Красная планета

“Значит, вы порядочный и честный человек. А мне интересен тот, кто не только вскроет письмо, но и захочет использовать ситуацию” – “Так-так… – Он снова задумался. – А картины, что с ними?”

Я почувствовал подвох, ведь о картинах офицер не должен был знать. “Картины?” – переспросил я. Он медленно разложил газету. “Робин Гуды из Чернигова” (заголовок), ниже крупное фото конверта… “Ах, вот вы о чем!” (я видел эту публикацию впервые). – Ну, не сам же я придумал эту историю (я сделал вид, что не знаю, с чего начать). Видите ли, я социолог. Я пишу диссертацию о ситуативности психологических реакций в период кризиса. Я прочитал статью и решил воспользоваться методом. Хотя журналистам следует быть осторожнее. Вдруг кому-то в голову взбредет повторить их подвиги? Если можно, я использую ваш ответ в своей работе”, – добавил я.

Офицер отпустил меня с миром, но вскоре наша история все равно закончилась. Одним из писем решил воспользоваться “человек с холодной головой и горячим сердцем”. При встрече я узнал оперативные номера, они даже не сменили ведомственную тачку. Мы заспорили. Я не хотел иметь с чекистами дела, но Шурик и Витя решили по-другому и картины были “проданы”. Они тут же вскрыли схему и “наехали”. Теперь нам предстояло работать на чужих людей. Я взял время подумать. К тому времени у меня имелся вид на жительство в Германии, оставалось только купить билет на поезд “Киев-Берлин”, а там пересесть до Бонна, где предпочитали жить мои многочисленные фиктивные женушки. Спустя время ко мне перебралась моя жена. Уже в Германии я узнал, что наша идея “пошла в народ”, и, несмотря на интернет, заметно усложнивший дело, пара семей где-то за Уралом еще кормится с писем счастья. Надеюсь, мой рассказ не навредит им. Сам я десять лет живу в Германии и забыл о прошлой жизни. Я верю, что всё можно начать заново. Я оптимист.

10. Самая красивая девушка Мозеля

Март, 2015

Она стоит в дверях, и волосы у нее распущены, а за спиной, за домом, за лугом, опоясывая городок и его обитателей, словно забирая их в обруч, – течет река. “Привет, персонаж!” Не слышит. Городок погружается в сумерки, но виноградники на холмах еще освещены солнцем. Розовое облако напоминает скомканную салфетку. “Вы опоздали, – говорит персонаж – выражаю вам “фи”. Да, так она и говорит: “фи”, и перекладывает чашку в другую руку. Тогда в городок окончательно сходит вечер; белизна домов отслаивается от стен и растворяется как молоко. “Где ты, персонаж? Не оставляй меня во тьме. Дай внести вещи; мои слова не займут много места. Дай окончить, что начато. Дай…” Не слышит.

В начале марта Саша снова приехал в Германию. Провести несколько дней в Кёльне предложил Леон, теперь он приглашал по линии городского музея, который взял его макет города на выставку. После открытия выставки Саша собирался поехать на Мозель, в небольшом городке на этой реке жила знакомая Леона. Он сосватал Сашу погостить у нее среди виноградников, а Фриш вызвался отвезти.

Заочно знал ее и Саша, “хозяйка Мозеля” (как он про себя назвал ее) была сестрой Вадим Вадимыча. Он познакомился с этим странным типом, фотографом и фантазером, прошлой осенью здесь же, в Кёльне. Саша хорошо помнил, как в какой-то момент их ночного разговора Вадимыч вдруг показал фотокарточку. Молодые родители, девочка-подросток и он, пятилетний карапуз. Тогда Саша не обратил на сестру внимания, его поразил мальчишка – в детстве у него была такая же шапка из кролика. А потом в рассказе Вадимыча Саша вдруг увидел сюжет для книги. И Станцию, где была сделана эта фотография, и молодых родителей, и мальчика с сестрой он решил поместить на Красной планете, это была колония молодых ученых. Но потом что-то пошло не так и Станцию эвакуировали. Дети вернулись к обычной жизни, которая обошлась с ними самым неожиданным образом. Как? Об этом он и хотел написать.

“Это стержень, – решил он. – Открытое будущее. Когда в истории происходит сдвиг, человек становится свободным и должен сам делать выбор”. Именно мысль о незащищенности от времени, которое то держит на поводке, то, словно издеваясь, отпускает на свободу – мысль о вечном переигрывании временем человека в этой игре, где ставка – жизнь, увлекла его настолько, что, вернувшись, Саша набросал первую главу “Красной планеты”. Он сделал Вадим Вадимыча главным героем. Следом он собирался ввести несколько персонажей, одержимых историей колонии. Несколько сумасбродов, лунатиков. Он собирался выдумать их или списать со знакомых. “А потом появляется старшая сестра и…” Но дальше дело застопорилось. И вот теперь, когда он снова приехал в Германию, реальная сестра Вадим Вадимыча, та самая девочка с фотографии – ждала его.

Плавный и сильный очерк холмов, и тяжелые сливовые тучи, словно в искаженном зеркале повторяющие линии этих холмов, наполняли пейзаж торжественным звучанием – но скорость, на которой неслась машина, не позволяла как следует его расслышать. И тучи, и холмы, не успев хорошо показать себя, сворачивались и исчезали, и тогда Фриш просто съехал с трассы. Машина вышла на проселочную дорогу и несколько минут катилась по пустому весеннему полю. Только на холме Фриш остановил машину и они вышли. Те же поля и рощи, набрякшие тучи и сшитые автострадами долины, и городки, чьи домики с серыми крышами, рассыпанные как кубики – теперь складывались в огромную, сколько хватало взгляда, картину. Ничего случайного, тем более лишнего в ней не было. Даже башни электролинии, похожие на гигантских богомолов, сочетались с низинами, подернутыми прозрачной зеленью первой листвы, и тучами, и желтой грунтовой дорогой, рассекавшей поле как след от бритвенной машинки. Потом они вернулись на трассу и уже через час были на месте.

– Вы голодны?

– Да, – ответил Саша.

Она пожала плечами:

– Это только называется город, а так – деревня. Магазинов нет, кафе закрыто.

Саша посмотрел на часы.

– В том, что вы остались без ужина, виноваты вы сами, – продолжала она выговаривать. – Вас ждали к шести, столик был заказан на семь, а сейчас десятый. Даже не предупредили.

Она посмотрела в глаза и добавила:

– Это по-русски, но здесь Германия. Я решила, что вы не приедете.

– Да, виноват, – начал оправдываться Саша. – Но, знаете, дорога. Нельзя сказать с точностью.

– Перестаньте! – перебила она. – Это Европа, тут все можно сказать с точностью.

Она вышла на кухню и открыла холодильник.

– Есть гречка и помидоры, – услышал Саша.

– Мясо?

Она скривила рот:

– Я вегетарианка, я не ем трупы.

“А я, значит, ем?” – сказал про себя Саша.

– А вино? Пьете? – спросил он.

– Вино? – она растерялась.

– Вдруг… – Саша пожал плечами. – Вредно. Не знаю.

– Ах, вино, – она впервые улыбнулась. – Ну, разумеется, мы же на Мозеле.

“Не ем трупы”, повторял Саша со злостью. “А ты дурак, что согласился ехать”. В этой женщине раздражало что-то беззащитное, словно обороняется она вынужденно; как будто это слабость делает ее такой безапелляционной; и Саша почувствовал себя мальчишкой, которому хочется досадить старшей сестре. “Нет-нет, надо бежать, – повторял он. – Но как? Завтра? Это будет слишком”. И он решил попросить Фриша забрать его через два дня. “И совсем непохожа”, – добавил он. Никакой связи между этой крепкой и миловидной женщиной с нервным типом из Кёльна Саша не увидел.

– Это крыжовник и ежевика, – она показывала в темноту. – А дальше виноградники.

Саша услышал, как она гремит ключами.

– Пойдемте в погреб, – донеслось из темноты.

Они спустились по невидимым ступенькам. В нос ударил запах уксуса, раздался щелчок выключателя.

– Осторожнее, – диктовала она. – Здесь потолок низкий. Берите вон из тех.

– Сколько? – Саша наклонился над коробкой.

– Сколько хотите, – откликнулась она. – И эту, слева. Это вино из моего винограда.

– Делаете сами?

– Делает сосед. Я сдаю виноградник в аренду, беру вином. Он завтра рано утром зайдет, вы не возражаете?

– Нет.

– В вашей комнате ничего не будет слышно, – добавила она, словно читая его мысли.

Он резал, тёр, варил, накладывал, открывал. Но вещи, смещенные со своих мест, незаметно водворялись обратно.

Где полотенце? Штопор? Дощечка?

Убраны.

– Мой муж голландец, – объяснила она, – а в нашей стране все помешаны на порядке. Он ходит за мной как за ребенком.

– Как вы за мной?

– Хуже.

– Хорошо, будьте моей тенью. Персонаж вы или нет, в конце концов.

– Сорри? – Она не понимала.

– Где у нас спички? – Он менял тему. – Прячете? Дети?

– Вот. – Пауза. – У меня нет детей. – Это она добавила ровным тоном.

Окно над плитой покрылось испариной; свет фонаря распался в нем на тысячи мерцающих точек.

“Нет, она не злая, она… – Саша разглядывал “хозяйку Мозеля” в отражении. – …ее что-то заставляет быть такой. Вот, например – какие сильные руки и как по-бабьи она сложила их. А платье старомодное. И вино, вино – пьет мелкими глотками”.

– Вы похожи на школьницу, – это Саша сказал вслух.

– Сорри?

Ее взгляд был растерянным.

– Платье у вас… – Саша не нашел нужного слова.

– Это папин подарок, – был ответ. – Как у мамы.

– А откуда вы? – спросил Саша.

– Я живу в Амстердаме.

Он слил из кастрюльки воду и выложил гречку.

– Наверное, ваш будущий муж увидел в вас фламандскую молочницу с картины Хальса, – пошутил Саша.

От гречки шел пар.

– Сорри? – не поняла она.

И он снова перехватил ее беззащитный, словно растерянный взгляд.

После ужина они вышли на террасу. Саша поставил бутылку на сухие и теплые еще доски столешницы. Она принесла пледы и придвинула кресла, зажгла свечку. Сидели по обеим сторонам от стола, а вокруг была тьма, из которой только свет дальних фар выхватывал то растрепанное со сна дерево, то неизвестно чему сияющий дорожный знак.

– Так откуда вы? – Саша снова задал свой вопрос.

– Я же сказала, я…

– Нет, – перебил он, – родом.

Бутылка открылась с тугим и влажным звуком. Где-то по гравию прошелестели колеса, стукнула дверь.

– Я выросла под Москвой, – услышал Саша. – Мои родители были учеными. Мы жили в маленьком закрытом городке. Лес, озеро, теннисные корты… Родители ездили на работу на велосипедах.

– Как в американском кампусе, – заметил Саша.

– Это и было нечто вроде… – ответила она.

– Вы говорите так, будто городка больше нет.

Она повернула голову и сказала:

– А его и нет. Это прошлое я от себя отрезала.

– А ваши родители?

Она взяла вино, потом передумала и поставила бокал.

– Папу приглашали работать за границу, – негромко сказала она. – Он очень хотел уехать, хотел увидеть мир. К тому же он был сердечник, а в Германии можно было сделать хорошую операцию. Но оставалась секретность, эта дурацкая, никому уже не нужная советская секретность.

Голос ее стал сухим, она откашлялась.

– В общем, пока ее снимали, где-то год – он умер.

Пауза.

– А мама? – спросил Саша.

– Без него она не поехала.

– А Вадим Вадимыч?

– Вадюша? Он еще учился в школе.

– Я видел его работы, – добавил зачем-то Саша. – Странные вещи.

– После смерти отца, – услышал Саша. – с ним произошло что-то.

Он почувствовал в темноте ее взгляд.

– Он сбежал тогда, – сказала она.

– Сбежал? – глупо спросил он.

– Мы сами виноваты, – быстро сказала она. – Остался один со своим горем. Подросток. Но кто об этом подумал?

Она помолчала, потом сделала глоток: