Красная планета

– Подняли военную часть, прочесали лес. На третий день нашли, поставили на учет. Нестабильная психика, переходный возраст. Хотя я думаю…

– Что?

– Нет, ничего.

Пауза.

– Он всегда был замкнутым, – сказала она.

Саша подлил вина.

– А потом он увлекся живописью, – она поставила бокал. – Копировал, копировал. Хотел, наверное, спрятаться за этими картинами. Я привезла камеру, он начал снимать. Это была Марка идея, камера.

Она снова замолчала.

– Марк? – спросил Саша.

– Это мой муж. После смерти отца я поехала по студенческому обмену в Прагу и познакомилась там.

– На Карловом мосту?

– Вы не поверите – да.

– Как в сказке.

– Это и была сказка, – ответила она. – Если бы мой бедный папа…

Потом Саша услышал, как она плачет.

Это было так неожиданно, что он невольно погладил ее по руке.

– Ну что вы… – услышал он собственный голос.

– Ничего-ничего, – проговорила она. – Не надо мне было…

И, не сдерживаясь, разрыдалась.

Окно выходило на виноградник, и свежий ночной воздух хлынул в комнату. Саша щелкнул зажигалкой и затянулся. “Вот тебе и «отрезанное прошлое», – подумал он. – Вот тебе и «ничего не связывает». А сама – папина дочка…” Он вспомнил парня, с которым учился. Профессорский сынок, тот тоже жил в закрытом научном городе. Саша даже ездил к нему летом загорать и купаться. Октаэдра там, конечно, не было, зато имелась школа с телескопом. “Например, кружок по астрономии. – Саша начал придумывать историю. – Обаятельный бородач с роговых очках, такой Ален Гинзберг. Преподаватель. Подкупил мальчишек записями с рок-музыкой. Чем не путь в науку? А на самом деле просто был влюблен в сестру главного героя. Нарочно звонил, чтобы узнать, дома она и когда выйдет с собакой. “Нет, нету, – торжествующе грубил младший брат в трубку. – Уехала на каникулы. В Прагу”.

Бородач звонил из таксофона и? когда брат выходил гулять с собакой, здоровенной, но пугливой овчаркой, ждал на детской площадке. “В Прагу? – задумчиво переспрашивал. – А слышал ли ты, друг мой, историю про Голема?” “Нет, не слышал”, – хмыкал брат (они входили в лес, и он отпускал собаку). Голос бородача долетал из темной зимней пустоты, таким мальчишка его и запомнил. “…А потом Голем сбежал от своего хозяина, – продолжал бородач, – тот просто забыл отключить машину”. “Как робота?” – перебил мальчишка. “Да, и спрятался в городе. Считалось, он живет в доме с одним окном и это окно в небо. Что объяснимо, если вспомнить улицы Праги…” Скрипел снег, собака выскакивала из темноты, дышала – и убегала. “У каждого есть своя планета, – говорил он. – Орбита, которая определяет судьбу”. “И у меня?”

“Конечно”. “Какая?” “Ты… – он останавливался, – Меркурий”. “Меркурий? – Мальчишка был явно разочарован. – Да ладно вам, ее даже толком не видно”. “Зато она самая малоизученная. И потом, что с того, что не видно? Разве судьбу видно?” “А что она означает?” “Движущийся рывками, подвижный”. Вот как твоя собака”. Он кивал в темноту, где рыскала овчарка. “Вспомни алхимиков с их ртутью”. (Это было авансом, об алхимиках младший брат ничего не слыхивал). “Меркурий обозначал в древности мысль, символ человеческого разума, – говорил учитель. – Символ сознания во времени”. “Как ртуть? – Мальчишка радовался и пугался собственной догадки. “Молодец, – кивал бородач. – Мысли обладают теми же свойствами, они могут свести с ума, а могут вывести к свету. Не забывай, Меркурий – это проводник душ в мир мертвых. Ты ведь думал о смерти?” Собака выгибала спину с мучительным оскалом. “Конечно”. “И что?” “И ничего. Ничего-ничего-ничего и так до тех пор, пока не станет совсем страшно”. “Страшно чего?” “Этого “ничего”, – ответил мальчик. “И как ты его представляешь, это “ничего”? “Никак, я его просто чувствую. Это такой жгучий холод и пустота”. “Как этот лес?” “Нет, лес совсем другое…” Но было видно, что он не может подобрать слова. А через год сестра вышла замуж и уехала в Прагу. Они с мамой остались одни, и учитель остался – бедный, бедный дядя Ваня”.

Саша мысленно поставил точку и поглубже вдохнул воздух. Что за нелепая привычка сочинять истории!

Он сел на подоконник, а потом сделал то, чего и сам не ожидал от себя: спрыгнул на землю. Несколько метров виноградника освещались фонарем, а дальше чернела тьма. Саша медленно пошел между лозами, потом остановился; обернулся. Дом был облеплен тьмой, и только окно, откуда он выбрался, светилось. Саше показалось, что в окне кто-то есть, но кто? Ведь он был здесь. Странное, жутковатое ощущение – словно он превратился в глаз. “Отец на день рождения подарил мальчишке часы, – снова принялся сочинять Саша. – Наручные часы на кожаном ремешке со светящимся циферблатом. Он давно выпрашивал такие и обрадовался. «Постой, подожди, – сказал отец. – Переверни, видишь?»

«Слава первопроходцам ‘Красной планеты’» было выгравировано на крышке”.

Было так тихо, что Саша решил, еще совсем рано, и повернулся на другой бок. Но спать не хотелось, он выспался. Было десять утра, в телефоне обозначилось новое сообщение. Фриш писал, что может приехать завтра утром и что она не понравилась ему тоже, “просто не хотел тебя расстраивать”. Саша хорошо выспался и пожалел, что поторопился с Фришем. Виноградники на холмах напоминали следы от огромной гребенки. Между тополей бесшумно двигалась машина, день занимался чистый и теплый, и на душе тоже было тепло и чисто. Тихо насвистывая, Саша проскользнул в ванную. Над полкой с флаконами он увидел фотографию – двое в ярких комбинезонах на снежном склоне.

Через полчаса ее маленький Фольксваген, пропетляв по виноградникам, выехал на большую дорогу.

– Один раз это надо увидеть. – Она рассказывала про городской праздник. – Хотите?

– Хочу.

Машина вошла в поворот, внизу блеснула река.

– Наш Кохэм, – показала она на домики, рассыпанные вдоль реки, и нажала кнопку. Заиграла музыка.

Саша взял коробку из-под диска:

– Любите Южную Америку?

– Я? – Она отвела глаза от дороги. – Да.

Машина обогнула холм, и на том берегу вырос замок, похожий на гриб-переросток. Сквозь прозрачный воздух городок внизу придвинулся настолько близко, что стоило протянуть руку – и, казалось, можно потрогать цветы на окнах. Машина спустилась на набережную. Они медленно поехали в толпе туристов. Мест на парковке не было; снова вернулись в переулки; только наверху, где начинались виноградники, можно было оставить машину.

– А почему Южная Америка? – Саша вспомнил про музыку. Они стояли на тротуаре и ждали, пока пройдут наряженные в чепцы и ленты девушки.

– Я поднимаюсь там, – был ответ.

– Поднимаетесь?

Саша переспросил, отвлекся, а когда поискал глазами, его хозяйка пропала среди ряженых. Он пошел наугад. Взгляд выхватывал то усы пожарного, то волынку, то собственное желтое отражение в начищенной валторне.

– Я вас потеряла! – Она вышла к нему из толпы с бокалом. – Держите.

– Давайте где-нибудь сядем. – Саша сделал глоток вина. – Такая давка, и жарко.

– Давайте.

Когда заиграл оркестр, и девушки в чепцах, и трубачи, и волынщики стали строиться в ряды. Защелкали фотокамеры.

– Сюда, давайте! – Она позвала его.

– А мы увидим?

Они ушли с главной улицы, но кварталом выше тянулась еще одна улица. Здесь можно было сесть в кафе.

– Есть свободный, – помахала она. – Здесь они тоже пойдут, увидим.

– Вы покоряете горы? – Он вернулся к разговору. – Вы альпинист?

– Нет.

В ее голосе он услышал насмешку и не знал, что говорить дальше.

– Андинист, – поправила она. – Мои горы в Андах.

Она посмотрела на улицу – в голубых плащах и шляпах шли мушкетеры.

– Только “покоряю” это не то слово, – добавила она и снова отвернулась к окну.

В профиль ее подбородок был выпукло очерчен; линия губ – как будто она вот-вот заплачет или засмеется. Саша подумал, что она ему все больше нравится, и пожалел, что завтра уедет. “Кстати, надо как-то сказать ей об этом”. Но вместо этого он спросил про горы. Она хотела ответить, но не успела – на улицу вкатились циркачи, и один, в зеленом трико, начал делал на перекладине, которую несли остальные, осторожные перевороты.

Она ответила, только когда циркачи исчезли. Первый раз, услышал Саша, она поднималась с отцом на Камчатке.

– В горах у каждого свой барьер, – добавила она, но что это значит, объяснять не стала. Речь зашла про индейцев из деревни, откуда они начинали восхождение, и что это ее народ, потому что с ними она чувствует себя как дома; что-то еще о феноменальной энергетике тех мест. Потом на улице грохнуло и все прильнули к окнам. Это была пушка, жерло дымилось. Промаршировали канониры в железных панцирях. На плече они держали толстые короткие мушкеты.

– Вы сказали “покорять” не то слово… – он вернулся к разговору.

– Горы не покоряют… – Она еще раз, теперь с сомнением, посмотрела на Сашу. – Горам поклоняются.

Ей стало неловко и даже стыдно рассказывать эти вещи постороннему человеку. Писателю “или-кто-он-там”, который снисходительно слушал то, что она мало кому рассказывала вообще.

Она дотронулась до шнурка на шее:

– Когда умер отец, я была мертвой, а горы вернули меня к жизни. Я поняла, что всё сделала правильно.

– Да, это ключевой вопрос, – откликнулся Саша. Она с досадой посмотрела на него: “Что он об этом знает?”

– Но главное даже не это, – подумав, добавила она. – А доверие.

– Доверие?

– Все это пустые слова. – Она снова почувствовала себя нелепой. – Особенно для писателя. Давайте…

Саша взял ее за руку.

– Дальше, – попросил он. – Пожалуйста.

Она без выражения посмотрела на их сплетенные пальцы.

– Нужно доверять человеку, с которым ты поднимаешься, – сказала она. – Как себе доверять.

Она отняла руку.

– Без этого вы, может, и поднимитесь, – она хотела закончить разговор, – но ничего в горах не поймете.

В кузове грузовичка несколько человек в костюмах Чарли Чаплина раскачивались на качелях и размахивали котелками в такт музыке. “Доверие…” – повторял про себя Саша. “И какие смешные слова: «пачамама», «коско», «кечуа». Светлая и темная сторона мира…” Он привычно поискал глазами, куда записать то, что пришло в голову, но с улицы грянули фанфары и он отвлекся. Это была увитая цветами колесница. На нижней ступеньке полулежали девушки в белых тогах, их лица покрывала золотая краска. Выше среди цветочных корзин стояла королева праздника, рослая белокурая девушка с короной на голове. Королева неподвижно улыбалась, и было видно ее крупные блестящие зубы. Она старалась стоять неподвижно, но от толчков колесницы вино в бокале все равно расплескивалось. “Самая красивая девушка Мозеля” было написано на повозке.

…Когда они расплатились и вышли на улицу, в городе наступил вечер. По дороге домой Саша признался, что у него образовались дела и завтра он уезжает в Кёльн.

– Я отвезу вас, – предложила она, но Саша сказал про Фриша, и она пожала плечами: – Это ваше решение.

Он понял, что не хочет уезжать, что поторопился, сделал глупость – и если бы она попросила остаться, он отменил бы Фриша. Но она не попросила и на следующий день он действительно уехал. О том, что произойдет с ней через полгода, он вряд ли узнает. Саша не придумал бы такой конец даже своему герою. Это было бы слишком банально. Но ведь смерть тоже банальна. Научный городок, Карлов мост, Амстердам, Мозель, горы… От чего всю жизнь бежит человек, что гонит его? Что он ищет, чего нет рядом? От того ли, что судьба сложилась так, а могла иначе? И как понять, судьба это была или ошибка? Как освободиться от прошлого? В новой жизни она словно показывала мир отцу. Смотрела его глазами, индейцы это сразу почувствовали – бремя чужой непрожитой жизни. Гринга бланка. Но об этом Саша ничего не узнает тоже. Ну так что ж? Жизнь состоит из обрывков, ее сюжет редко складывается в картину. Сами, сами, как будто твердит она – и движется дальше. Флажки? Метки? Их нет. Взять хотя бы это дурацкое совпадение по дороге в Перу. Третий час она ждет посадки в аэропорту Франкфурта, рейс все время задерживают. Рядом на диван садится пожилая фрау. Они смотрят телевизор, новости – и старуха вдруг громко произносит: “Что они делают, разве они не помнят уроков войны?” Она говорит это, не отводя сухих глаз от экрана, от солдат в ватниках, которые сидят на танках, и теребит короткую седую косичку. “Сорри? – переспрашивает из вежливости ее молодая соседка. – Я вас не понимаю”. Та поворачивает голову. “Мой Эмиль, – говорит старуха, – погиб на Восточном фронте (это звучит без видимой связи). Они бомбили (тут старуха называет город). И его самолет сбили”. “Какой город?” – Соседка не расслышала. Фрау повторяет и снова смотрит в экран. Она уже забыла о соседке и никогда не узнает, что в ту войну в этом городе погибла семья матери этой молодой женщины. К тому же объявляют посадку, все встают и старуха теряется в толпе. Ничего не поделаешь, мир давно превратился в муравейник, в котором совпадения перестали иметь отдельный смысл, теперь они просто фрагменты хаоса. Нет ни виноватых, ни правых. Все проиграли. “Просто расскажи об этом случае раввину, – думает она в самолете, – пусть рассудит”. У нее есть знакомый раввин в Амстердаме, однако спросить его она не сможет – через несколько дней ее собственная история закончится. Несчастный случай, нелепая случайность. Можно считать встречу со старухой дурным знаком. Нет, само восхождение пройдет успешно, они вернутся в лагерь, как запланировали. Смерть случится когда ей и положено, когда ее никто не ждет. Общий план: желтое плато, окаймленное снежными пиками. Уже видны соломенные крыши хижин и столб черного дыма, который ввинчивается в голубое небо. Горит хижина, где они ночевали перед восхождением. Она прекрасно знает хозяйку и девочек, она каждый год привозит им подарки. Мать в поле и прибежит в деревню минут через пятнадцать. Старшая дочка обгорела, но жива. Нет только маленькой. Индейцы бестолковый народ – кричат, размахивают руками, но ничего не предпринимают. И тогда она идет внутрь. Она выносит младенца прямо в люльке, но оказывается, это не конец еще. “Кошка, – это кричит старшая, – там моя кошка!” Мануэль, проводник, хочет остановить ее, но гринга бланка, она же сумасшедшая, к тому же после восхождения альпинист не чувствует страха, и она сгорает в этой хижине. Из-за кошки, которая потом объявилась живой и невредимой. А через год Вадим Вадимыч привез в эту деревню русского священника. И на въезде они обнаружили памятный знак. Это был обычный камень, к которому индейцы прикрутили ее альпинистские “кошки”. Кошка, “кошки”… Еще одно бессмысленное совпадение.

Судьба снова назначает свидание и не приходит. Поворотный пункт, место принятие решения – как не пропустить его? Как… Не слышит.

11. Саметь

Апрель, 2015

Саша вернулся из Германии в середине весны, но зима в Москве не собиралась заканчиваться. Снег без перерыва летел в треугольнике света, и, когда Саша подолгу смотрел на снег из окна, ему начинало казаться, что лето уже закончилось и зима взялась за них по новой. Но куда сбежать? Он позвонил Драматургу. Перебрав варианты, приятели решили поехать в Тутаев, куда давно собирались, и через два дня действительно выехали. Но за Ростовом Саша обнаружил, что не взял паспорт. “А ты?” – спросил он. Д. качал головой: “Нет”. Он тормозил у обочины и спрашивал: “А как же гостиница?” – “Как-нибудь устроимся”, – говорил Саша.

В сумерках они въехали в Ярославль. Саша нашел через интернет гостиницу: дебаркадер на набережной. Повинуясь указаниям женского голоса, машина обогнула парк, где полыхал костер, а потом, с треском ломая лед, спустилась на нижнюю набережную. “Вы у цели”, – сообщил голос.

“Я вас поняла, – улыбнулась щуплая девушка за стойкой. – Мне только надо спросить у старшего менеджера”. Она набирала номер. “Нет, – говорила в трубку. – У них только права и кредитки”.

“Нет, на одну ночь”. “Хорошо, понятно”. Вскинув белесые ресницы, тем же вежливым тоном она ответила: “К сожалению, ничего сделать не можем, таковы правила, приносим свои извинения”.

Закуривали, смотрели на Волгу, белевшую в сумерках, всю в черных рыбацких точках. Молчали, обескураженные ее безразличием – и к паспортам, и к рыбакам; вообще к людской жизни. Две следующих гостиницы отвечали тем же. Снова сигарета, снова пар изо рта. “Через четыре часа будем дома”, – как бы между делом напоминал Д.

“Вот, еще одна, – Саша показывал телефон. – Последняя, поехали”.

В “Юбилейной”, отделанной с провинциальным шиком в стекло и мрамор, все неожиданно сложилось. Полная женщина за стойкой вздыхала и протягивала бумаги, они оформлялись – Д. по правам, а Саше поверили на слово. “Что поделаешь, – женщина поправляла светлое, похожее на больничный халат, платье. – Вечно, москвичи, с вами”. Они расплачивались и шли за фонтан, где лифты. “Первый барьер пройден”, – говорил Саша. “Какой барьер?” – пожимал плечами Д. По стеклянной стене фонтана беззвучно стекала вода.

Огонь в парке, который Саша принял за костер, был вечным огнем. За обелиском тянулась аллея, в глубине которой мерцали купола храма. На той стороне оврага виднелся еще один, большой и похожий на противовоздушный шар, купол, но та церковь тоже закрылась. Осмотр достопримечательностей откладывался на завтра. Они выходили на верхнюю набережную. Теперь вместо Волги чернела пустота, обозначенная парой ледяных звездочек-точек и огоньками мачт. Эта пустота была не такой безысходной, как белое поле с рыбаками. Они курили, потом шли в магазин.

“Коровка”, “Раковая шейка”, “Театральные”… – перечислял Д. – Я думал, их давно не выпускают”. Торговали в магазине тоже по-старому, сперва требовалось назвать товар, потом продавщица чиркала огрызком на бумажке сумму и с этой бумажкой следовало пройти к кассе. Там этот инцидент и случился. В дребезги пьяный тип, молодой парень – он пытался сосчитать деньги и ронял перед кассой мелочь. Саша вперед него протянул свой клочок. Тип тут же очнулся, словно только и ждал. “Чо, мля? – захрипел он. – Ты, мля, чо?” Саша взял чек и вернулся в отдел за водой. В отделе никого не было. Саша ждал и слышал, как парня еле сдерживают собутыльники, такие же ханыги. Надо было уходить, но от страха он не мог сделать и шага. Он отчетливо представил: звон разбитых витрин, конфеты среди осколков, а затем “Скорая” или отделение полиции, или и то и другое вместе, а затем… В этот момент дверь стукнула и за прилавком объявилась девушка. Саша получил воду и не чувствуя ног вышел.

В атласе, который Саша раскрыл утром, никакого Тутаева, куда они собирались ехать, не было, а были Туношна, Судиславль, Плёс… Он переворачивал страничку. Кострома, Саметь. “Саметь?” – сказал он вслух, пробуя на языке знакомое слово. “Маршрут построен”, – объявил женский голос. “Едем? – спросил Д. Но Саша уже набирал номер: “Да, привет. Нет, еще в Ярославле. Слушай! Вот какое дело. Мы тут…” И он рассказал матери, что нашел на карте. “Да, это она, – ответила та. – Вы хотите туда поехать? Но там никого из родственников не осталось…” Когда он закончил разговор и рассказал, что придумал, – произошла ссора. Д. наотрез отказался ехать в эту самую Саметь. Саша настаивал, но Д. не хотел уступать. Он решил, что больше не будет потакать этому “барину”. Решили Тутаев – значит, Тутаев. “Или домой”, – повторял Д., словно в этом упрямстве сосредоточилось самое важное в жизни. Саша почувствовал это и сдался. Он понял, что плохо знает человека, которого считает другом. “Я доберусь сам”, – сказал он через окно, когда вышел из машины. В фойе гостиницы он сел в кресло так, чтобы автомобиль было видно. Некоторое время Д. не трогался, потом машина медленно, словно Д. предлагал Саше передумать, стала разворачиваться. Когда она исчезла за углом, Саша достал телефон и заказал такси в Кострому.

Саметь было село под Костромой на Волге, откуда был родом его прадед-священник. Все что он знал о нем, он знал от матери, у которой сохранились старая фотография ее деда и рулон миллиметровки с родословной. А мать знала от своих теток Нины и Ани, дочерей священника то есть. В конце 70-х мать на лето часто брала Сашу с собой на Волгу, где доживали век две старухи с холодным и цепким взглядом. В Плёс. Это был городок с крышами, крашенными суриком, заросший лопухами, сонный и пыльный, с одной-единственной улицей, тянувшейся вдоль стоячей, как озеро, Волги. Все овраги были излазаны, велосипед сломан, купаться холодно. Скучнее места не придумаешь. А мать, наоборот, подолгу сидела над рекой, думая неизвестно о чем и даже напевая. За вечерним чаем начинались бесконечные разговоры о прошлом, которые маленький Саша не слушал и теперь жалел, что не слушал. Когда старух не стало, а дом продали, история с Волгой забылась. Все, что Саша знал, что его прадед, отец этих старух, был священником в какой-то деревне и что перед самой войной его арестовали. Ничего, кроме фотографии, которая стояла у матери на комоде, от него не осталось, даже могилы. И было название села, которое иногда всплывало в разговорах с родственниками из Таллинна, тоже каким-то боком связанными с невысоким коренастым человеком в рясе, который годами упрямо смотрел мимо Саши с желтой фотографии – как будто разглядывал что-то за спиной и у фотографа, и у своих нерадивых потомков. И вдруг эта Саметь – вот она, семьдесят километров. Судьба? Случай?

У старухи Ани было “вострое” лицо и белые как снег волосы. А Нина – крупная и рыхлая, с не по-женски выпуклым лбом; один глаз затянут мутной пленкой. Их дом стоял прямо на берегу – каменный, двухэтажный, с умывальником в сенях, куда бабка Нина водила Сашу по темному коридору. Он помнил, как ее сухие пальцы по-птичьи цепко впивались в руку… Он был рад, что Драматург отказался и что он едет на поиски Самети в одиночестве.