю и что тот будет и впредь бороться за свободу, разоблачая перед народом его врагов{302}.
Таким образом, читатель, активно распространявший «Трибун народа», состоявший с Бабёфом в переписке и пользовавшийся, по собственным словам, его доверием, не только не разделял бабувистского коммунизма, но и считал таковой крайне опасным. Правда, коммунистические воззрения Бабёфа Депляс считал лишь своего рода причудой, странным заблуждением, от которого нетрудно отказаться, дабы далее еще более успешно бороться за свободу. Иными словами, автор этого письма, очевидно, не отделял Бабёфа от других радикалов и врагов Директории. Как видим, для того, чтобы стать союзником Бабёфа совсем не требовалось быть приверженцем его коммунистических идей.
Но может быть, случай Депляса - это исключение? В середине XX в. А. Собуль исследовал перечень подписчиков на «Трибун народа» и доказал, что вряд ли. Оказалось, что в провинции подписчиками Бабёфа были в основном представители буржуазии и интеллигенции - те же слои, что поддерживали якобинцев. В Париже его читали ремесленники и лавочники - люди, составлявшие движущую силу секционного движения во II году. Вряд ли идеологические предпочтения тех и других сильно изменились за два года. А значит, подписчики на «Трибуна», скорее всего, придерживались общедемократических радикальных представлений, а не коммунистических идей Бабёфа{303}.
2) В обращениях читателей к Бабёфу речь шла не только о его политических целях и средствах. Третья тема, которая нередко фигурирует в этих письмах, - положение в департаментах. Судя по содержанию посланий, Бабёф сам просил некоторых корреспондентов сообщить ему о положении на местах.
Среди таких информаторов был Шове-Пейроне (Chovet-Peyronet), военнослужащий Западной армии, находившийся в Сент-Этьене. Очевидно, их переписка с Гракхом носила длительный характер. В послании от 24 февраля (4 вантоза IV года) на вопрос Бабёфа о том, каково настроение в коммуне, Шове отвечал, что у бедняков хорошее, а у торговцев очень плохое. Кроме того, он выражал опасение в том, что удастся реквизировать нужное для армии количество продуктов и сообщал о поведении шуанов, с которыми и послан был воевать: они то ненадолго прятались, то снова появлялись и обещали всех перерезать{304}. В письме от 11 марта (20 вантоза), Шове сообщал о группировке вандейцев, числом до 600 человек, засевших в коммуне Шевриер. Если правительство не примет срочные меры, они соединятся с мятежниками Арденн и Верхней Луары, которые пока не покидают своих убежищ лишь из-за плохой погоды: «Мы со страхом ждем прихода весны. В следующем письме я сообщу вам больше»{305}.
В регулярной переписке с Бабёфом состоял и некто Берейон (Bereilhon) из департамента Эро. Письмо от 5 марта (14 вантоза IV года) он начинал с подтверждения информации, изложенной в его же письмах от 7 и 25 вантоза, касавшихся ситуации в регионе. Больше рассказывать, по его словам, было вроде бы нечего: настроение в департаменте отличное, демократический дух силен, роялисты и религиозные фанатики намного менее дерзки, чем у соседей в Гаре. «Мы наслаждаемся совершенным спокойствием»{306}, - оптимистично заключил Берейон... но, видимо, тут же вспомнив, что проблем в Эро остается предостаточно, принялся их перечислять. Центральную администрацию неплохо было бы поменять: комиссары Директории, хоть и поставлены республиканским правительством, сами сплошь роялисты. Муниципальная администрация составлена хорошо, но не в силах ничего сделать: прошлая администрация, назначенная проконсулом (к сожалению, установить, о каком именно депутате в миссии идет речь, не удалось), оставила после себя лишь долги и голод, который автор письма считал намеренно организованным. Рабочим выдают зарплату в ассигнатах, которые нигде не принимаются, так что у народа нет продуктов первой необходимости. А вот у роялистов есть звонкая монета, и, если не принять мер, они могут учинить контрреволюцию. К тому же там появилось несколько неприсягнувших священников. Законы в их отношении более или менее соблюдаются, но трибуналы организованы очень плохо. Зато патриотические общества множатся, заверял Берейон: они появились в Монпелье, Агде, Безье, Лодеве и других местах. Корреспондент обещал и впредь информировать Бабёфа о событиях в департаменте{307}.
К сожалению, писем, в которых корреспонденты Бабёфа описывали по его просьбе положение в своих регионах, удалось обнаружить всего три. Но само их существование, сам факт, что Гракх просил своих читателей держать его в курсе дел в провинциях, указывает на то, что его политические интересы распространялись на всю страну. Может быть, он примерял на эти регионы роль своей «плебейской Вандеи»? И что, если именно сообщения с мест о бедственном положении санкюлотов и активности народных обществ подвели его к выводу о возможном успехе вооруженного антиправительственного выступления?..
4) Наиболее распространенная тема в корреспонденции Бабёфу - подписка на газету и поступление номеров. Многие письма отправлены на имя его жены - Виктории Лангле (она фигурирует именно под этой, девичьей, фамилией). Уже беглый взгляд на эти тексты дает понять, что существовали серьезные проблемы с организацией подписки.
Так, уже упоминавшийся Депляс закончил свое критическое письмо сообщением о том, что высылает 200 ливров и не знает, нужно ли еще вносить деньги для продолжения подписки или этого достаточно{308}. Граждане Дофен (Dauphin) и Вале (Valet) из Колиньяка отправили по 500 ливров каждый, чтобы уж наверняка хватило оплатить триместр подписки, цена которой им так и не известна{309}. Служащий морского ведомства Эгье (Aiguier) из Тулона отправил 250 ливров - тоже наугад{310}. Группа республиканцев из Але (департамент Од) выслала 700 ливров без указания срока подписки и количества требуемых экземпляров{311}. Мартель-младший просил Бабёфа дать ему знать, получил ли тот ранее высланные им 400 ливров: 150 за себя и 250 за товарища{312}. Фанжо сообщал, что выслал 75 ливров за триместр в прошлом письме, а в нынешнем отправляет еще 125. Дессан из города Ош (департамент Жер) высылал 200 ливров за номера начиная с 40 и выражал готовность прислать еще, если этого недостаточно{313}. Уже упомянутый Берейон направил ассигнаты в 100 и 400 ливров{314}, Рошбрен - 300{315}. Шове-Пейронне отослал 600 в общей сложности{316}. Лоран (Laurens) из Аннеси (деп. Монблан) писал о высланных еще в брюмере 25 ливрах и сотне, отправленной еще раньше{317}.
Чем же вызван такой разнобой в посылаемых суммах и сколько на самом деле стоила подписка на газету Бабёфа? Обратимся к ее проспекту вышедшему примерно в одно время с № 34, который появился 6 ноября 1795 г. (15 брюмера IV года). Здесь говорилось, что трехмесячная подписка на «Трибун народа» из расчета 5 номеров в месяц, 32 страницы в каждом, оценивается в 125 ливров{318}. Упомянутая выше «Марсельская газета» в этом же месяце стоила 30 ливров за триместр: писания Бабёфа были не из дешевых! В то же время подписка на прессу выглядела недорого по сравнению с другими вещами: в октябре соломенная шляпа стоила 400 ливров, в декабре - фунт кофе - 210, упаковка свечей - 625{319}.
Указанное объявление было повторено в двух следующих номерах. Но вскоре у Бабёфа начались проблемы: газета стала выходить нерегулярно, но в конце № 37 автор пообещал выполнить все обязательства перед подписчиками{320}. А в следующем номере Гракху пришлось поделиться безрадостным известием: «Я извещаю подписчиков о том, что у меня нет больше денег. Я прошу их снабдить меня деньгами, если они хотят, чтобы я продолжал печатать для них свою газету... Вскоре я окончательно определю, сколько еще мне нужно»{321}.
В № 40 было опубликовано новое объявление: «Подписная плата окончательно определена в 500 ливров за настоящий, второй том, который будет содержать 480 страниц. Но, поскольку мое бюро по подписке было разгромлено по воле нашего свободного правительства, я прошу моих подписчиков не посылать туда ни писем, ни денег, так как столпы нашей Республики решили их присваивать»{322}.
Это объявление датировано 25 февраля (когда две дюжины носовых платков стоили 5200 ливров{323}). Но большинство имеющихся в моем распоряжении писем отправлено после этой даты: в основном в марте. Через две недели, через месяц подписчики все еще продолжали присылать деньги на старый адрес! Они так и не прочли № 40. Причина путаницы с подпиской была не только в том, что цена газеты резко подскочила, а автор долго не мог определиться с требуемой суммой, но и в том, что номера часто задерживались, приходили не по порядку, а то и просто исчезали по пути к читателям!
Снова обратимся к письмам. Мартель-младший 26 февраля (6 вантоза) недоумевал по поводу задержки газеты и обвинял в ней почту: только что к нему пришел № 39, но № 37 и № 38 до сих пор не получены{324}. Шове-Пейронне писал 24 февраля, что тоже только что получил № 39, а вот № 37 у него до сих пор нет{325}. 11 марта он сообщил, что ни № 37, ни № 40 ему так и не доставлены{326}. А вот у Эгье № 37 уже был к 6 марта - правда, один только он{327}. Дофен жаловался 8 марта, что, хотя к нему самому уже пришел № 38, его друг Вале к тому моменту получил лишь 37-й{328}. Лоран, написавший двумя днями позже, уже имел № 39, но не имел № 38. Также он полагал, что № 40 еще не появился, хотя на деле тот вышел двумя неделями ранее{329}. Салюте к 20 марта знал о выходе № 40 лишь из «Газеты свободных людей»; № 38 тоже до него не добрался{330}.
Самого Бабёфа исчезновение номеров газеты привело к выводу о намеренном саботаже со стороны его политических противников. В № 36 читаем: «Пусть знают все, что более половины экземпляров 35-го номера газеты, посланных моим парижским подписчикам, были похищены в результате низких интриг, которые у меня не хватает слов назвать. Я знаю, как случилось, что смогли подкупить моих рассыльных, и часть номеров моей газеты, вместо того чтобы попасть к подписчикам, затерялась среди почты Совета 500... Что касается настоящего, 36-го, номера, а равно и всех последующих, то мы приняли меры, благодаря которым, как мы надеемся, потерпят провал все инквизиторские хитросплетения»{331}.
Меры, как нам теперь известно, успеха не возымели. Дальнейшие события утвердили Бабёфа в мысли о том, что против него ведется скрытая война. Одним из свидетельств этого он считал слух о бесплатно распространяемом в провинциях поддельном номере, составленном так, чтобы опорочить автора настоящей газеты{332}. К сожалению, автор этой книги не располагает источниками, которые могли бы однозначно подтвердить или опровергнуть предположение о том, что какие-либо политические силы намеренно препятствовали распространению «Трибуна народа».
Пролить определенный свет на проблему доставки номеров газету могут помочь донесения правительственных осведомителей за март 1796 г. 10 марта было сообщено о задержании разносчиков № 39 и № 40 «Трибуна народа»{333} - а ведь более «свежему» из них было уже две недели, а более старому почти полтора месяца! Если в Париже газета так плохо и медленно распространялась, то что говорить о провинции! Правительство, в отличие от читателей, узнавало о выходе нового номера быстро: появление № 4 «Просветителя народа», который продавали из-под полы, отразилось в донесении на следующий же день{334}. С одной стороны, это указывает на то, с каким серьезным противостоянием сталкивался Бабёф еще до организации своего заговора. С другой - говорит о том, что радикальная пропаганда не оставалась незамеченной.
2.3. Будущие «равные» на пороге объединения
Говоря о деятельности Бабёфа в последние месяцы перед созданием заговорщицкой Директории, невозможно не сказать и о его будущих соратниках. В данном параграфе пойдет речь об «институтах социабельности» (по выражению Ю. Хабермаса), в которых развивали свою деятельность будущие «равные» и в которых происходила подготовка кадров для заговора. Традиционно выделяются три таких института: клуб Пантеона, «комитет Амара» и ряд парижских кафе.
16 ноября 1795 г. на волне подъема левого движения (вызванного уже упомянутым восстанием 13 вандемьера) возник политический клуб, именуемый обществом Пантеона. По сообщению Буонарроти, сначала он заседал в саду старинного монастыря св. Женевьевы, потом переехал в его трапезную, а затем в подвал{335}. Этот монастырь располагался неподалеку от усыпальницы выдающихся людей Франции, от которой и получил свой название (ныне сохранившиеся корпуса монастыря принадлежат лицею Генриха IV, улица Хлодвига). Среди его основателей были друзья Бабёфа, будущие участники заговора «равных» А. Дарте, Ф. Буонарроти, Ш. Жермен, Ж. Бодсон, М. Буэн, Г.Ж.А. Массар и другие. Инициатором создания клуба французский историк Ж. Брюа назвал Р.Ф. Лебуа{336} - того самого маратиста, издателя «Друга народа», с которым Бабёф не так давно печатался в одной типографии. Первым председателем клуба был Вадье{337}. В дальнейшем председатели сменялись дважды в месяц – также, как это было в Конвенте. Собирались пантеоновцы по четным числам{338}.
Состоял клуб из буржуа (обеспеченных горожан), военных, в том числе бывших и немногочисленных слушателей из простонародья{339}. Изначально среди членов клуба было много лиц, лояльных правительству, и пантеоновцы не стремились к конфронтации с Директорией. Буонарроти в своей книге специально подчеркнул разнородность состава этого общества: «Вместе с ними (патриотами. -
Под влиянием сторонников Бабёфа клуб Пантеона стал быстро эволюционировать влево. Одновременно он быстро терял в численности участников: если в ноябре 1795 г. клубистов насчитывалось около 15 000, то через месяц их было всего 20 00{342}: видимо, оставались лишь самые радикальные. В результате к началу 1796 г. у благонамеренных парижан клуб уже вызывал опасение и даже страх{343}. В конце концов, после того как Дарте прочел перед пантеоновцами очередной номер «Трибуна народа» и те ответили аплодисментами, клуб закрыли: это произошло 28 февраля 1796 г.{344} Следует отметить, однако, что сам Бабёф общество Пантеона не посещал, хотя после полевения клуба и высказывался о нем сочувственно на страницах своей газеты{345}.
Примерно в это же время, зимой 1795/1796 гг. (точные даты не установлены), существовал еще один кружок, участниками которого были в том числе будущие «равные»: Буонарроти, Дарте, Жермен, Ф. Лепелетье (брат убитого депутата Конвента) и другие. Он собирался на улице Клери, на квартире у бывшего депутата Конвента А. Амара. Этот, по определению Буонарроти, «комитет» изначально был задуман не просто как место для общения патриотов, а как штаб будущего восстания. При этом участники «комитета» не были единодушны в своих взглядах: так, что касается переходного периода, Дарте выступал за единоличную диктатуру, Амар же - за воссоздание Конвента{346}. Сторонникам Бабёфа удалось склонить Амара к коммунистической идее, но в целом свои разногласия члены кружка так и не преодолели, и он распался{347}. Что касается самого Бабёфа, то он «комитет» на улице Клери также не посещал. Российский историк С.Е. Летчфорд, изучавший этот сюжет, выразил удивление тем, что Гракх подобным образом отстранился от людей, ставивших себе целью реализацию его коммунистических идеалов{348}. Возможно, не все члены «комитета Амара» вызывали у Бабефа доверие и симпатию (ведь на всех выживших членах Конвента в той или иной мере лежала печать вины за термидорианский переворот)? Или наоборот, это их не устраивали притязания Гракха на лидерство. По сообщению французского историка Л. Констана, Амар вовсе не собрался реализовывать программу Бабёфа: он был сторонником уравнительного распределения, но отнюдь не коллективного производства. Этот же историк полагает, что Лепелетье мог быть доверенным лицом Бабёфа как у Амара, так и в клубе Пантеона{349}.
Еще одним институтом социабельности будущих «равных» в рассматриваемый период были кафе, которые стали особенно востребованы после разгона общества Пантеона{350}. Излюбленными местами встреч сторонников равенства были кафе Китайских бань на Старом бульваре, кафе бывшего члена революционного трибунала Кретьена на углу улицы Итальянской комедии{351} и кафе Ковен на улице дю Бак (угол с Университетской улицей){352}. Немецкий историк начала XX в. Г. Кунов добавляет к этому списку также кафе Жине на улице Сент- Оноре, кафе Отто в саду Тюильри и кафе Мадлен возле одноименной церкви{353}.
Радикально настроенная публика собиралась там и раньше: так, судя по донесениям агентов Директории, годом ранее, 21 марта 1795 г., два первых из перечисленных заведений подверглись нападению агрессивной группы, члены которой искали там якобинцев, чтобы их перебить{354}. 17 ноября 1795 г. (26 брюмера IV года) в неподписанном рапорте министру внутренних дел сообщалось, что накануне в кафе Кретьена собралось 50-60 человек, которые критиковали правительство и превозносили Марата. Эти же люди, в основном члены бывших революционных комитетов, собираются и в кафе Китайских бань{355}. 10 декабря (19 фримера) в аналогичном рапорте говорилось, что посетители Кретьена во главе с Л. Бурдоном, бывшим депутатом Конвента из санкюлотской секции Гравилье, обсуждали мнимое покушение на Бабёфа, хвалили спасших его носильщиков Рынка и ждали выхода нового номера «Трибуна народа», в котором автор обещал разоблачить заговор 9 термидора. Подписаться на эту газету, согласно все тому же рапорту, можно в кафе Китайских бань{356}.
Кого же можно было встретить в этих кафе? Захаживали туда депутаты Конвента А. Амар, М. Вадье, Б. Барер, К. Жавог, Ж.А. Вуллан, Ж. Камбон, Ж. Друэ (тот самый, что поймал Людовика XVI в Варенне) и уже упомянутый Л. Бурдон; генералы Ж.Б. Журдан и Ж.А. Россиньоль, народный активист Ж.Ж. Пьеррон и деятель жерминальского восстания Б. Манье, бывший мэр Парижа Ж.Н. Паш, бывший военный министр Ж.Б. Бушотт, редактор «Газеты свободных людей» Ш. Антонель{357}. Значительная часть этих людей будет фигурировать в полицейских документах в связи с делом о заговоре Бабёфа. Но означает ли это, что в данный момент они разделяли его коммунистические воззрения?
Автор статьи о демократических кафе Парижа С.Е. Киясов отмечал, что к декабрю 1795 г. собрания у Кретьена и в кафе Китайских бань стали такой влиятельной силой, что им в рапортах правительственных агентов был посвящен специальный раздел{358}. Правда, как показывают сами их донесения, на рубеже 1795-1796 гг. Бабёф и его концепция почти не интересовали посетителей указанных заведений.
О чем же доносили агенты Директории в тот период, когда они следили за кафе Кретьена и Китайских бань особенно пристально? Судя по их сообщениям, посетители этих заведений в основном занимались критикой правительства и демонстрировали якобинские взгляды: хвалили Марата и Робеспьера, клялись отомстить за 9 термидора, хотели восстановить Конституцию 1793 г. и мечтали о новом 31 мая, рассуждая о желаемой или якобы уже запланированной «чистке» Совета Пятисот. Кроме того, завсегдатаи обсуждали новости и различные слухи: о революции в Лондоне, о покушениях на патриотов и т. д. Никаких указаний на симпатию этих людей к коммунистическому идеалу Бабёфа в рапортах за этот период нет. Собственно о Гракхе упоминается всего трижды: первый раз речь идет о том, что посетители кафе ждут нового номера «Трибуна народа», поскольку там ожидается разоблачение «заговора 9 термидора»; затем говорится об ожидании ими же следующего номера, где автор призовет к возвращению прав народа; наконец, в январе 1795 г. есть сообщение о том, что в кафе Кретьена «хвалили Лебуа и Бабёфа, чье энергичное перо разоблачает мерзавцев в законодательном корпусе»{359}. Осведомители отмечали, что во время заседаний общества Пантеона публика в кафе малочисленна: то есть, контингент и там, и там был в основном одним и тем же.
Помимо прочего, зимой 1795/1796 гг. правительственные агенты сообщали о существовании патриотических кружков в Сен-Жермене и Сент-Антуане, у некоего Шамбеллана (Chambellan) на улице Карусель и в Шарантоне, где по декадным дням члены бывших революционных комитетов собираются, чтобы «мешать бдительности полиции»{360}. То, что эти собрания в текстах рапортов уподобляются собраниям в вышеупомянутых кафе и в клубе Пантеона, позволяет сделать вывод, что они тоже были настроены проякобински. К сожалению, найти какие-либо еще сведения об этих кружках не удалось.
Таким образом, формирование костяка заговорщиков, имевшее место на рубеже 1795-1796 гг., происходило при меньшем, чем можно ожидать, участии Бабёфа, зато под явным влиянием якобинской идеологии. Ни один из институтов, объединявших будущих бабувистов, не был идейно замкнутым: напротив, в них был очень силен якобинский элемент. Если в обществе Пантеона и комитета Амара ближайшие друзья Бабёфа достаточно проповедовали его доктрину, то в парижских кафе, где собирались не вожди заговора, а их будущие помощники и рядовые приверженцы, писания Гракха интересовали публику лишь в той мере, в какой отвечали ее якобинским пристрастиям. Вся его риторика, его деятельность, как и деятельность его соратников (нынешних и будущих), в тот период были неразрывно связаны с наследием террористического режима II года. Не удивительно, что и читатели «Трибуна», и завсегдатаи патриотических кафе видели в Бабёфе прежде всего не коммуниста, а защитника якобинизма и якобинцев. Тактика союза с робеспьеристами позволила Трибуну народа обрести широкий круг сочувствующих, но привела к тому, что его собственные коммунистические взгляды оказались мало кому известны и интересны. Если бы мы сегодня не знали, что Бабёф, а также посетители клуба Пантеона, комитета Амара и кафе Кретьена и Китайских бань, будут связаны заговором «равных», то нам бы, возможно, и в голову не пришло искать между ними что-то общее, кроме ностальгии по II году.
Часть 3 Заговор «равных» изнутри
Мы подошли к главному периоду в жизни Бабёфа - периоду создания им заговора, прославившего его в истории. Этот принципиально важный отрезок времени был, тем не менее, не слишком богат на внешние события и весьма непродолжителен - чуть больше месяца: от создания Тайной директории общественного спасения 30 марта (10 жерминаля IV года) до ареста бабувистов 10 мая (21 флореаля). Однако, несмотря на кратковременность существования, заговор «равных» представлял собою довольно разветвленную структуру.
3.1. Предводители: Тайная директория и Военный комитет
Традиционно днем рождения заговора «равных» считается 30 марта 1796 г. - дата создания «Тайной директории общественного спасения». Первоначально в ее состав кроме Бабёфа вошли Ф. Лепелетье (банкир, дворянин, брат знаменитого депутата - «мученика свободы», убитого роялистом в 1793 г.), П.-А. Антонель (маркиз, бывший мэр Арля и депутат Законодательного собрания, председательствовавший на суде над жирондистами и Марией-Антуанеттой, но в период Террора арестованный как подозрительный), а также ранее упоминавшийся поэт и драматург С. Марешаль. С самого начала этот состав был неоднороден в идеологическом отношении. По мнению современного французского историка П. Серна, этих четверых можно было рассматривать как две пары: Бабёф и Марешаль - коммунисты, Антонель и Лепелетье - приверженцы Конституции 1793 г.{361} При этом Марешаль больше тяготел к анархизму, в то время как коммунизм Бабёфа был этатистским. Что же выходит, в руководстве заговора Бабёфа не было ни одного бабувиста, кроме него самого?!..
Они появились немного позднее. Вскоре повстанческий комитет пополнился еще тремя людьми: в него вошли Ф.М. Буонарроти, О.А. Дарте (родственник печально известного деятеля Террора Ж. Лебона, сам выступавший обвинителем в трибуналах Арраса и Камбре) и Р.Ф. Дебон (бывший робеспьерист, после 9 термидора сидевший в тюрьме). В учредительном документе Повстанческой директории были оговорены ее название, состав и тайный характер. Задачи и полномочия Директории были определены весьма смутно: «Берет на себя выполнение огромного количества обязанностей, налагаемых на нее этим великим званием»{362}. В действительности одной из главных задач Тайной директории была выработка плана государственного и общественного устройства Франции, которое предстояло установить после победы «равных». Собрания проходили почти каждый день неподалеку от Хлебного рынка, на квартире портного- льежца Клере (Clerex), у которого тогда скрывался Бабёф. Там, по словам Буонарроти, хранились главные документы заговорщиков и их печать{363}. 7 мая (II флореаля) Бабёф и штаб повстанческой Директории переехали в предместье Монмартр, в дом некоего Лекера{364}.
Поскольку заговорщики ставили своей целью силовой захват власти, они закономерно уделяли первостепенное внимание привлечению на свою сторону военных. С этой целью было назначено пятеро военных агентов. Их статус в заговорщицкой иерархии был явно выше, чем статус агентов в округах Парижа, о которых пойдет речь ниже; они могли участвовать в принятии первостепенных решений и плотнее общались с Тайной директорией. Список военных агентов был таков:
• с солдатами, размещенными в Доме инвалидов, работал Ж.Л.Ж. Фион;
• с полицейским легионом - Ш. Жермен;
• с отрядами, расквартированными во Франсиаде (Сен-Дени), - Ж. Массе (об этом человеке толком неизвестно ничего; даже фамилия его пишется по-разному - Massé или Massey; мы знаем лишь, что он должен был быть арестован, но сумел скрыться{365});
• с войсками вообще - Ж.-Б. Ваннек (деятель секционного движения, один из организаторов восстания 31 мая 1793 г.);
• с военнослужащими Гренельского лагеря - Ж. Гризель (военный, сын портного из Аббвиля).
Этот самый Гризель и станет впоследствии тем предателем, благодаря которому заговорщики будут схвачены, а историки получат ценнейшие показания и об отношениях внутри группировки, и о ее работе, и даже о внешности некоторых бабувистских лидеров.
Так, интересен рассказ Гризеля о том, как он вообще попал в заговор. Все началось со случайной встречи с приятелем, который 20 жерминаля отвел Гризеля в якобинское кафе, посетители которого говорили о том, что готовится новая революция (не будем забывать, что Тайная директория к этому времени работала уже больше недели). Новые знакомые из этого заведения пригласили будущего предателя в кафе Китайских бань, которое они, по его словам, именовали храмом разума и в котором корифеем (то есть оратором, заводилой) был Дарте. От Дарте Гризель получил номер газеты Бабёфа и другие агитационные материалы, которые якобы сжег сразу же, как пришёл домой (разумеется, поскольку мы опираемся на показания, данные полиции, их автор старательно выгораживает себя и утверждает, что ввязался в эту компанию и выказал себя радикалом исключительно из любопытства и стремления побольше узнать о заговоре). Зато в тот же день Гризель написал сочинение в духе, соответствовавшем настрою посетителей «Китайских бань»: оно называлось «Письмо Свободного Франка его другу Террору». Дарте пришел в восторг от этого текста, сказал, что его напечатают и велел прийти 24 жерминаля за кое-чем важным. В этот день Гризель получил от него пакет с назначением военным агентом, инструкциями и агитационными материалами для солдат{366}. Как видим, для того чтобы стать участником заговора, даже, можно сказать, одним из его руководителей, понадобилось совсем немного сил и времени - считаные дни. Примечательно, что в своих показаниях Гризель ничего не говорит о коммунистической доктрине Бабёфа и своем к ней отношении: судя по тексту, он вступал в сообщество якобинцев, ностальгирующих по временам Робеспьера - и только. При этом Гризель был не просто исполнителем, но и «идеологическим работником» у бабувистов, ведь он сразу выступил как публицист.
7 мая (11 флореаля) Гризеля и других военных агентов познакомили с членами Тайной директории. Дарте привел его на конспиративную квартиру и представил Бабёфа, Буонарроти, Жермена и Дидье (связного, через которого штаб общался с агентами) со словами: «Вот они, наши достойные предводители!»{367} Любопытно, что Дарте, таким образом, ставил себя ниже их в иерархии заговорщиков: а ведь он будет единственным, кроме Бабёфа, кого суд в Вандоме приговорит к смертной казни, имя же Дидье известно только специалистам. Впрочем, возможно, что Гризель домыслил эти слова или как-то неправильно понял Дарте. Агент связи фигурирует рядом с Бабёфом, видимо, потому что «Трибун народа» жил в это время именно у него, равно как и Дарте: может быть, именно поэтому для последнего он и являлся «шефом».
В этот же день был создан Военный комитет организации. В него вошли Жермен, через которого комитет сносился с тайной Директорией, генералы Ж.Л.Ж. Фион (деятель революции в Льеже), Г.Ж.А. Массар (бывший деятель военного министерства) и Ж.А. Россиньоль (бывший ювелир, участник штурма Бастилии и войны в Вандее), а также сам Гризель. Члены комитета разрабатывали план силового захвата власти и занимались вербовкой кадров в среде военных. Собирался Военный комитет на квартире портного Рейса (Reys) на улице Монблан, затем у его коллеги Клере и, наконец, у Массара, в доме вдовы Сержан (Sergent) на улице Нев-Эгалитэ (ныне часть улицы Абукир){368}. Также Буонарроти сообщает о двух совместных заседаниях комитетов: 8 мая (19 флореаля) и 9 мая (20 флореаля){369}.
Что же представляли собой заседания верхушки заговорщиков? «Не читали, не писали, а много спорили о будущем восстании»{370}, - так описал в своих показаниях Гризель одно из последних собраний. Все беседы, по его же словам, велись в полный голос: особенно шумным был Россиньоль, изрыгавший призывы к насилию, которые Гризель «уже слышал от него сотни раз»{371}. Благодаря тому, что небольшое окошко было занавешено, а улица, на которой стоял дом, была широкой и многолюдной, заговорщики могли не опасаться быть услышанными. К тому же, «12-15 человек, собравшихся в закрытом помещении не имеют нужды орать во все горло, особенно когда в общих чертах они уже согласны между собой»{372}, - рассуждал Гризель дальше. «В общих чертах» - следовательно, в частностях заговорщики еще не пришли к одному мнению.
Несмотря на утверждение Буонарроти, что бабувисты были едины в политических взглядах, весь текст его книги в части, касающейся развития заговора, свидетельствует о том, что между членами Тайной директории и Военного комитета существовало множество разногласий. О чем же спорили «равные»?
Одним из принципиальных пунктов, вызвавших наибольшие расхождения, был вопрос о власти на переходный период. Дарте и Дебон выступали за единоличную диктатуру, в то время как остальные участники директории стояли за коллегиальную форму правления{373}. По сообщению Буонарроти, поднимались среди заговорщиков голоса и в пользу временного объединения с роялистами, но в итоге это предложение было отвергнуто{374}. Россиньолю не терпелось устроить такой террор, «чтобы весь мир содрогнулся», в то время как Фион настаивал на том, что убивать всех дворян и священников без разбору не следует: надо различать в их среде настоящих республиканцев. Фиона не слушали: лишь с трудом ему удалось убедить остальных пощадить послов иностранных государств. Дарте и Россиньоль предлагали, когда начнется восстание, поджечь Медонский и Венсеннский замки, чтобы отвлечь правительственные силы; Бабёф и Фион с этим планом не соглашались{375}.
Также из показаний Гризеля следует, что неравенство равных (точнее, их верхушки) выражалось не только в том, что Дарте, если верить Гризелю, ставил себя ниже Буонарроти, Дидье и Жермена, но и в разной степени активности участия в работе и разной степенью допущенности к принятию решений. Так, об участии в предприятии Лепелетье Гризель только слышал: сам брат знаменитого мученика не появлялся на собраниях, он только давал деньги бабувистам; причем давал мало, на что Россиньоль и Массар регулярно жаловались{376}. Марешаль тоже не появлялся: об их с Лепетелье участии в заседаниях ничего не говорит и Буонарроти. Явка на собрания Военного комитета также не была стопроцентной, хотя до ареста этих собраний успели провести не так уж много. Так, 16 флореаля не пришли Фион и Жермен, которые отправились в Гренельский лагерь, но никому не объяснили, с какой целью; заседание закончилось очень быстро, так как заседать без этих двоих не имело смысла. То же самое произошло назавтра: в этот день, как оказалось, Фион и Жермен участвовали в важных переговорах по слиянию с другой группировкой, о результатах которой не только Гризель, но Дарте узнают потом как уже о свершившемся факте{377}. Не это ли неравенство и пренебрежение (наряду с пониманием того, что успех весьма сомнителен) и толкнуло Гризеля на измену?..
* * *
Наряду с принятием политических решений руководители заговора разрабатывали его программные и агитационные материалы. К первым относился, в частности, «Манифест равных»{378} Марешаля, провозглашавший, что равенство это «первое требование природы» и «главная потребность человека», и призывавший за это равенство бороться. «Манифест», однако, был отвергнут Повстанческой директорией из-за чрезмерного радикализма и даже анархизма: соратникам не понравились имевшиеся в тексте фразы «пусть погибнут, если это необходимо, все искусства, только бы для нас осталось подлинное равенство» и «пусть исчезнет, наконец, возмутительное деление на управляющих и управляемых»{379}. Главным программным документом заговорщиков стал не «Манифест равных», на что, очевидно, рассчитывал Марешаль, а сочинение Буонарроти «Анализ доктрины Бабёфа, которого Исполнительная Директория подвергла проскрипции за то, что он высказывает правду»{380}. В этом тексте, написанном в 1796 г., доказывалось, что равенство - это естественное право, а цель революции - его установление. Документ был разделен на 15 статей - постулатов о коммунистическом идеале и текущем положении в стране; большинство статей сопровождалось развернутой аргументаций. По словам автора, это произведение выражало сущность теоретических воззрений членов Тайной директории и было напечатано по ее распоряжению. По-видимому, подобное распоряжение следует понимать как своего рода официальное признание документа в качестве программного.
Чуть позже (если следовать хронологии Буонарроти) появился «Акт о восстании»{381} - документ, принятый Тайной директорией после долгого обсуждения. Его обнародование должно было означать начало новой революции. В этом тексте декларировались причины, по которым «народ находится в состоянии восстания против тирании» (статья 1), а также описывалась тактика, сообразно которой должны были действовать революционные массы, и первые шаги победителей после свержения правительства: нуждающиеся немедленно обеспечивались жильем и едой, общественная и частная собственность бралась под охрану народа и т. д.{382}
Также своего рода манифестом, выражавшим взгляды бабувистов , стал «Ответ М.В.». В январе 1796 г. некто М.В. (принято считать, что это был бывший депутат Конвента Марк Вадье{383}) обратился к Бабёфу с открытым письмом, где привел аргументы в пользу того, что уравнительный план нереализуем. В апреле был распространен «Ответ М.В.»{384}, написанный Буонарроти. Опровержение тезисов М.В. строилось в целом на том, что, по мнению бабувистов, людские пороки в условиях равенства должны исчезнуть, а с ними - и всякая угроза новому режиму
Среди бабувистских агитационных материалов важное место занимали обращения к солдатам. Наиболее успешным из них была прокламация Лепелетье «Солдат, остановись и прочти!»{385}, где говорилось, что существующее правительство антинародно, что оно клевещет на собрания патриотов и что солдатам не следует защищать его. Потом вышло его продолжение «Солдат, остановись еще!». Мы уже упоминали о сочинении Гризеля: в своем «Письме Свободного Франка его другу Террору»{386} он сравнивал директоров с пятеркой мулов в попонах, называл генералов низкими льстецами и призвал солдат наказать всех этих предателей революции. Воззвание к солдатам написал и Буонарроти{387}. Кроме того, бабувисты опубликовали обращение санкюлотов Парижа к полицейскому легиону - короткий, эмоционально насыщенный текст, в котором выражалась уверенность, что полицейские выступят на стороне патриотов, а не тиранов{388}.
К другим агитационным текстам, распространявшимся в Париже в апреле-мае 1796 г., относятся статья «Следует ли подчиняться Конституции 1795 г.?»{389}, где доказывалось, что существующий основной закон не является всенародно принятым, в отличие от Конституции 1793 г.; диалог прежней и новой Конституций, действующих под именами «Гражданин 93» и «Господин 95», а также оригинальное сочинение под названием «Братское мнение шуанов — правительству»{390}. И это далеко не полный список. До нас дошел план пропагандистской работы, согласно которому новые сочинения должны были выходить каждые два дня{391}. Бабувисты просто заваливали публику своими агитками, стараясь, чтобы они дошли до нужной аудитории: так, афиши специально расклеивали по ночам, чтобы рано утром их могли прочесть рабочие, идущие в мастерские, а до того не успели сорвать «аристократы», которые любят поспать подольше. Агитационную активность «равных» можно сравнить с какой- нибудь современной избирательной кампанией.
Продолжали выходить газеты Бабёфа «Трибун народа» и «Просветитель народа». В целом их содержание было тем же, что и в предыдущий период, - многократное воспроизведение тезисов о преступности и шаткости режима Директории, пагубности Конституции 1795 г., о необходимости раскрыть глаза народу на его страдания и организовать массовое выступление против правительства. Однако можно отметить и некоторые изменения. Бабёф все больше внимания уделял солдатам, а № 41 «Трибуна народа» полностью представлял собой обращение к армии{392}. Гракх также стал чаще говорить о якобинцах, об ошибочности позиции тех, кто настроен против них, о незначительности расхождений во мнениях среди патриотов вообще: между разными группировками радикалов, утверждал Бабёф, есть лишь «легкое различие»{393}, «простые разногласия»{394}, раздуваемые врагами свободы и вредные для общего дела. Хотя он и упоминал о существовании некоего «Союза равных»{395}, но абсолютное равенство и коммунистические идеи больше не пропагандировал, призывая вместо этого сплотиться вокруг Конституции 1793 г.{396} Более того, в стремлении привлечь союзников Бабёф даже отступал от своей коммунистической программы. Так, в № 41 «Трибуна народа» он привел обращение патриотов Арраса к Совету пятисот с требованием выполнить обещание о предоставлении солдатам земельных участков из национальных имуществ{397}. Чаще обращаться к теме раздела национальных имуществ рекомендовалось и бабувистским военным агентам{398}. А в № 43 Бабёф выступил с опровержением слухов о том, что его сторонники требуют «разграбления даже самой мелкой лавчонки и самого скромного хозяйства: напротив, мы хотим восстановить и укрепить их»{399}.
К выводу о том, что на коммунистических идеях внимания лучше не акцентировать, пришел и Гризель. В обращении к Тайной директории, посвященном агитации среди солдат, он писал: «Не следует, однако, слишком много говорить об абсолютном равенстве, ибо начальники, шуаны, уже с давних пор до такой степени восстановили военных против этой системы, что они не только считают ее неосуществимой, но и вообще полагают, что она является верным признаком для опознавания роялистов. Это кажется странным, но, тем не менее, это так»{400}.
Отказ от акцентированной пропаганды коммунистических идей на страницах «Трибуна народа» и выдвижение на первый план лозунга о Конституции 1793 г. показывают, что Бабёф, очевидно, тоже осознавал те трудности, о которых писал Гризель. В то же время, развивая свои идеи о народе как объекте, а не субъекте политических процессов, Гракх, похоже, все больше сживался с мыслью о том, что неразумными массами можно и нужно манипулировать, не останавливаясь даже перед прямой ложью. Так, захваченные у него во время ареста бумаги свидетельствуют о том, что заговорщики готовы были хитрить отнюдь не только в том, что касалось их коммунистических целей.
В ходе восстания предполагалось добиваться определенных целей, используя ложные слухи. Так, в Гренельском лагере, чтобы поднять солдат, планировали запустить слух о том, что Венсеннский уже перешел на сторону народа, а в Венсеннском - наоборот{401}; народу же было бы сразу же сказано, что восстали оба{402}. Также следовало говорить о том, что директора и Законодательный корпус уехали из Парижа и двинули на него армию, чтобы вернуть короля (как это похоже на запущенную термидорианцами легенду о Робеспьере- короле!){403}. Сохранился документ с говорящим названием «Основное мнение, чтобы запустить (faire circuler) среди патриотов». Согласно ему, предполагалось внедрить слух о подготовке новой Варфоломеевской ночи для патриотов и о том, что правительство планирует ходить по домам и убивать демократов под видом поисков эмигрантов{404}.
Если с народом Бабёф не собирался быть честным, то что уж говорить о противнике! В одной сохранившейся заметке идет речь о том, что, чтобы запутать правительство и роялистов, не следует позволять им раньше времени догадаться об истинных целях восстания. Поэтому на шапках восставших вначале будут надписи: «Долой тиранов», «Армия народа» и «Народное возмездие». Роялисты, видимо, должны принять восставших за своих и не сопротивляться. Только после победы появится лозунг Конституции 1793 г.{405} Складывается впечатление, что той самой скрываемой целью уже стала именно она, а не коммунизм. О «совершенном равенстве» в заметке нет ни слова.
Также к манипуляциям следует отнести планы Бабёфа использовать для достижения своих целей эмоции, страсти, инстинкты людей - причем, совершенно не те, которые были бы поощряемы в коммунистическом обществе. Так, в документах повстанческого штаба мелькает мысль о том, что профессиональных военных можно будет привлечь, посулив им возможность добычи{406}. В день восстания хорошо было разгневать народ и «предупредить у него всякую рефлексию»; убийства должностных лиц тоже будут полезны, так как сделают восстание бесповоротным{407}. Первым, кто явится под знамена восстания в его начале, предполагалось раздать деньги: они уже были выделены окружным агентам{408}.
Кем же были эти агенты?
3.2. «Рабочие лошадки»: агенты в округах Парижа
Агенты по округам составляли второй, если идти от центра к периферии, уровень заговора. Всего их было 12, по четыре парижские секции на каждого:
• 1 округ (секции Тюильри, Пик, Елисейских полей, Республики) - Н. Морель, юрист, ранее секретарь Комитета общей безопасности, затем сотрудник «Плебейского оратора» Антонеля;
• 2 округ (секции предместья Монмартр, Мельничного Холма, Монблан, Лепелетье) - Бодман, будущий соратник Буонарроти по тайным обществам времен Империи и Реставрации;
• 3 округ (секции Пуассоньер, Брута, Май, Общественного договора) - К. Менесье, деятель секционного движения, один из администраторов парижской полиции при якобинской диктатуре;
• 4 округ (секции Рынков, Музея, Французских гвардейцев, Хлебного рынка) - М. Буэн, изготовитель чулок и колпаков, мировой судья секции Рынков;
• 5 округ (секции Бонди, Севера, Бон-Нувель, Бон-Консей) - А. Гилем, бывший почтовый служащий из Лиона, участник парижских весенних восстаний 1795 г.;
• 6 округ (секции Друзей Родины, Тампль, Гравилье, Ломбар) - К. Фике, архитектор, также администратор полиции при якобинцах, один из организаторов восстания 1 прериаля;
• 7 округ (секции Арси, Прав человека, Вооруженного человека, Единения) - П. Ф. Парис; один из комиссаров революционной армии;
• 8 округ (секции Кенз-Вен, Неделимости, Попенкур, Монтрей) - Ж.-Б. Казен, инспектор артиллерии Арсенала, бывший кондитер;
• 9 округ (секции Сите, Арсенала, Верности, Братства) - А. Дерэ, тоже кондитер, бывший комиссар секции Арсенала;
• 10 округ (секции Инвалидов, Единства, Гренельского фонтана, Запада) - Ж.Ж. Пьеррон, секретарь суда этого округа;
• 11 округ (секции Люксембург, Терм, Нового моста, Французского театра) - Ж. Бодсон, художник, эбертист во II году и член Электорального клуба в III году
• 12 округ (секции Пантеона, Финистер, Ботанического сада, Обсерватории) - Ж. Моруа, секретарь секции Финистер при якобинской диктатуре, такой нищий, что вынужден был заниматься торговлей потерянными вещами{409}.
Из соображений конспирации агенты не должны были знать лично членов Директории и общались с ними через специального связного - Ж.Б. Дидье. Так, уже после ареста, на допросе, отвечая на вопрос, с кем он переписывался все эти дни, Моруа ответит, что не знал этого и пояснит: в районе 10 или 12 жерминаля неизвестный в гражданском передал ему запечатанный пакет, где были инструкции на восьми страницах и назначение на должность агента, скрепленное красной сургучной печатью, на которой Моруа разобрал слова «общественное спасение». Ему пришлись по душе принципы, на которых были основаны инструкции, и назначение он принял{410}. Агент восьмого округа Казен также показал на допросе, что узнал о плане Тайной директории только 12 жерминаля, в тот день, когда получил инструкции{411}. Пьеррон был назначен позже других, 8 флореаля, меньше чем за две недели до ареста бабувистов; его порекомендовал Буэн, до этого же представителя заговорщиков в десятом округе не было; документов, свидетельствующих о сколько-нибудь активной деятельности Пьеррона, до нас не дошло{412}. В то же время сам Буэн был давним другом Бабёфа, у которого, как мы помним, тот одно время квартировал; с Бодсоном вождя равных также связывали близкие отношения и переписка. Таким образом, в роли агентов могли выступать как «полноценные» сподвижники, единомышленники Гракха, так и люди, не являвшиеся таковыми ранее, и даже, можно сказать, случайные.
До нас дошли написанные Бабёфом инструкции для агентов. Их можно разделить на общие - циркуляры, рассылавшиеся по всем двенадцати округам, и частные - инструкции, адресованные какому- либо конкретному агенту и часто являющиеся ответами на его отчеты. Помимо прямого назначения эти документы выполняли и агитационную функцию: руководитель движения не забывал о важности внутренней пропаганды, описывая в каждом циркуляре успехи повстанцев и плачевное состояние властей{413}.
Судя по текстам общих инструкций, круг обязанностей агентов был весьма обширен. Агенты занимались сбором и передачей сведений об оружейных и продуктовых складах в своем округе, а также о специализации мастерских и взглядах занятых в них рабочих; они подыскивали обеспеченных патриотов, которых должны были уговорить приютить у себя «братьев из департаментов» и устроить складчину на революционные нужды; они составляли списки полицейских шпиков; они устраивали собрания, обсуждавшие политические вопросы в выгодном для заговорщиков ключе, организовывали написание, печать и расклейку антиправительственных сочинений, не забытая и о том, чтобы срывать агитки «сторонников роялизма и патрициата»{414}. Кроме того, бабувистским агентам, так же как и правительственным, полагалось ежедневно фиксировать в письменном виде состояние общественного мнения{415}. Через несколько дней к этому кругу обязанностей, и без того обширному, добавилось указание сообщать фамилии негоциантов - владельцев складов, а также наименование и количество товаров, которыми они обладают{416}. Затем Тайная директория потребовала списки с точными адресами врагов революции, а также канониров и способных к военному командованию патриотов{417}. Не удивительно, что агенты не справлялись со всеми этими обязанностями так быстро и хорошо, как того хотели руководители заговора. «Все, что сейчас мы особенно настоятельно вам рекомендуем, это ускорить доставку нам всякого рода сведений, затребованных нами от вас»{418}, - говорилось в циркуляре агентам от 18 апреля (29 жерминаля). «Ускорьте работу по доставке важнейших сведений, затребованных нами у вас»{419}, призывал циркуляр от 27 апреля (8 флореаля)». А 29 апреля вновь: «Доставьте нам все те сведения, которых вы нам еще не прислали»{420}.
Дополнительные трудности для агентов создавали перемены в политике Тайной директории. После того как правительство под страхом смерти запретило оппозиционные сборища, бабувистская верхушка приказала своим агентам с уличной агитации переключиться на формирование домашних клубов, а ораторов «перепрофилировать» в разносчиков газет по таким клубам{421}. Затем Тайная директория пересмотрела свое отношение к полицейскому легиону (подробнее о нем ниже), увидев в его неповиновении правительству хорошую возможность для начала выступления, и велела агентам привести патриотов своих округов в боевую готовность: было дано указание изготовить плакаты для повстанцев, причем текст на них оговаривался заранее{422}. Но прошел всего лишь день, и обстановка изменилась: полицейские не оправдали ожиданий, начало восстания отменилось, плакаты велели не изготовлять{423}. Через два дня вновь тревога: «Будьте готовы, граждане. Предупредите тех людей, которым вы больше всего доверяете. Держите начеку всех остальных. Подготовьте все плакаты: вы получили или получите надписи, которые надлежит наклеить на них. Равным образом вы получили или вскоре получите манифест восстания... Приступить к распространению манифеста следует только в тот час, который вам будет указан. Ждите этого часа, мы вам его назовем в нашем первом сообщении»{424}.
Вслед за этими многообещающим словами вновь наступило затишье. Не удивительно, что оно встревожило и агентов, и распропагандированных ими патриотов. В Тайную директорию начали поступать донесения о том, что дальнейшее промедление может лишить бабувистов доверия лучших людей{425}. Штаб направил агентам циркуляр с просьбой не волноваться и продолжать работу, но в подробности того, что происходит на заседаниях, посвящать не спешил{426}. Наконец, 7 мая (18 флореаля), за три дня до ареста, агентов уведомляют: Тайная директория приняла стратегическое решение относительно ведущих антиправительственную деятельность бывших монтаньяров; отношение к ним следует сменить на прямо противоположное (подробнее об этом далее)!
Остается лишь сочувствовать агентам, на плечи которых легла такая грандиозная работа: каждый из них должен был секретно и в короткие сроки добыть сведения о материальных и людских ресурсах 1/12 части огромного города, агитировать массы в пользу восстания, одновременно сдерживать их попытки взбунтоваться раньше времени и при этом оставаться в полной неизвестности относительно руководства, сроков и программы новой революции. Постоянно меняющиеся планы повстанческой Директории, брожения в народе, угроза разоблачения - поистине агенты находились «между молотом и наковальней»!
Что же они сообщали своим предводителям? К счастью для историков, Бабёф сохранял отчеты агентов, по крайней мере, их часть. После ареста заговорщиков эти отчеты были опубликованы властями, и мы можем «услышать» голоса этих людей, непосредственно занимавшихся подготовкой восстания, а через их посредство и голос Парижа IV года — голодного, разочарованного, ропщущего; уставшего от революции, но привыкшего решать свои проблемы с ее помощью.
Поделиться книгой: