Помоги проекту - поделись книгой:
“Нет, — отвечал Хаббили. — Я пришёл выкрасть голову отца, чтобы вернуть его к жизни”.
Суйя была напугана, но не смогла переубедить сына.
“Ксергал Тёмный хранит голову твоего отца в самом глубоком подвале своего дома, — наконец поведала она, — в хрустальном ларце, который нельзя разбить ничем, кроме молота Аргала Громовержца, его брата. Но тебе не удастся выкрасть молот без сети Эфийяла, Повелителя вод, который приходится братом им обоим. Все три брата нынче на охоте, и сокровища их не охраняются, так что ты должен похитить их сейчас, иначе, как скоро они вернутся домой, тебе ни за что не удастся этого сделать”.
Хаббили-Горбун поспешил из дворца Ксергала и сделал, как научила его мать: прыгнув в большую реку, он нырнул на самое дно, к дому Эфийяла. С помощью своего искусства сумел он справиться с крокодилами, охранявшими трон речного бога, и выкрал сеть. Затем взобрался он на Ксандос, великую гору, к обители Аргала на самой её вершине. На сотню стерегущих её могучих воинов набросил он сеть Эфийяла, так что они уснули по его приказу, и тогда взял Хаббили огромный молот, висевший у двери, сдернул волшебную сеть и спустился с горы прямо в земные глубины, во дворец своего дяди Ксергала, господина глубин, туда, где стоял его трон и хранились сокровища.
“Будь осторожен, сын мой, — заклинала его мать. — Если Ксергал найдет тебя здесь, он убьёт тебя. Он бог царства мёртвых. Он ввергнет тебя в мир теней и ты останешься там навеки”.
Но Хаббили спустился по лестницам вниз, в самые глубокие подземелья замка Властелина смерти и нашёл голову отца в ларце из золота и хрусталя, плавающем в бассейне, наполненном ртутью. Когда же он достал голову, глаза её открылись. Но хотя имелись у неё глаза и рот, не было у неё сердца — и голова Нушаша не узнала сына и стала громко взывать: “На помощь! Ксергал, великий господин! Кто-то хочет украсть меня!”
Ксергал в это время как раз возвращался с охоты и услышал вопли головы Нушаша. Он поспешил вниз по подземному ходу, ведущему к глубочайшей сокровищнице, и шаги его отдавались громовым эхом. Хаббили испугался, несмотря на то, что уголь жарко горел в его груди: он знал, что ему со своими калечными ногами не перегнать Властелина смерти — поэтому он опустил голову отца на пол, взял в руки молот Аргала и сеть Эфийяла, и стал ждать. Когда Ксергал ворвался в хранилище — борода и одежды черны, как безлунная, беззвёздная ночь, глаза пылают красным, как рубины, — Хаббили набросил на него сеть. На мгновение Ксергал остановился в изумлении, скованный морской магией собственного брата. И тут же Горбун метнул в него молот и сшиб Властелина земли с ног. Не мешкая, Хаббили подхватил молот и голову отца в хрустальном ларце и бросился бежать вверх по лестнице, и Ксергал нёсся за ним по пятам, приближаясь с каждым мигом.
Суйя, мать Хаббили, вцепилась в плащ Ксергала, когда он пробегал мимо.
“Супруг мой, — вскричала она, — ты должен съесть свой ужин, не то он остынет!”
Властелин земли попытался оттолкнуть её, но Суйя не отпускала.
“Женщина, уйди с дороги! Кто-то украл то, что принадлежит мне!”
Но жена держалась за него крепко.
“Пойдем же, я приготовила постель! Возляг со мной прежде, чем она станет холодной!”
Ксергал всё пытался оторвать женщину от себя:
“Пусти! Кто-то украл то, что принадлежит мне!”
Но Суйя не сдавалась:
“Пойдем же, останься со мной! Мне нездоровится, думаю, я скоро умру!”
Ксергал же вскричал: “Ты умрёшь сию минуту!” — и сшиб её мощным ударом.
Но к тому времени Хаббили-Горбун уже выбрался из подземного дворца и бежал на юг, в леса вокруг Ксандоса. Там он молотом Аргала разбил ларец и вынул голову отца — и все части тела Нушаша Белого Пламени соединились, и Повелитель Солнца ожил вновь.
“Отец, — воскликнул Горбун, — ты вернулся к жизни!”
“Ты хороший и верный сын, — похвалил его Нушаш. — Ты спас меня. Но где же твоя мать? Я желал бы увидеть её”.
Когда Хаббили рассказал ему, что Суйя Рассветный Цветок пожертвовала жизнью для того, чтобы они могли ускользнуть от Властелина земли Ксергала, великий Нушаш исполнился печали. Тогда возвратился он в свой дом — высоко, выше всего в небесах — и вновь принялся каждый день пересекать небо на солнечной колеснице. Хаббили же остался на земле и рассказал сынам людей правду об Аргале Громовержце и клане богов-предателей, открыв, что все они — враги Нушаша Белого Пламени. Так что люди изгнали сторонников Аргала, и во всех землях вокруг Ксандоса почитали после того лишь Нушаша, истинного Повелителя Небес.
Голубь сжал её руку. Киннитан поглядела на него — в глазах мальчика застыл вопрос.
— Да, — кивнула она, — это и есть правда. И вот почему я рассказала тебе эту историю: Хаббили-Горбун был мёртв, из его груди вырезали сердце, и всё же он вернулся, чтобы победить своих врагов — а это были боги и демоны! Да, он был напуган, но не поддался страху. Вот почему для него всё закончилось хорошо.
Голубь сжал её руку снова.
— Пожалуйста. Так что не бойся, малыш. Мы найдём способ. Боги помогут нам. Небо сохранит нас.
Она продолжала обнимать мальчика ещё долго, пока не заметила, что звук его дыхания изменился. Голубь в конце концов уснул.
“Вопреки всему хромой мальчик Хаббили выжил, — подумала девушка про себя. — Вопреки всему. Но чтобы он мог спастись, его мать умерла”.
— Правоверный ли вы человек, король Олин? — золотые глаза автарка, казалось, сверкали ярче обычного.
— Правоверный?
— Да. Веруете ли вы в Небеса?
— Я верю в своих богов.
— А… Значит, вы из неверных — по крайней мере, в старинном понимании.
— Что это значит, ксандианец? Я сказал тебе, что я верю…
- “В своих богов” — так вы сказали. Я это слышал, — Сулепис развернул руки ладонями вверх, изображая две чаши весов. — Что означает: вы признаёте, что другие люди имеют другую веру… других богов. Но те, кто истинно верует в своё учение, полагают, что другие боги существовать не могут, — что чужая религия есть суеверие либо идолопоклонничество, — автарк улыбнулся. Для внешне привлекательного человека у него была ужасная, пугающая улыбка; даже спустя более года служения ему Пиннимон Вэш так ещё и не смог к ней привыкнуть. — Я заключаю, что вы — человек не этого типа.
Олин пожал плечами, но слова подбирал осторожно:
— Я пытаюсь понять мир, в котором живу.
— Что говорит о том, что вы находите трудным верить в столь явную нелепость, как убеждение, что каждое слово в Книге Тригона является правдой. Ах, нет, не стоит начинать гневаться, Олин! То же самое с лёгкостью говорят о книге моего народа — “Откровениях Нушаша”. Сказки для детей на сон грядущий.
Даже Вэш, несмотря на все годы выучки, не смог сдержать вздоха изумления.
Автарк повернулся к нему, усмехаясь:
— Я обидел вас, министр Вэш?
— Нет-нет, Сиятельнейший. Ничто, исходящее от вас, никогда не могло бы обидеть меня.
— Хм-м, звучит как вызов, — Сулепис рассмеялся: тонко, беззаботно и весело, как счастливый ребёнок. — Но в данный момент я вовлечён в глубокий философский диспут с королём Олином, так что, возможно, тебе было бы спокойнее, займись ты чем-нибудь другим, — он резко перестал улыбаться. — Иными словами — ступай, Вэш.
Вэш поклонился и незамедлительно исчез из поля зрения Сиятельнейшего. Проходя мимо скотарка Прусуса, развалившегося в своём кресле, Вэш подумал, что замечает нечто помимо обычного страха и замешательства в этих слезящихся глазах. Неужто легкомысленное богохульство автарка так задело калеку, оскорбило это слабоумное создание? — с холодным изумлением отметил про себя Вэш. Возможно, Сулепис отослал от себя не того.
Только скрывшись в главной каюте, Пиннимон Вэш стал карабкаться на верхнюю палубу — настолько быстро, насколько позволяли старые ноги, а затем развернулся так, чтобы как можно лучше слышать голос автарка. Не тем достигает первый министр преклонных лет на своем высоком посту, что пропускает мимо ушей важные разговоры, и поскольку здесь, на корабле, он был отрезан от обычных своих источников информации, приходилось ему шпионить самому, как бы унизительно и опасно это ни было.
Когда Вэш приблизился достаточно, чтобы слышать голоса, Сулепис ещё продолжал говорить:
— Нет нужды в скромности, король Олин. Мудрые мужи знают, что древние вложили в великие религиозные книги секреты слишком могущественные, чтобы те могли открыться простым людям. Знание такого рода принадлежит избранным — подобным вам и мне, кто углубился в тайные искусства и узнал правду, укрытую за вычурностью исторических мистерий.
Вэш немного подался вперёд, и ему стал виден затылок Олина, стоящего на палубе под ним. Автарк оставался вне поля его зрения, хотя напряжённая поза Олина говорила о том, что тот стоит близко: как хорошо было знакомо первому министру это чувство нервного страха, которое вызывал любой, даже самый, казалось бы, дружелюбный, разговор с Сулеписом.
— Ты заблуждаешься на мой счёт… — начал Олин, но автарк только пуще развеселился.
— Нет, не спорьте, мой добрый друг — человек, которому так мало осталось дышать этим миром, не должен тратить ни вдоха зря. Я знаю о вас гораздо больше, чем вы знаете обо мне, Олин Эддон. Я наблюдал за вами и вашей семьёй, видите ли.
Северянин будто врос в палубу рядом с леером. Если бы не зелёные беспокойные воды Остейанского моря, продолжавшие вздыматься и плескать, порождая белую пену, позади плеча Олина, Пиниммон Вэш решил бы, что весь мир внезапно замер, как сердце, пропустившее удар.
— Ты наблюдал за нами?..
Сулепис продолжал вещать, словно и не заметил слов Олина:
— Я знаю, что вы, ваши королевские врачи и другие философы-исследователи вашего двора изучали старые доктрины, утраченные искусства… и дни богов.
— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — холодно отозвался Олин.
— Возможно, поначалу вы занимались этим по собственным причинам — чтобы узнать больше о загадке вокруг порченой крови вашей семьи, — но за годы изучения вы не могли не узнать о том, как на самом деле устроен мир, намного больше тех простаков, которые окружают вас и называют монархом, помазанным на царство богами, в действительности ничего не зная об этих самых богах.
На мгновение Сулепис попал в поле зрения Вэша, и министр отшатнулся, но автарк только придвинулся поближе к Олину, повернувшись к убежищу Вэша спиной. Охранников видно не было, но министр знал, что им не нравится то, как близко стоит автарк к пленному иноземцу.
Это было до странности обыденное зрелище: двое мужчин склонились друг к другу у леера — если бы не церемониальное одеяние автарка: высокий остроконечный головной убор, называемый Беленная корона, поскольку она напоминала ядовитое семя этого растения, огромный золотой амулет-Солнце на груди и, конечно, золотые напальчники, — Сулепис мог бы сойти за обычного ксандианского жреца, обсуждающего храмовую десятину и содержание со своим северным коллегой. Но Вэш знал, что один лишь прямой взгляд в эти золотые глаза мог сказать нечто совершенно иное о том, что представлял собою автарк.
Северный король казался человеком удивительной храбрости: всякий иной, почувствовав так близко жар, исходящий от автарка, горячку мыслей Сиятельнейшего, постарался бы уклониться. Придворные в Садовом дворце шептались, что стоять рядом с Сулеписом — всё равно, что брести с непокрытой головой под палящим солнцем пустыни, и что если находиться близ него достаточно долго, то сначала твои мысли, а потом и самые кожа и кости будут сожжены им дотла.
Вэш слегка вздрогнул. Однажды он назвал такое высказывание чушью. Теперь же чувствовал, что мог бы поверить чуть ли не во что угодно из того, что болтают о его господине, вселяющем ужас живом божестве.
— Возможно, всё это трудно уяснить с первого раза, — автарк простёр длинные пальцы к западному горизонту, будто хотел сдёрнуть висевшее в небе солнце, как спелый инжир с ветки. — Возможно, я задумывался над этими вопросами больше, чем вы, Олин, но я знаю, что вы можете ухватить суть — что вы в состоянии понять истину. И когда вы поймёте… ну, возможно, вы станете относиться по-другому ко мне и моему плану.
— Сомневаюсь.
Автарк безмятежно, довольно хмыкнул.
— Вы знаете историю Меларха, короля-героя древнего Джурра? Уверен, вы её слышали. Его жена была проклята злыми богинями Судьбы, и потому не могла подарить ему сына. Однажды он спас сокола от огромной змеи, и в благодарность сокол отнёс его на Небеса, где Меларх похитил Семя Рождения у самих богов.
Олин поднял голову и выражение лица его было столь странно, что Вэш не смог понять, о чём король думает.
— Я слышал нечто подобное, но только о великом герое Гилиометесе.
— А, вот вы приводите наглядный пример моей точки зрения. Ныне большинство из тех, кто слышит эту историю, верят, что это правдивый рассказ. “Вот что Меларх — или Гилиометес, если они слышали историю в таком переложении — вот что сделал этот великий герой”, - на миг рука короля-бога поднялась опять, и напальчники засверкали огнём в лучах заходящего солнца. — Но так, конечно, мыслят простаки из простаков. Более умные люди — клерики и другие мудрецы, вожди простого народа, рассудят так: “Конечно, Меларх, может, и не летал на соколе к Небесам и не похищал Семени Рождения, но притча учит нас тому, что секреты богов могут быть раскрыты храбрецами, что смертные могут изменять свои судьбы”. А умы безумнейшие, самые одинокие философы, живущие вдалеке от чужих неодобрений, могут даже подумать: “Поскольку не существует сокола, способного поднять в небо взрослого мужчину, возможно, сказание о Мелархе, поднявшемся к небесам, есть ложь. И если это сказание ложно, то, наверное, и все остальные. А раз сказания есть неправда, то и все истории, о которых они повествуют, также неправда. Возможно, что и самих богов не существует в природе!” Но от такой ереси даже мудрейшие отрекаются в ужасе, ибо они знают, что подобные мысли могут низвергнуть сами небеса и оставить смертных одних в пустоте.
Тон автарка изменился, становясь мягче, проникновеннее, и Вэш, проклиная свои старые уши, вынужденно приник к настилу так близко, что спина его, итак уже затёкшая, начала немилосердно ныть. Кроме того, он боялся, что доски скрипнут под его немалым весом, выдав присутствие шпиона.
— Но вот что скажу я им всем: и глупым, и пытливым, и храбрым, — продолжал автарк, — все они правы! И в то же время все они ошибаются. Только я понимаю, где правда. Только я из всех живущих могу заставить богов склониться пред моей волей.
У Вэша перехватило дух. Такого разгула безумия ему прежде видывать не приходилось — а ведь он был свидетелем множества дичайших и самых жестоких выходок автарка.
— Я не… я не понимаю вас, — голос Олина теперь звучал слабо и болезненно.
— О, думаю, понимаете. Ну, или, по крайней мере, уловили ход моих мыслей — потому что и сами задумывались о подобном. Признайте, Олин, вы удивились, услышав подобные рассуждения — замыслы более грандиозные, но всё же не столь далёкие от ваших собственных догадок — исходящими от кого-то, кого вы представляете совершенно от себя отличным. И вы правы — я отличаюсь от вас. Потому что пока вы открывали для себя эти секреты и думали эти думы, погрузившись во тьму отчаяния и пытаясь дознаться, за что же вы и ваш род несёте столь тяжкое проклятие, я выступил вперёд и сказал так: “Вот тайны, которых искал я, и буду я не наковальней, но молотом. Я буду тем, кто придаёт форму”, - автарк снова ликующе рассмеялся. — Видишь ли, я знаю, что скрыто под твоим замком, Олин из Южного Предела. Я знаю, что за проклятие терзало членов твоей семьи поколениями, и мне известно, что стало тому причиной. Но в отличие от тебя, Олин, я силой своей воли придам этой мощи форму. В отличие от тебя я не позволю Небесам управлять мною с помощью старых сказок и ребяческих угроз! Могущество богов будет принадлежать мне — и тогда я сам покараю Небеса за то, что они пытались отвергнуть меня!
После того, как автарк вернулся в свою каюту, король Олин остался стоять у леера, молча глядя на воду. Пиннимон Вэш, чьи колени теперь тоже дрожали, не осмелился сдвинуться с места из опасений, что северный король заметит его. В конце концов Олин отвернулся и позволил охране увести себя обратно в его маленькую каюту. На мгновение министр ясно увидел его лицо: кожа настолько дряблая и такая призрачно-бледная, словно чужеземный король уже был мёртв. В самом деле, Олин выглядел так, будто увидел не только собственную смерть, но и гибель всего, что было им любимо.
И Пиннимон Вэш, который никогда не испытывал ни к кому ни капли жалости, подумал о бескровном лице Олина — и поймал себя на мысли, что в душе желает, чтобы боги смилостивились и этой ночью послали северному монарху лёгкую смерть во сне.
Глава 5 Капелька покоя
— Нет! — барменша швырнула монету на мокрый засаленный прилавок и удалилась.
Мэтт Тинрайт хотел, чтобы женщина взяла её, но не мог не признать некоторой двойственности своих чувств. Это были его последние деньги, единственный серебряный осётр, и то взятый взаймы (вместе с тремя другими, которые он уже истратил за прошедшие две недели) у старого Пазла — ценою героического умасливания: подвига лести, искусного превозношения и откровенного нытья, коий будут воспевать в веках все профессиональные попрошайки. Не то чтобы Тинрайт уж очень преувеличивал, описывая Пазлу причины, должные заставить того вынуть монеты из вонючего мешочка, который шут хранил в башмаке: поэт действительно нуждался в деньгах, и это был действительно вопрос жизни и смерти.
— Пожалуйста, Бриджид, — взмолился он негромко, когда барменша вновь прошествовала мимо. В это время дня в “Колыбели поэта” людей было немного, а те, кто всё же сидел здесь, без сомнений, ни за что бы не отличили голосов извне от голосов внутри головы, но вопрос был не из тех, что следовало обсуждать во всеуслышание. — Пожалуйста. Мне больше некому помочь.
— А мне плевать, — женщина остановилась перед поэтом, уперев руки в боки и наклонившись вперёд, так что лицо её оказалось всего на расстоянии ладони от его лица. При других обстоятельствах Мэтт непременно бы отвлёкся на грудь, изрядно обнажившуюся в этой позе, но даже самые сильные его инстинкты увяли под гнётом страха перед грандиозной ответственностью. — Мои братья помогли тебе вытащить её из комнат, а я помогла тебе доставить её на новое место — я даже несла эту чванливую корову, когда ты сбежал, обмочив панталоны.
— Абсолютная ложь, — запротестовал он и понизил голос, — мне пришлось уйти и отвлечь тех людей. Это же были священники-клерики из замковой счётной палаты. Они — люди здравомыслящие и сразу бы учуяли неладное.
Тинрайт вспомнил тот жуткий миг, когда услышал их, идущих по проулку, в то время как он и подавальщица перетаскивали оглушённую, босую Элан м'Кори в арендованную и приготовленную им для неё комнату близ Лагуны скиммеров. Это было даже страшнее, чем в тот раз, когда он решил, что Авин Броун намерен его казнить: тогда поэт не понимал, в чём его вина, но сейчас Тинрайт помогал молодой аристократке отравиться — хоть и не позволил ей в самом деле достичь своей цели. А теперь ему приходилось прятать выздоравливающую Элан от Хендона Толли и остальных. За чем его почти поймали с поличным — и по правде говоря, хотя он бы ни за что не признался в этом Бриджид, его одежда почти дошла до описанного состояния.
— Знаешь, Мэтти, это забавно, но мне всё ещё нет до тебя никакого дела, — Бриджид отбросила назад вьющиеся волосы. — Мне больше не интересны твои беды. Я нашла себе нового мужчину — и у него есть деньги. Не те скудные гроши, что у тебя и у того жалкого старого сморчка, у которого ты их клянчишь, а хорошее содержание. У него есть дом в Оскасле, и лавка, и справная одежда, и трость с рукоятью из настоящего китового зуба…
— И жена дома? — добавил Тинрайт не слишком приветливо.
— И что с того? Ворчливая старая корова — он сам мне сказал. Он поселит меня в моём собственном доме, и мне больше не придётся жить в этом проклятом месте и позволять Конари лапать меня за сиськи только чтоб заработать на еду.
— Но Бриджид, я влип по уши!
— И кто тебя в это втравил, Мэтт Тинрайт? Ты сам. И кто теперь должен тебя вытаскивать? Тот же самый человек. Усвой этот урок — и ты на полпути к тому, чтобы стать мужчиной, а не мальчишкой и дураком.
Она повернулась и быстро пошла прочь, но через несколько шагов остановилась и обернулась. Её лицо несколько смягчилось.
— Я не желаю тебе зла, Мэтти. У нас с тобой были свои радости, и парень ты, в общем-то, неплохой. Но нельзя построить дом на воде. Тебе нужно место для опоры.
Потом она ушла. После стольких лет, что Мэтт гонялся за поэтической музой, он впервые не нашёл слов.
— О, это вы, — тёмные глаза девушки, казалось, занимали пол-лица. Элан м'Кори была ужасающе худа — она так толком и не поела ни разу с тех пор, как выпила зелье торговки водорослями много дней назад. — Я думала, это та жестокая краснолицая женщина.
Тинрайт вздохнул:
— Бриджид не жестокая.
— Не защищайте её только потому, что у вас с ней свои отношения. Я не ребёнок — я знаю, как делаются дела в этом мире. И она жестокая. Она пыталась влить суп мне в горло и почти утопила.
— Она пыталась заставить вас поесть. Вы должны есть, Элан, — он присел на край кровати. Дешёвая шаткая мебель заскрипела под весом мужчины. — Пожалуйста, моя леди, вы доведёте себя до дурноты.
— До дурноты? А кто меня до этого довёл, я вас спрашиваю? Кто обманул меня, когда я могла бы покончить со всем этим?
Тинрайт опустил голову. Она вела себя так с тех самых пор, как проснулась: то гневная и спорящая, то печальная и молчащая — но всегда несчастная. Понятное дело, что Бриджид в конце концов отказалась приходить. Он не мог винить себя в нежелании видеть, как женщина, которую он любил, лишит себя жизни, но уж точно хотел, чтобы всё сложилось удачнее.
Поделиться книгой: