Восстание теней [Восхождение тени]

— Я, — вот и всё, что он ответил. Проще было не спорить. И всё же, её причитания ещё долго звучали у Мэтта в голове после того как он ушёл. Уже много дней ему не удавалось сочинить ни строчки — и это как раз в то время, когда он начал думать, что нашёл свой путь.

— Всё, чего я просила у вас — самую малость! — проявить доброту ко мне, — она закрыла глаза и вновь откинулась на подушки. — Вы говорите, что любите меня, и повторяете это день за днём, но дали ли вы мне то, чего я хотела? Капелька душевного покоя — вот и всё, о чём я просила. Это так просто.

— Не так это просто — убить кого-то, — возразил он, — тем более, если вы печётесь о том человеке как я пекусь о вас, леди Элан.

Она открыла глаза, и на мгновение ему показалось, что сейчас девушка закричит на него, но буря эмоций схлынула, и глаза её наполнились слезами.

— Если бы ваши любовь и участие могли спасти меня, Мэтт Тинрайт, я уже была бы спасена. Но я обречена. Я принадлежу Керниосу и его тёмной стране.

— Да нет же! — он уже взмахнул руками, готовый хлопнуть ими о постель, но передумал. — С вами дурно обращался гнусный негодяй. Если бы убить Хендона Толли было в моих силах, я бы это сделал — но я не боец. Я поэт — хотя временами мне кажется, что поэт я тоже неважный.

Если он и надеялся, что она с ним не согласится, то был разочарован.

— Это так… так тяжко — быть живой, — проговорила девушка тихо. — Кошмар, от которого я не могу очнуться. Я думаю иногда, что все мы — слуги Смерти, и она только временно одалживает нас в услужение другим господам.

Мэтт ненавидел, когда она так говорила.

— Но теперь-то вы в безопасности, Элан. Хендон Толли вас даже не ищет.

На лицо женщины вернулась некоторая твёрдость.

— О, Маттиас Тинрайт, вы глупец! Конечно, он ищет меня. Не потому, что ему меня недостаёт, и даже не потому, что он ненавидит меня — это я могла бы пережить, — но потому, что я принадлежала ему, а он не позволит никому у него украсть.

— Вы не…

Элан остановила его, подняв ладонь.

— Пожалуйста. Не стоит говорить о таких вещах — вы ничего не знаете, — выражение её лица изменилось вновь, став более тревожным. Теперь в ней не осталось жёсткости — девушка выглядела абсолютно беззащитной, как мягкотелое существо, с которого сорвали панцирь.

— У него есть зеркало. Он может… там… там внутри что-то есть. Что-то, что… смеётся… и… и говорит. Ему известны ужасные тайны, — её пронзила дрожь, и прижатые к болезненно слабой груди руки затряслись. — Он заставил меня заглянуть туда…

Тинрайт не мог вымолвить ни слова, даже двинуться не мог — тогда как больше всего на свете ему хотелось сжать девушку в объятиях, защитить от жутких воспоминаний, которые причиняли ей столько страданий, но от полнейшей, беспросветной безнадёжности в её голосе его конечности будто тяжелели и от них отливала кровь.

— Он заставил меня заглянуть, — произнесла Элан уже шёпотом, — он привёл меня в подвал и держал мою голову. И оно… оно говорило со мной. Эта штука со мной говорила. Оно знало, кто я! Оно знало обо мне то, что никто не мог знать — не только Хендон Толли, но даже мои отец и мать! Я пыталась убежать, но не могла. Что бы ни жило там, оно удерживало меня и играло со мной, как… как кошка забавляется с мышью — хватает, потом выпускает из когтей, позволяет отбежать, а потом ловит снова… Я… я… — теперь она плакала навзрыд, но даже не подняла руки, чтобы вытереть слёзы, — я не хочу жить в таком мире, как этот, Мэтт Тинрайт. В мире, в котором такие… мерзкие, такие страшные вещи прячутся в каждом зеркале… в каждом отражении…

Тинрайт наконец нашёл слова.

— Это был трюк… Он сотворил такое, чтобы напугать вас…

Леди Элан покачала головой — слёзы всё ещё текли по её щекам.

— Нет. Он и сам боится его. Думаю, именно поэтому он и притащил меня к нему. Оно как зверь в клетке. Он думал держать это как домашнюю зверушку, но оно требует много. Хендон собирался дать ему кормиться мною. И это ещё одна причина, по которой он не расстанется со мной так легко, Мэтт. Моё назначение было в том, чтобы… занимать внимание чудища.

Прошло немало времени, прежде чем Мэтту удалось успокоить Элан м'Кори настолько, чтобы она смогла выпить холодного бульона и уснуть. Видеть её отдыхающей, позабывшей ненадолго свои горести, было большим облегчением, но сколько он сможет сидеть здесь и охранять её? Как долго ещё сможет он тайком убегать по своим делам, прежде чем кто-то из придворных Хендона Толли заметит его отсутствие? Во внутреннем круге полно доносчиков и подхалимов, и все они грызутся за внимание своего господина — а некоторые даже завидуют бедному Мэтту Тинрайту, которому удача, кажется, улыбалась лишь затем, чтобы в конце со смехом посадить его в навозную кучу.

“Если Бриджид не будет приходить, я должен найти кого-нибудь ещё, чтобы помогать мне ухаживать за Элан, — но кому я могу доверять? И, что не менее важно — кого я смогу себе позволить?” Он взглянул на серебряный осётр, который ему, если только не произойдёт чуда онира Диотродоса с кувшинами пива, предстояло растянуть на две недели. Это казалось невозможным. Любой нищеброд из тех, какие только и согласятся на такую плату, сумеет определить статус Элан и пронюхав, что Тинрайту необходимо скрывать её, тут же запишет его первым в список кандидатур для шантажа. Ему нужен был человек безденежный и не слишком совестливый, но который не отступится мгновенно от слова и не ударит в спину — ну, или хотя бы сделает это не сразу.

На первый взгляд задача казалась неразрешимой. Однако, Тинрайт, увы, знал ответ.

“Во всём Южном Пределе есть только один такой человек, — признался он себе с тяжёлым сердцем. — Моя мать”.

Но прежде чем нанять, её требовалось найти.

Несмотря на жизнь среди удобств и великолепия сианского королевского двора, время для Бриони тянулось невыносимо медленно. У принцессы не было причин жаловаться на то, как с ней обходились — ей были отведены покои согласно её положению: череда комнат в длинном восточном крыле Бродхолла, с окнами, выходящими на реку. Ей также были предоставлены в услужение горничные и фрейлины, и сундуки, наполненные драгоценностями и одеждой, — всё, как ей рассказали, было отобрано лично фавориткой короля, леди Ананкой. Бриони выросла на нянюшкиных сказках о завистливых ведьмах и злобных фаэри, и прежде чем надеть ту или иную вещь, тщательно осматривала их на предмет отравленных булавок.

Придворные, завидя её, выказывали своё почтение, однако же на деле принцесса поначалу редко покидала свои комнаты. Её смущал этот странный мир, где всё было не то и не так, и в котором, как Бриони обнаружила, она не была ни настоящей принцессой, ни комедианткой среди комедиантов (хотя временами у неё возникало сильное ощущение, что она опять играет роль): было трудно обмениваться любезностями с изнеженными, разодетыми в пух и прах обитателями блестящего Энандерова двора и не чувствовать, что поступая так, выжидая время, она некоторым образом предаёт свою семью и свой народ. Но при чужом дворе, без верных друзей, она могла только жадно прислушиваться к тем крупицам новостей о доме, которые сюда доходили.

Город, выяснила Бриони, всё ещё находился под осадой, но с тех пор, как в последние месяцы фаэри стали вести себя более мирно, сианцы вспоминали Южный предел всё реже и реже. Толли всё ещё правил, как номинальный регент самого младшего сына короля, Алессандроса. Судьба же Бриони для Южного Предела по-прежнему оставалась загадкой — кое-кто полагал, будто она похищена, и, может быть, даже автарком Ксиса. До недавнего времени самые расхожие слухи в Тессисе были о том, что принцессу убили, а её тело спрятали, но появление Бриони во дворце Бродхолла поумерило пыл сторонников этой версии.

Четыре юные девицы, присланные королевской любовницей Ананкой прислуживать ей (а больше того — шпионить, как была уверена Бриони), казались довольно милыми, но принцессе было трудно и просто разговаривать с ними — не то, что доверять, — даже с самой младшей, малюткой Талией, которой не исполнилось ещё и двенадцати. Она так томилась одиночеством в первые недели после смерти Шасо и своего побега из Лендерз-порта, что только и мечтала, что о разных домашних радостях: чтобы её причесали, чтобы было, с кем поболтать о том и о сём, — но то ли эти девушки были намного глупее её любимых камеристок, Розы и Мойны, то ли Бриони утратила вкус к подобным беседам. Возбуждённое обсуждение честолюбивого придворного или какого-нибудь романа, острые замечания о тех, кто метил слишком высоко, и бесконечные теории вокруг принца Энеаса, его амурных дел и приключений не слишком-то её интересовали. Конечно, при встрече принц произвёл на Бриони впечатление, но всё, чего она хотела — это помощи её подданным и трону семьи; и вот, она никак не могла придумать достойного повода даже подойти к нему, не то что попросить о помощи. Что же до визита к самому королю — ну, Ананка уже ясно дала ей понять, что считает короля Энандера своей собственной, личной территорией.

Покинутая в своих комнатах, словно матрос на необитаемом острове, Бриони вдруг поняла, что страстно желает услышать что-то более осмысленное, чем болтовня сианских придворных, и жаждет лучшей компании, нежели та, какую могут предложить ей сианские леди.

Как-то утром Агнес, одна из фрейлин, прибежала к Бриони: её юное миловидное личико просто светилось от возбуждения:

— Ваше высочество, вы ни за что не догадаетесь, кто здесь!

— Здесь — это где? — уточнила Бриони, садясь прямее. Может, это принц, пришедший навестить её по собственному почину? Если так, то как бы это вывести разговор на Южный предел и его нужды?

— Здесь, во дворце, — пояснила девушка. — Он прискакал только прошедшей ночью — весь разодетый в меха, как глава вуттских купцов!

— Даже не представляю, — значит, это точно не принц, поскольку тот уже находится в резиденции. Должно быть, это какой-то из тех аристократов, известных всему Сиану и бывших постоянными объектами дворцовых сплетен. “Да если бы и сам Перин спустился на землю, помахивая священным молотом, — подумала вдруг Бриони, — всё, что стали бы обсуждать эти люди — его башмаки. Ну и, возможно, соответствуют ли сезону цвета его одежд. Милостивая Зория, и это мы с братом считали, что аристократы Южного предела — пустышки?..”

Агнес чуть ли не подпрыгивала от волнения:

— О, ну вы должны догадаться, ваше высочество! Он же ваш соотечественник!

— Что? — на мгновение её сердце ёкнуло: “Баррик!”, затем мысли перескочили к Шасо и даже к Феррасу Вансену — все трое пропали по-разному, но пропали — совершенно точно. Внезапно Бриони охватила такая глубокая грусть, что на мгновение она испугалась, что сейчас расплачется, и минутку посидела, восстанавливая дыхание. — Не томи, говори скорее. Кто это?

— Его зовут Дженкин Кроуэл! — девушка сцепила ладони перед затянутой в корсаж грудью, едва сдерживая эмоции. — Вы знаете его?

В первый миг это имя ничего не сказало Бриони — так давно в последний раз думала она о ком-либо из этих людей и мире, который с ними делила… но затем вспомнила, и грусть сменилась раздражением.

— О, да, знаю. Брат Дарстина Кроуэла, барона Грейлока — хотя, я уверена, нынче он больше, чем барон, раз уж он столько времени числился среди первых лизоблюдов Хендона Толли, — одна мысль о Кроуэлах пробудила в ней желание хорошенько что-нибудь пнуть. — Зачем он приехал?

— Он — новый посланник в Бродхолле от имени вашего брата Алессандроса.

Бриони фыркнула:

— Алессандросу меньше полугода. Полагаю, ты имеешь в виду: “посланник от запятнавшего себя кровью узурпатора Хендона Толли”?

Глаза молодой леди расширились.

— Конечно, ваше высочество, как скажете.

Бриони изо всех сил постаралась держать чувства в узде. Эта девушка не виновата в предательстве Толли, даже если она — одна из шпионок Ананки.

— Спасибо, что рассказала мне, Агнес.

— Но как вы поступите, ваше высочество? Он испросил позволения увидеться с вами.

— Что, правда? Клянусь всеми богами, у этих людей наглость — второе счастье… — принцесса оборвала себя. Использовать речь, уместную среди бродячих актёров, означало только добавить масла в огонь тех слухов, что ходят о ней в Сиане. Если до того ей скрутило живот от досады, то теперь всё внутри засвербело от ужаса — но в то же время девушку окатило мощной волной жгучей ярости. — Ну что ж, прекрасно. Конечно, я с ним увижусь. Если он человек Толли, нам найдётся, о чём поговорить, мне и ему. Но сначала мне требуется сделать кое-какие приготовления.

В конечном счёте, она выучила всё, что следовало знать о надёжности хозяина этого Кроуэла. Если она будет говорить с ним, то пусть солдаты короля Энандера стоят внутри и снаружи комнаты.

Тот, кто не знал их обоих, подумал бы, что это Дженкин Кроуэл оказывает любезность, а Бриони — с благодарностью её принимает. Он привёл с собой двух собственных стражей и тщедушного кислолицего клерика, одетого в чёрное, как будто здесь должны были состояться переговоры.

Сам Кроуэл был крупен, но не толст, с румяным лицом, выступающим носом и ямочкой на подбородке. Одет он был в то, что сам, очевидно, полагал писком сианской моды: когда мужчина старательно раскланялся, его узкие панталоны и обильно отделанные рюшами, чрезмерно объёмные рукава зашуршали и заскрипели.

— Ваше высочество, какой приятный и неожиданнейший сюрприз! Я едва смог поверить, когда мне сказали. Ваши люди будут счастливы узнать, что вы живы и в добром здравии. Как вы попали сюда? Я немедля пошлю домой весть о вашем спасении, что наполнит радостью сердца горюющих подданных!

Бриони взглянула на своих фрейлин. Те прилежно уткнулись в шитьё. В сравнении с этим идиотом капризно инфантильные и утончённо жестокие обитатели сианского королевского двора вдруг показались ей меньшим из зол. И тем не менее: если Кроуэл затеял с ней игру, что ж, у неё, Бриони, тоже есть любимые забавы.

— Ах, да, — согласилась она, — я так скучаю по дому, лорд Кроуэл. Расскажите же, как поживает мой юный брат Алессандрос? И моя мачеха, Анисса? И, конечно же, мой дорогой кузен Хендон, который так хорошо о них всех заботится?

Мужчина помедлил.

— Разве наместник… Хендон Толли действительно ваш кузен? Я… о, я не думал, что между вами такие тесные семейные связи.

Бриони легко отмахнулась.

— О, но Толли всегда были мне ближе, чем семья. Вот почему я зову Хендона “кузеном”. Знаете, в ночь, когда я покинула Южный Предел, у нас состоялся очень откровенный разговор. Хендон поведал мне обо всех своих планах относительно меня, моей семьи и трона. Я была тронута тем, что он так много думал о нас и потратил на нас столько сил — о, да, тронута. В самом деле, меня так страшно — просто не могу выразить, как сильно — огорчает тот факт, что я всё ещё не отплатила ему сторицей. Но я тщательно прослежу за тем, чтобы и лорд Толли, и его сподвижники получили по заслугам, можете быть уверены! Да, я много размышляла над этим, и, полагаю, придумала несколько воздаяний столь необычных, что даже Хендон не сможет угадать, что это будет.

Кроуэл таращился на неё, открыв рот.

— А, — вымолвил он наконец, — а, да, конечно, ваше высочество.

— Так что когда будете писать дражайшему Хендону, не забудьте упомянуть об этом. Как вы вскоре обнаружите, у меня много друзей здесь, в Сиане, много влиятельных друзей, и все они согласны, что столь благородное, верное управление должно быть вознаграждено как полагается.

Среди сотен мужчин и женщин, живущих при дворе короля Энандера, лишь очень немногие отвлекались от своих дел, чтобы поговорить с Бриони, или искали чего-то большего, нежели поверхностное знакомство. Одной из таких была Ивгения и'Дорсос, юная дочь виконта Териона — небольшого, но значимого владения в центральной части Сиана, к югу от столицы. То, что девушка сама искала внимания принцессы, для Бриони означало, что ей нельзя доверять — слишком велика была вероятность, что она действовала по приказу любовницы короля, — но принцесса обнаружила, что общество Ивгении ей всё же приятно.

Познакомились они на одном из тех неуютных пиров в главном зале, где были расставлены дюжины столов, между которых сновали сотни слуг, а от гула голосов дрожали стены. Ивгению усадили напротив Бриони, сидевшей, в свою очередь, рядом с пожилым дворянином, который пил слишком много вина и всё пытался заглянуть девушке в корсаж. В разгар ужина он хлопнулся со стула на пол, и слугам пришлось поднимать его. Когда барон поплёлся спать, темноволосая девушка перегнулась к Бриони через стол и с совершенно серьёзной миной заявила: “Нам, провинциалам, следует ещё столько перенять у сих просвещённых тессианцев”. Бриони так хохотала, что едва не подавилась кусочком хлеба — и так в тот вечер началась их дружба.

Ивгения была послана ко двору, чтобы получить образование, и чему она действительно научилась — так это обращать внимание на всё, что происходит вокруг: она становилась первоисточником слухов и забавных наблюдений, лишённая чувства такта почти так же, как Баррик. Ивгения сама была одиночкой — не из-за происхождения (с которым-то уж всё было в порядке), но из-за её ума — добродетели, не слишком ценимой сианцами в девушках — во всяком случае, в тех из них, которые были достаточно молоды и прелестны, чтобы в нём не нуждаться. Разум, как говорилось в народе, есть оружие честолюбивых мужчин и уродливых женщин.

Сиан в некотором смысле был местом более свободных нравов — женщины больше обнажали тело, а мужчины — ноги, чем это было принято при дворе в Южном Пределе, но в других вопросах придерживался взглядов более консервативных, что, возможно, объяснялось сильной местной позицией религии Тригоната. Сам знаменитый храм тригонарха возвышался на каменистом холме в сердце Тессиса, и башни его возносились даже выше шпилей дворца Бродхолл, и влияние церкви ощущалось повсюду. Все без исключения носили трискелион, и чуть ли не каждый день был отмечен каким-то религиозным праздником. И как по левую руку от короля Энандера всегда находилась леди Ананка, так по правую его всегда сопровождал самый влиятельный священник тригонарха, иерарх Фимон, о котором шла молва, что быстрее его слов до ушей тригонарха долетают лишь слова самих троих братьев-богов.

— Если ты, ваше высочество, хочешь чего-то здесь добиться, — сказала однажды Ивгения, когда они сидели с Бриони в её покоях, — тебе непременно нужно склонить на свою сторону иерарха. Говорят, что тригонарх обычно делает всё, о чём тот попросит. Может быть, он поможет тебе вернуть королевство!

Ивгения, как и все в Бродхолле, хоть немного, да знала о положении дел Бриони: не каждый день встретишь принцессу, бежавшую из собственной страны, — даже в таком большом и значимом городе, как Тессис.

Бриони пробрал холодок — ею что, пытаются управлять? Не побежит ли сразу Ивгения докладывать её ответ Ананке?

— Я уверена, что у иерарха Фимона полно своих забот, — осторожно ответила она. — Я же подожду решения короля Энандера о том, что он собирается сделать для Южного предела. Я уверена, он поступит мудро.

Ивгения пожала плечами.

— Возможно и так, ваше высочество, тем более раз уж ты не из тех, кто может заинтересовать иерарха. Говорят, что Фимона привлекают лишь три типа людей: юные мальчики с мелодичными голосами, престарелые дамы с объёмными тугими кошельками — и тригонархи.

— Но Ивви, тригонарх может быть только один, — смеясь, возразила Бриони.

— О, да, что сильно сокращает третью категорию, — согласилась Ивгения, — и ты не мальчик, хотя, как я слышала, и пыталась выдать себя за такового. Так что лучше бы тебе наскрести побольше монет, бабуля.

— Ах, ты! — Бриони запустила в компаньонку подушкой. Если девушка и была предательницей, то чертовски ловкой — но иметь пусть даже фальшивого, но такого интересного друга, как Ивгения, было лучше, чем жить в изоляции. И всё же, с каждой новой ночью, что Бриони Эддон проводила в роскошной спальне в Тессисе вдали от украденной родины, заснуть ей оказывалось всё труднее.

— Сегодня я опять слышала, что несколько человек упомянули в разговоре калликанов, — вспомнила она. — Кто такие калликаны?

Несколько фрейлин тихо испуганно заохали, но не Ивгения.

— Хочешь их увидеть? Уверена, ты найдёшь их весьма занятными.

Они покидали Цветочный луг, самый большой рынок Тессиса, и Бриони была переполнена впечатлениями. Раскинувшийся широко базар поразил её: казалось, что здесь сегодня толкалось между прилавками и ковриками торговцев больше народа, чем можно было насчитать жителей во всех Королевствах Пределов, а сказочное разнообразие товаров, выставленных на продажу, заставляло Бриони почувствовать себя не только бедной, но и невежественной: она никогда прежде и не слыхивала о половине из них, как и о половине мест, откуда их привезли.

— Занятными?.. — медленно повторила принцесса, оборачиваясь, чтобы поглазеть на воловью упряжку, доверху наполненную выкрашенными золотом маленькими святилищами. До Большого Зосимия — популярного празднества, знаменующего конец зимы, — оставалось всего несколько недель. У неё дома это был всего лишь повод увить виноградными лозами и осыпать сухоцветами статуи богов, но в Сиане, очевидно, к празднику готовились куда тщательнее. — Боюсь, если я сегодня увижу ещё хоть что-нибудь занятное, у меня голова раздуется и лопнет, как мыльный пузырь… но, пожалуй, можно. Наша охрана не будет против?

Ивгения глянула на четверых солдат в голубых табардах и возвела очи горе.

— Они здесь, чтобы шпионить за тобой, а не чтобы указывать нам, куда идти, — заявила она. — Они пойдут, куда мы скажем.

Бриони придвинулась к подруге.

— Думаешь, это правда? — спросила она, понизив голос.

— Что? Что они последуют за нами, или что они здесь, чтобы шпионить? — Ивгения состроила рожицу. — Может, и не все из них соглядатаи, ваше высочество, но могу тебя заверить, что хотя бы один из них по возвращении докладывает королевской фаворитке, где ты сегодня побывала. Надо же дать им, о чём рассказать.

Подобрав юбки, чтобы не подметать ими уличную грязь, темноволосая девушка повела Бриони, фрейлин и солдат прочь с рынка, но вместо того, чтобы вернуться во дворец, они пересекли широкую, суетливую Фонарную аллею возле Фонтанной площади Девоны и свернули в то, что показалось Бриони обычным узким проулком, хотя, судя по линии крыш, он проходил выше, чем улочки по бокам от него. Только когда они протолкались через бурлящую толпу, принцесса поняла, что высокая улица на самом деле была ничем иным, как мостом через реку, с выстроенными вдоль по сторонам домами и лавочками.

— Вон там, — указала Ивгения, — на дальней стороне Эстер. Они называют его Подмостье.

— Кто называет?

— Увидишь. Идёмте! — подруга потянула Бриони, невозмутимых солдат и взволнованных девушек в людской поток на мосту.

Еще стоял холодный и ветреный димен — с начала года прошло меньше двух месяцев, — так откуда здесь взялось столько народа? Бриони гадала, на что же похоже это место в гекзамене, когда солнце жарко греет, а прилавки завалены свежими фруктами, овощами и цветами. И всё же удивление от этого поразительного места пробудило в ней тоску по дому: неказистой Рыночной площади (хотя раньше она едва ли считала ее неказистой) и даже Ярмарочному ряду, который в сравнении с главными улицами Тессиса казался простым проулком — да хотя бы рядом с одной Фонарной аллеей, широкой как ристалище, с устроенными посредине пешеходными дорожками из каменных блоков, чтобы люди могли найти место, куда можно встать, не опасаясь тяжёлых экипажей, запруживавших оживлённую улицу. Кое-где на этих приподнятых над мостовой дорожках люди умудрились даже втиснуть крошечные домишки! Бриони едва верила глазам: улица, до того широкая, что посредине можно построить дом!

Но, конечно, это место не было ей родным. И что важнее — никто здесь в ней не нуждался, да и видеть не особенно хотел.

На дальнем конце моста Ивгения остановила солдат. Девушка пообещала им, что она и Бриони будут на виду, и оставила фрейлин развлекать охрану — задача, которую девушки охотно предпочли встрече с калликанами, которых они заранее считали противными — кем бы там они ни оказались. Ивгения повела Бриони вниз, в гущу домов и магазинчиков столь миниатюрных, что сперва принцесса решила, будто их построили для королевского ребёнка — целую кукольную улицу вместо простого домика. Дверные притолоки едва доходили ей до плеч.

Пока Бриони разглядывала миниатюрную улицу, жалея, что у неё нет скамеечки, чтобы заглянуть в окна верхних этажей, всего несколькими домами дальше из дверей вышла выплеснуть помои женщина, ростом едва ли в половину принцессиного, а за юбку её цеплялись двое крошечных детишек. Дети увидели Ивгению и Бриони сразу же и уставились на них с нескрываемым любопытством, — но женщина обнаружила, что за ней наблюдают, только закончив вытряхивать содержимое миски. Замерев, как застигнутая врасплох мышь, она в изумлении глядела широко раскрытыми глазами на благородных дам, а затем схватила детей, юркнула обратно в дом и заперла за собой дверь.