Вилья на час

На самом деле, я боялась встречи с Альбертом. Пусть совсем немного, но боялась. После десяти дней абсолютной эйфории, оставаясь внешне целой, я раскололась надвое: влюбленная дурочка мечтала поскорее упасть в объятия Альберта, а прагматичная женщина понимала две вещи: первое, что в кармане у него продолжает лежать обсидиановый ножичек, и второе, что я не такая уж супер-пупер королева, чтобы вызывать меня для культурно-развлекательной программы.

Прагматичка сейчас возымела верх, и потому я приложила ладонь к груди, чтобы удержать взбесившееся сердце на месте, заодно давая себе клятву быть осторожной и сделать все возможное и невозможное, чтобы Альберт ограничился одной стопочкой горячей русской крови. Если ему плохо, то я не отступлюсь от данного обещания и стану благодарным донором, но если ему скучно, то новых пугалок мое сердце может и не выдержать. Как и ожидания самолета.

Мимо слонялись девушки с горящими глазами. Их распирало от предвкушения каникул на Средиземном море. И я им немного завидовала, потому что разумная часть меня, возможно, и предпочла бы в спутники человека, но выбора мне не давали. Я летела к монстру, всецело полагаясь на его благородство.

Сменив кресло зала ожидания на кресло самолета, я переключилась мысленно на Димку, который и стал причиной нашего с Альбертом знакомства. Думать о нем не хотелось, но отформатировать жесткий диск памяти все не получалось. Димка не встретил меня в аэропорту, но спустя две недели притащился ко мне на работу. Боялся, что дома я просто-напросто не открою дверь, а тут на глазах у изумленной публики пришлось принять букет. И даже с улыбкой.

На улице швырнуть розы в урну тоже не получилось: во-первых, не нашлось пустых, а во-вторых, сработал внутренний цензор — с цветами так не поступают. И я сделала то, на что до встречи с Альбертом не решилась бы ни при каких обстоятельствах: подошла к уставшей женщине и отдала ей букет. Как в мультике — просто так. А совсем не для того, чтобы увидеть поджатые губы Димки. Недоуменная улыбка незнакомки была куда приятнее.

А с Димкой следовало поговорить и жирным маркером обвести все точки над буквой «ё» — ё-моё, ну нельзя же быть настолько тупым! Когда Димка сквозь зубы процедил приглашение на чашечку кофе, я согласилась, не раздумывая и минуты.

Разговор был нужен нам обоим. Мне — короткий. Как раз на пару глотков эспрессо. Однако товарищ заготовил длиннющую вступительную речь, вместо того, чтобы коротко спросить: ты согласна вернуться ко мне? И я бы четко ответила — нет. Его в моей жизни не будет, как и сахара в моем кофе.

К чему весь этот пафос: типа, он должен был поступить, как мужчина, а не отказываться от ребенка. Как мужчина? Настоящие мужчины не спят с лучшими подругами невест. Неужели прописные истины в современном мире следует озвучивать в лицо?

— Это был просто секс, ничего больше, — огрызнулся Димка, хотя я высказалась всего лишь взглядом. — Нам, мужикам, иногда нужно разнообразие в постели. Но на голову это никак не влияет…

Он даже постучал по своей башке. А мне хотелось схватить сейчас кувалду и размозжить ему черепушку, чтобы удостовериться, что в ней действительно нет мозгов.

— Да тебе просто секс никогда не был нужен, — подытожил Димка свою оправдательную речь, и я хлопнула по столу пустой чашкой.

— С тобой он мне и сейчас не нужен!

И ушла. Оставив за собой право тыкать тете Зине в нос этим вонючим представителем якобы сильной половины человечества — что ты для меня хочешь, второй такой экземпляр? Да я лучше соглашусь на секс с вампиром, чем пущу в свою жизнь очередное чмо! Верность сейчас не в моде… Быть с одной бабой стыдно… Да мы, мужики, полигамны по природе… К счастью, Димка хотя бы не начал свою речь с признания в любви.

Самолет приземлился. Я произнесла заготовленное «jHOLA!», получила в ответ «jBIENVENIDO!» и принялась ловить вай-фай, чтобы написать какому-то Пабло, что я наконец-то в Барселоне. После открытки в мой Вконтакт пришло письмо от некоего испанца с подтверждением адреса и номером телефона, по которому следует загодя позвонить, чтобы он смог открыть мне квартиру.

Профиль пустой. Только фото какого-то мачо на мотоцикле. Слишком мелкое, чтобы разобрать черты лица. Может, даже фейковое. День регистрации тот же, что и отправка сообщения. Никакой другой активности. Кто он такой и не важно. Какое мне дело…

Я взяла такси. Тетка, ни слова не говорящая по-английски, пять раз переспросила адрес даже после того, как я сунула телефон ей под самый нос. Ехать оказалось минут пять по автостраде, а потом еще пять, пока мы кружили по узеньким улочкам в поиске дороги с верным направлением одностороннего движения. Дома в три- четыре этажа, аляповатые, требующие ремонта и замены всех железных дверей с ужасными граффити. Однако тот дом, подле которого затормозило желто-черное такси, казался только что построенным или только что отремонтированным. Единственный такой на улице.

Я расплатилась кредиткой, округлив сумму до тридцати евро, потому что жалела на чай скудную наличность, и, бросив «jGRACIAS!», подхватила из рук тетки чемодан и осталась на улице одна. Вернее не совсем одна — окно на втором этаже оказалось распахнутым настежь, и у витой решетки псевдобалкончика стояла девочка лет четырех с куклой в руках. Я помахала ей рукой, она — мне, и я вдруг перестала злиться на самолеты и мужиков, которые не могут приходить вовремя даже не на свидание.

Тишину улицы прорезал звук мотора. Я машинально шагнула ближе к розовой стене, хотя мотоциклист ехал, конечно же, не по тротуару. Он завернул на стоянку и втиснулся между двумя другими железными конями, снял шлем и, обернувшись, помахал мне рукой.

Пабло? Взъерошенные черные кудри явно скинули парню пару лет. Хотя до тридцати ему и так далеко. Скорее всего, мы с ним одного года рождения. И почти одного роста. Нет, он просто не сразу разогнул ноги в коленях — полголовы разницы имелось. Джинсы рваные, на ногах кеды, футболка в дырочку, на руке тату, на второй — тоже. Небольшие, только на предплечьях, но яркие, пусть и однотонные. Терпеть не могу татуированных мужиков!

Пабло поднял на лоб темные очки, мне пришлось снять свои и пожать протянутую руку. Говорил он по-английски с легким акцентом, но очень бегло. Я замялась, потом ляпнула испанское приветствие. Он улыбнулся, ответил что-то по-испански, но я не поняла, а он не пояснил. Представляться по второму разу не стал. Ко мне он сразу обратился по имени, так что мы встретились почти что, как старые друзья.

— Этот длинный ключ открывает парадную дверь, — Пабло вытащил из кармана связку. — Второй от квартиры.

Он легко подхватил мой чемодан и отпер дверь. Не отошел — пришлось подныривать под его руку, и я зачем-то отметила про себя, что под мышками у него не пахнет. Дура…

— Здесь два этажа. Лифтом жильцы не пользуются в целях экономии электричества и чтобы он не износился, так что…

— У нас в пятиэтажках вообще лифта нет, — улыбнулась я, вновь получив ответную улыбку.

Он шел впереди, и я сумела оценить его мускулатуру даже сквозь дырочки в футболке. Альберт на его фоне выглядел бы тщедушно, зато на этого мачо костюмчик бы точно не сел.

Пабло отпер дверь и позволил мне войти первой. Действительно в крохотной прихожей вдвоем было бы не развернуться. Коридор тоже узкий — на шпагат не сядешь. Сразу упираешься носом в дверь, затем вход в кухню, еще дверь, зал и еще комната — я сумела окинуть взором всю квартиру, сделав по коридору всего два шага.

Пабло тем временем затворил окрашенную в зеленый цвет дверь — за ней оказались чуть приоткрытые дверцы стенного шкафа.

— Проходи. Чувствуй себя как дома.

Чисто. Даже слишком. А кроссовки успели запылиться. Я присела, чтобы развязать шнурки и, когда вскинула голову, поймала оценивающий взгляд темных глаз. Пабло отвернулся первым. Я разулась и прошла вперед. Он следом с чемоданом направился в комнату подле зала, большую часть которого занимал деревянный обеденный стол. Еще там был кожаный диван и одно массивное кресло напротив телевизора.

Заглядывать в спальню, пока мачо там, я не стала. Встала с руками в карманах джинсов посреди зала, то есть между столом и тумбочкой под телевизор. В другой позе мне оставалось бы только сложить локти на спинку стула.

— Кондиционер работает, — Мне пришлось вобрать в себя все, что было в моей одежде, чтобы пропустить Пабло к окну, где стояла белая бандура. — Нажать кнопку и порядок. Чуть поменьше в остальных комнатах. Везде есть вентиляторы. Их можно переносить, если одного покажется мало. Будешь уходить, закрой все окна, даже в ванной комнате. Что еще? Пойдем в кухню.

Хорошо, что предупредил заранее — я успела раньше него выскочить в коридор и юркнуть в квадрат кухоньки. Хрущевка и то, кажется, больше. Шкафчики, деревянные, желтенькие, как лимоны, шли буквой «г», на другой стене только наверху были прибиты беленькие полочки с красивыми баночками, а последнюю стену занимал холодильник, дверцу которого Пабло и распахнул, пока я демонстративно пялилась на окошко с красными в горошек занавесочками.

— Здесь виноград, апельсиновый сок, салат-цезарь и другой — иберия, если вдруг рискнешь попробовать местное. Пакет гаспачо. Три бутылки воды…

Он закрыл холодильник и уставился на меня. Должно быть, в ожидании «спасибо», и я произнесла благодарность по-испански. Пабло мотнул головой и сунул руку в карман.

— Это местная симка. Дай свой телефон.

Какая забота! Хотя чему я удивляюсь? Все в духе Альберта.

— Вот!

Я принесла телефон из рюкзака, который бросила в кресло подле книжного стеллажа. Через минуту Пабло вернул мне пакетик с моей симкой и телефон.

— Там и интернет, и звонки. Что еще? — он облизал губы, и я отвела глаза, проклиная недозволенную реакцию тела на абсолютно постороннего мужика. — У нас достаточно спокойный райончик, а в городе берегись карманников. Включишь гугл-мапс, тут пять минут до рамблы. Там все магазины, рестораны, метро и поезд. В центр лучше на поезде, десять минут, и ты там. Купи карту на десять поездок, так выйдет одна поездка евро. Что еще? Может, ты чего-то спросить хочешь?

Я выдержала взгляд. Когда Пабло смотрел мне в лицо, его взгляд не раздевал, в остальное время от него по спине бежали мурашки. Спрашивать про Альберта не хотелось. Да и собственно что он мог мне сказать из того, чего я не знала? Альберт придет ближе к вечеру, когда скроется это беспощадное солнце.

— Нет, мне все понятно. Спасибо, — выдала я твердо в надежде, что он наконец скажет мне «jADIÖS!», но он сказал то, что я никак не ожидала:

— Мне нужен твой паспорт.

В руках у Пабло оказался телефон. Я не успела даже спросить, зачем? Он сам объяснил:

— Только сфотографировать. Мне надо будет заплатить за тебя городской туристический сбор. Пару евро, мелочь, не беспокойся. Просто это надо сделать.

Я сходила за паспортом. Пабло сделал фотографию и с улыбкой протянул мне его обратно. Я натужно улыбнулась. Валил бы он уже отсюда. Его слишком много, а места слишком мало. Эта кухня рассчитана на двух влюбленных, но никак не на посторонних людей.

— Будут вопросы, звони, — бросил он на прощание, и я с превеликой радостью задвинула на входной двери засов.

Было жарко. Безумно. И без этого мачо тоже. Я включила кондиционер и решила после душа отправиться проверить местную рамблу. Прождать Альберта до вечера в четырех стенах по такой жаре казалось выше человеческих сил.

Глава XVI

В квартире отсутствовала ванна… Да и где разместиться ей в скромной европейской малометражке? Нескромными были лишь мои мысли… Теплые струи душа обрушились на мою голову ушатом австрийских воспоминаний, содрали черепаший панцирь, в котором я весь год укрывалась от удушающего желания вновь почувствовать в потаенных местах нежные прикосновения чутких пальцев таинственного пианиста. Обнажили кожу настолько, что я не могла прикоснуться к телу даже мягкой мочалкой. Собрав пену в ладонь, я прикрыла ей набухшую грудь и привалилась спиной к мокрому пластику душевой кабинки, подставляя лицо обжигающим струям. Стояла так до тех пор, пока не почувствовала реальную боль от кипятка и лишь тогда с наслаждением крутанула ручку смесителя в сторону холодной воды.

Увы, ледяной душ не охладил. Он еще больше поддал жару моему разгоряченному ночными мечтами телу. Вся в мелкую капельку, я поползла в кухню, закрутив в полотенце лишь бедра, не в силах пока дотронуться до зудящей груди. Схватила стакан и наполнила до краев ледяным гаспаччо.

Томатный сок растекался по телу живительной влагой, смешивался с закипевшей кровью, но не трогал головы, которая гудела, точно кипящий чайник. Выдохнув, я умылась в кухонной раковине, растирая по лицу красные усы, точно капельки крови. Рука с клетчатым полотенцем замерла у носа, и, поддаваясь неконтролируемому порыву, я припала губами к запястью, в котором пульсировало мое несчастное сердце. Следа от пореза, нанесенного обсидиановым ритуальным ножом, не сохранилось. Или его просто не находил человеческий взгляд. Но будет новый. Непременно будет.

Я ждала ночного ритуала без толики содрогания и сколько бы ни заставляла себя испугаться, не пугалась ни на секунду. Рука не помнила боли, она помнила лишь истому, как и все остальное тело, которую дарило послевкусие вампирской любви.

Подкашивающиеся ноги привели меня в спальню, и я рухнула на середину кровати, чтобы с протяжным стоном обнять накалившийся воздух. Включить бы, не вставая, вентиляторы на низком комоде, но мне не дотянуться до них даже кончиком пальца левой ноги. Да и ногу не поднять. Все тело отяжелело. Меня клонило ко сну, но я не могла позволить себе даже вздремнуть. Если хочу попасть в город, то не должна терять даже минуты. Если я хочу… А хотела я лишь одного — не вставать с этой постели и чтобы из воздуха вот прямо сейчас магическим образом материализовался Альберт — даже если не полностью, то хотя бы его волшебные руки с тончайшими пальцами, на кончиках которых живет мое женское счастье.

Я подняла к лицу обе руки — пальцы все еще чуть припухшие после души. Они не способны подарить Геру Вампиру никакой радости, но в них есть то, что дает Альберту силу творить добро, и я проткну их ножом один за другим, чтобы дрожь, которой наполняют мое тело его поцелуи, передалась и ему самому через мою горячую кровь. Я напою моего спасителя и искусителя своей сладчайшей кровью…

Я сжала кулаки и села. Жуткая мысль, мучившая меня временами, сейчас раскаленным обручем стянула виски: что если Альберт действительно призвал меня в качестве донора… Вдруг я единственная, кто готов добровольно, не прося ничего взамен, подарить ему жизненные силы? Вдруг я единственная…

Я вскочила, уронив мокрое полотенце на пол, и подняла руки кверху. Дотянулась почти до потолка и, встав на цыпочки, развела руки в стороны, точно крылья… Да, я станцую для моего Альберта танец вильи, который наполнит мою кровь живительной силой, способной сполна отблагодарить спасителя моей души за его самоотверженный труд и безграничную заботу. Я отдам ему себя целиком, и мне плевать, что получу назад. Я хочу соединиться с ним пусть даже в поцелуе смерти

— ведь и в агонии будет секунда, когда он и я станем единым целым. Без него я лишь кусок разбитой никому не нужной игрушки… Я никто… И звать меня никак… А с ним — я Виктория, я победа над смертью, горечью и серостью жизни и ненужной никому любовью.

— Альберт! — Мои губы раскрывались широко-широко, но я не кричала, хотя могла бы воплем переполошить весь квартал. — Приди, я жду тебя…

Слова пусты… Без всяких звуков, без всяких движений, без всяких слез Альберт знает, что для моих объятий он единственный долгожданный гость.

Я обернулась к кровати — покрывало хранило влажный силуэт моего тела. Стряхивать блестевшие на выпуклых нитях витиеватого рисунка капли — лишь время терять. Это только начало. Ночью эти простыни можно будет выжимать, наполняя тухлый горячий воздух чужой спальни сладкой горечью нашей безумной страсти. А сейчас надо бежать в раскаленный город, чтобы насытить кровь живительной силой солнца. Под покровом ночи я передам эту силу моему Альберту… Моему…

Я вытащила из рюкзака открытку. Она перестала пахнуть почтой. Теперь она пахла мной, столько раз прижатая к млеющей от ожидания волшебной встречи груди. Я положила приглашение на тумбочку. Пусть открытка станет первым и последним, что Альберт увидит перед тем, как выключить свет, чтобы запалить мой внутренний факел.

Улыбку предвкушения блаженства не скрыли даже яркие круги, которые отбрасывала на лицо моя соломенная шляпка. На синем сарафане горели желтые ромашки, так похожие ка купленные в Зальцбурге по просьбе Альберта цветы… Солнце выжигало печаль, я смотрела на каталонский мир счастливыми глазами, широко распахнутыми за стеклами темных очков. Я хотела почувствовать приближающееся счастье прямо сейчас, но мне мешали граффити на стенах домов, музыка, вырывающаяся из закрытых окон, безудержные вспышки смеха из баров за углом… И несметное количество припаркованных мотоциклов, напоминавших о хозяине квартиры.

Что общего может быть у подобного татуированного типа с Альбертом? Ничего… Кроме ключа от квартиры. Их три: у Пабло, меня и Альберта. Конечно, хотелось бы, чтобы ключа было всего два, но действительность порой чуть портит сказку, но совсем чуть-чуть… Моя сказка волшебная, не из этого мира… И она — только моя. Пусть же мир с ржущими, точно лошади, людьми, гудящими желто-черными такси, размалеванными граффити поездами останется за гранью моей новой реальности. Альберт не толкнет меня обратно в этот мир до последнего, когда уж точно придет время расставаться. Но разве можно, разве нужно думать о расставании еще до самой встречи?

За окнами поезда мелькали яркие коробки многоэтажек, скромно жавшихся друг к другу — пусть же мои воспоминания о новой встрече с Альбертом будут такими же скомканными, но столь же яркими, как эти дома и как мой австрийский отпуск. Ночь, приди же скорей и приведи с собой радость, а радость — это Альберт, и никто другой…

Я поднялась из подземной станции на площадь и сразу же припала к холодному камню фонтана, моля воду наградить меня беззаботностью голубей, резвящихся под беспощадным солнцем Барсы. Барселона ждала, манила людей яркими бутиками, сочными красками товаров уличных торговцев, пряными запахами выпечки и томными взглядами обнимающихся парочек. Я же не хочу никаких запахов, никаких цветов и взглядов — я хочу лишь море прикосновений, которые растворятся в моем скрытом ночной тьмой теле тягучей болью не имеющих границ наслаждений.

Солнце выжгло во мне все иные желания, кроме жажды близости с Альбертом. Губы пересохли и грозились потрескаться даже под жирным слоем помады. Я обменяла нагретые в руке монеты на обжигающий холод мороженого и впилась в него так, точно под моими сухими губами выросли острые клыки. Я шла вперед, не желая замечать людей. Шла на зов музыки, пусть гитарной, но такой же чарующе- прекрасной, как и та, что была вырвана Альбертом для меня из недр рояля в австрийском музыкальном магазине.

На площади, перед собором, играл старый музыкант. Его гитара рыдала, молила о пощаде, звенела натянутой до предела страсти струной… Но старик безжалостно мучил ее, заставляя дарить радость фланирующей публике. Я наскребла еще пару монет и бросила в раскрытый чемоданчик у ног музыканта, и будто в благодарность или желая причинить моему горящему телу еще большую боль, старик запел: Besame, besame mucho…

Да, да, да! Молить Альберта о поцелуях я согласна даже на испанском, только бы получить их от него… О, как же мучительны последние часы ожидания. Как бессовестно время, то бегущее вперед, то плетущееся позади, но всегда вразрез с желаниями людей.

Я шла, будто на ощупь, сквозь толпу людей, спокойно копошащихся в привычном мире и даже не подозревающих о существовании иной его стороны, той, что простирается за гранью обывательского понимания… Я смотрела в лица, открывая рот в немом вопросе: а вы человек, человек, человек? Или вы тоже тот, кому не выбрано ни в каком языке имени, ибо нельзя назвать то, что не видел лично своими глазами.

А я видела и теперь не желала видеть реальность в ее серой рамке. Я шла вперед, обходя людей и ресторанные столики. Шла наугад, не имея иной цели, кроме как приблизить встречу с Альбертом. Впереди стена, набранная из тысяч мелких фотографий людей, мест, событий — культурный флешмоб, калейдоскоп чужих жизней, превращенных в россыпь мозаики, сложившейся в итоге в жадный поцелуй. Лиц нет, лишь губы, лишь взаимная страсть. Жизнь ничтожна, бесполезна, если нет губ, к которым хочешь тянуться, от которых невозможно оторваться…

Я словно взяла паузу на год, перестала дышать — и вдохнуть в меня жизнь может лишь поцелуй Альберта. Его поцелуй уже вытащил меня раз с того света… Пусть теперь заберет меня с этого, в котором у меня не осталось никаких привязанностей. Кроме тети Зины. Но она поймет…

Я заглянула в телефон, подняла глаза к небу и, почувствовав тонкую струйку горячего пота, бегущую между лопаток, приняла решение укрыться от нестерпимого дневного жара в музее Пабло Пикассо. Надо же поставить хоть одну галочку в путеводителе, чтобы тетя Зина не сказала, что я приехала в столицу изящных искусств только ради секса… Пусть и самого утонченного. Хотя это и чистая правда. Но не виноватая я, он сам прислал мне приглашение… Он знает, как я его ждала!

Прохлада музейных залов чуть остудила мой внутренний и внешний огонь. Мысли о любовных утехах в моем мозгу на миг вытеснились сожалением о бесцельно прожитой четверти века. За эти годы я не заставила себя познать хотя бы основы академической живописи, в какой-то мере важной для моей профессии. Я ограничилась основой рисунка и компьютерной графикой.

Стоя перед классическими картинами, написанными Пикассо в четырнадцать лет, я жалела и о том, что у меня не просто нет отца, а нет гуру, который поделился бы знаниями не просто для того, чтобы продолжить семейную традицию, но и затем, чтобы открыть во мне безграничные таланты. Я танцевала не в силу таланта, а потому что мама хотела видеть меня танцующей, делающей то, что у нее самой никогда не получалось. Но как прекрасно было бы станцевать рядом, бок о бок, восхищаясь мастерством матери и первыми успехами дочери… Было бы хорошо просто постоять рядом, но я не посмею попросить Альберта о новой встрече. Не посмею…

— Я не попрошу тебя ни о чем, — шептали мои губы беззвучно, пока перед глазами сменялись ничего не значащие сейчас для меня картины, должно быть, действительно великого мастера. До его величия мне не было сейчас никакого дела… Мазки не сливались в музыку для глаз, потому что в моих ушах уже звучал знакомой томной мелодией голос Альберта. Я не понимала слов и не вслушивалась в них. Его дыхание было важнее, обжигающее и охлаждающее в один и тот же единый миг.

Стрелки на часах бежали, и я бежала из зала в зал к выходу из музея. Бежала к Альберту!

Глава XVII

У Пабло Пикассо была русская жена. Только я об этом не знала. И потому в поезде, прижавшись горячим затылком к мягкому подголовнику кресла, думала с закрытыми глазами о том, как в сущности мало знаю и умею к своему уже довольно зрелому возрасту. В заботе о мужчине, которому была не нужна ни в качестве партнерши по танцам, ни в качестве жены, в погоне за работой, где мне недостаточно платили, чтобы можно было проглатывать неуважительное к себе отношение начальства, в сером мрачном городе, где золотом блестят лишь купола да шпили, я загнанной лошадью неслась мимо многих интересных вещей, которые составляют чью-то жизнь.

О русской жене испанского художника по имени Ольга я могла бы знать хотя бы в силу своего увлечения движениями под музыку. Пусть занималась я исключительно бальными танцами, но о русских сезонах Дягилева знала, как и о покорении Парижа русскими красавицами. Так почему же балерина, ставшая художнику первой женой и на долгие годы единственной музой, осталась для меня тайной? Никто не сказал мне, что извращения Пикассо с женскими портретами не были новыми изысканиями в мире искусства, а всего лишь результатом развалившегося из-за измены мужа брака — жена, которая еще недавно блистала с полотен мужа естественной красотой, превратилась в жуткую карикатуру, точно художник в остервенении в полной темноте пустой спальни накидывал на холст краску, вздыхая над попранной своей единственной настоящей любви… Как глуп мир и как, выясняется, глупа я…

Местный бульвар, Рамбла, жил уже вечерней жизнью, подсвеченный чужим радостным блеском глаз и фарами снующих туда-сюда такси. Я замерла перед витриной булочной. Даже потянулась за кошельком, чтобы побаловать себя тортиком, но тут же вспомнила, что другой Пабло уже позаботился о моей фигуре, и, если я набью себя сахаром, то его салаты можно будет смело отправлять в мусорку. Но в овощную лавку я все же заглянула и купила огромную ветку такого же огромного зеленого винограда и половинку сочного, даже на вид, арбуза. Мимо супермаркета я прошла с закрытыми глазами, чтобы не поддаться нестерпимому желанию купить бутылочку ледяной кавы. Ммм… Нет, сегодня я буду пьяна не от вина, я буду пьяна его любовью…

В кафе на бульваре уже не осталось пустых столиков. Стучали вилки о ножи, звенели бокалы о бокалы, слышался смех и рев мотоциклов, а я не слышала даже собственных шагов — я не шла, я летела по воздуху на вновь выросших за спиной крыльях. В одной руке пакет, в другой айфон с «гугл-мэпс» — три минуты до дома, до душа, до встречи с тем, о ком я мечтала почти триста шестьдесят пять ночей подряд! Да, да, я мечтала о нем задолго до прошлого сентября… Всю жизнь…

Еще одна улица и поворот налево. Я добралась без приключений… И зачем я об этом только подумала? Два бара остались за двумя другими поворотами, я приметила их еще днем и к вечеру решила на всякий случай обойти стороной. А сейчас прямо передо мной оказалась какая-то мастерская — по количеству мотоциклов возле нее, видимо ремонтная.

Задраенная разрисованным железным занавесом утром мастерская осталась мной незамеченной. Сейчас возле нее стоял шатающийся дядька. В поднятой над головой руке блестела высокая жестяная банка пива. К ногам его, поджав уши, жалась белая дворняга, явно провинившаяся и явившаяся к хозяину с повинной. Мужик монотонно орал на нее и грозился либо вылить на голову несчастной пиво, что сомнительно, либо ударить пустой уже банкой несчастную дрожащую тварь, что больше походило на правду.

Смысла обвинений, произнесенных пьяным голосом по-испански, я не поняла, но угроза, исходящая от хозяина, подействовала даже на меня. Я замерла и сжала в одном кулаке телефон, а в другом — пакет. Если в австрийской деревне я испугалась собаки, то в испанском городе — за собаку. Искусство владения нунчаками, когда их роль выполняет пакет с продуктами, вложено с рождение в каждую российскую женщину. Другого оружия у меня с собой не было, а пройти мимо просто так я не могла. Мужик тоже замер, опустил руку, что-то сказал: то ли мне, но слишком уж тихо, то ли человеку в мастерской, то ли несчастной псине, и потом на долгое мгновение воцарилась полная тишина. Я сделала шаг. Не особо твердый, но все же вперед. Переходить на другую сторону улицы глупо. Мужик мне только что кивнул и плотнее придвинулся к стене дома. Чего бояться? Внутри люди, окна домов открыты, да и вообще, еще даже не сумерки… Ну и что, что бьет собаку? А может она провинилась…

— «Найс дог»! — улыбнулась я, поравнявшись, скашивая глаза на собаку, чтобы не глядеть на хозяина. — «Вери найс дог», — снова похвалила я собаку по-английски, поравнявшись уже с хозяином.

Собачка хорошая, что не скажешь о человеке… От мужика разило за километр. Еще шаг, и пьяный каталонец остался позади. Прибавить шаг. Быстрее, быстрее, быстрее… Какого черта иметь квартиру в самом красивом доме на улицы, когда вокруг такое вот отребье… Если только не быть его частью. То-то мне этот Пабло с первого взгляда не понравился.

Оглянувшись на всякий пожарный, я достала из сумочки ключи и чуть ли не на бегу вставила их во входную дверь. Скорее закрыть ее за собой и прыг-скок на второй этаж. Фу, вывалить виноград в раковину и завалиться в душ. О полуденном купании мое тело помнит как о летнем дождике из прошлой жизни.

Через десять минут намытая, надушенная, причесанная я стояла перед зеркалом в костюме Евы и не спешила одеваться. Нет, я не любовалась собой, я тряслась за свое красное платье — то самое, в котором я слушала музыку в Зальцбурге, то самое, которое Альберт так нежно сорвал с меня в нашу первую ночь… Я не надевала его больше, не стирала — иногда я утыкалась в него лицом, вдыхая, казалось, намертво въевшийся в ткань аромат бессмертного пианиста. Увы, оно хранило и следы моего страха оступиться в танце, подавиться за ужином и умереть от желание до того, как ненужный больше наряд падет к моим ногам. Но я обязана была надеть именно его — как талисман. Платье, бережно хранимое целый год в уголке шкафа, станет залогом счастливого отпуска. Все начинается с платья и все заканчивается его потерей.

Для собственного спокойствия я спрыснула его духами, встряхнула и — положила на кровать, завернув себя во все еще влажное полотенце, даже хорошо. Оно подарило уже потерянную возможность дышать. В квартиру еще не пробралась вечерняя прохлада — да и откуда ей взяться. Температура, дай бог, упала на три деления.

Что имеем? Жару, духоту и ожидание прихода Альберта, такое же удушливое и жаркое. Еще слишком светло, чтобы торопиться — и ему, и мне. Однако я ела салат прямо из пластиковой упаковки, чтобы не заморачиваться мытьем посуды. Запила его апельсиновым соком, которому с трудом нашлось место в моем животе после двух стаканов ледяной воды, которые я первым делом опрокинула в себя после возвращения в дом. От жары и пережитого страха за чужую собаку, я чувствовала себя не очень хорошо и еще долго вслушивалась в уличные шумы, боясь услышать собачий визг. Но пока мой романтический покой нарушался лишь работающим у соседей на всю громкость телевизором — что он транслировал, я не поняла: думала кино, а потом сообразила, что одной из звуковой дорожек являются диалоги самих хозяев телевизора.

В ванной комнате у зеркала была деревянная полочка, на которой позади ракушек стоял флакончик туалетной воды. Я не удержалась и взяла его в руки, осторожно, чтобы не оставить на себе чужого аромата. Нажала на крышечку и использовала его в качестве освежителя воздуха — аромат легкий, морской и несомненно мужской. Наверное, стоит здесь именно с этой целью, создание эффекта близости к морю. На полочке у самой стены стояли две керамические плитки с довольно натуралистическим изображением разноцветных рыб. Выполнено на достойном уровне. Такое можно с чистой совестью помещать в школьный учебник. Я пригляделась: тонким пером на них были выведены латинские названия частей тел прекрасных морских жителей. Отступила на шаг: рыбы отражались в зеркале и будто две влюбленные парочки тянулись друг к другу для поцелуя. Поцелуя…

Я зажмурилась и тряхнула головой. Скорее одеться, скорее накраситься, скорее открыть дверь на стук или услышать в замке поворот ключа. Да, да, Альберт откроет дверь своим ключом. Точно!

В платье и на каблуках мне было уже не присесть, и я принялась мерить шагами крохотную квартиру. На рассматривание всяких занятных штуковин в гостиной ушло минут десять: я покрутила ручку чугунной кофемолки и долго вертела в руках стульчики, сделанные из пробок от кавы. Той самой кавы, на которую я облизывалась на бульваре. Губы вновь пересохли от невыносимого желания испить бокальчик-другой обжигающей шипучки, но я воздержалась даже от сока. Во мне и так лишней жидкости уже больше, чем крови.

Затем я перевела взгляд на противоположную стену и замерла. Вокруг пустой деревянной рамы Были развешаны четвертинки ватманский листов, в середине которых в овале акварелью были выписаны девочки в одинаковых черных платьях. Вернее, одна девочка. Только с разными прическами: хвостики, косички, распущенные светлые волосы. Глаза закрыты. На всех картинах она спала или… Была мертва… В овале ее портреты походили на могильные фото, с одним лишь отличием, что акварельные краски, взятые для фона, были радужными и сочными. А что должно быть в пустой рамке, что?

Ответ я искать не стала. Просто прошла в соседнюю комнату. В ней обнаружился узкий диванчик и широкое кресло, а на стене огромный старый, явно принесенный с барахолки, накрученный на тростниковую палку плакат с анатомическим изображением мужского тела. Вместе с креслом он придавал комнате вид врачебного кабинета. Мешали только рисунки на стенах — довольно качественные. Особенно старая пишущая машинка, выполненная черной тушью. В паспарту и в искусственно состаренной деревянной рамке она выглядела очень даже эффектно.

Стемнело. Пришлось даже зажечь в узком коридоре свет. Два плафона, голубой и красный, романтично смотрелись под белым потолком. Где Альберт? Я прошлась ладонью по книгам, плотно стоящим во встроенном в стену стеллаже. Из знакомых названий нашлись «Айвенго» на английском и «Призрак оперы» на испанском, но книги интересовали меня сейчас меньше всего. Меня интересовало лишь одно: где Альберт? Он должен был появиться еще в сумерках. Смысл терять драгоценные ночные часы? От барселонского солнца его не спасет даже самый плотный капюшон!

Я отвернулась от книг и уткнулась носом в закрытую дверь. Это я проверила машинально, схватившись за ручку. А потом еще и еще раз, уже с каким-то ужесточением, будто Альберт мог запереться в ней от меня. Какой бы безумной ни казалась на первый взгляд эта мысль, она могла оказаться правдой, и я позвала Гера Вампира по имени. В ответ — тишина. Увы…

Тогда я пошла обратно в гостиную, из которой вела дверь в спальню. Пустую. По стенам коридора висели черно-белые фотографии мест и людей… И снова пустая рама. На этот раз золотая, выполненная под старину. Чудно и глупо… Я села на стул и уставилась в занавешенное плотными белыми портьерами окно. За ним то и дело раздавались привычные городские звуки. Собака, к счастью, так и не подала голос.

Через час бесцельного ожидания я начала клевать носом. Виноград закончился и не мог больше играть роль спичек, хотя бы для рта, чтобы не зевать. На последней ветке меня начало мутить от его вкуса, запаха и текстуры. И обиды за минус одну ночь из отпуска. На первое свидание Альберт опоздал на час. На второе ему само собой положено опоздать на день, чтобы не нарушать традиции. Никаких обид. Никаких слез. К тому же, ночь еще не закончилась. У него есть ключ, и он умеет нежно будить спящих девушек…

Я с трудом разогнула локти, чтобы приподнять голову со стола и перенести на подушку. Раздеваться не стала, только туфли скинула и легла поверх одеяла — жара, вентиляторы жутко жужжали, но холодили лишь ноги! Я прикрыла пятки краем одеяла и закрыла глаза. Усталость легла на веки двумя булыжниками, но мозг постоянно возвращался к несостоявшемуся свиданию и не желал отпускать тело на покой.