Хроники Люциферазы. Три корабля

И с этим они раскланялись, опять подмели землю оружием и удалились.

Конечно, я готов. Я готов ко всему – ко льдам их Ночной стороны, ко встречам с местными планетарными духами, да бог знает к чему, как же мне не быть готовым, если я теперь начальник экспедиции, и вся – вся – ответственность за треклятый Первый Контакт лежит на мне?!

Иногда какая-то очень старая и воинственная кровь просыпается во мне, и некий бес шепчет, будто крутит по кругу пластинку: «Завоевание новых планет не есть освоение… освоение новых планет не есть завоевание…» – уложение о Протоколе Первого Контакта, основа расширения нашей пацифистской Галактики. Подвергаю ли я его сомнению? Нет. Страдаю ли я от того, что мой начальник, мой старший товарищ, по сути, принес себя ему в жертву? О да. Сэр Росс, я надеюсь еще увидеть вас, пусть даже мертвым, или хотя бы узнать о том, что же случилось с вами в Испытании. А пока на рассвете лун я взберусь воронам на плечи и постараюсь удержаться. Что-то подсказывает мне, что это не слишком удобно. Переводчик-камеру я в последнюю минуту решил с собой не брать, потому что уж если мне предстоит встреча с местным планетарным стихиалем, то смешно доверяться механизму. Вот у Росса трубка была, а у меня и ее-то нет, никакого сувенира (нервничаю, нервничаю, в голову лезет всякая дурь).

Пора идти, Азриэль, увидимся в Верхнем Мире!

Как мы понимаем, следующий фрагмент в бэклоге отсутствует, поскольку в течение полета на Ночную сторону командор Шеклтон был слишком занят, чтобы наговаривать свои впечатления. Увы, поскольку со времени Трех Высоких это испытание никто не проходил, у нас нет сведений о тех впечатлениях, которые его участники могли пережить. Если советник Нансен что-то и записывал в ходе полета, то это до сих пор хранится в его засекреченных файлах.

Тем не менее следующий фрагмент лога Шеклтона является одним из самых ценных, поскольку именно он подробно рассказывает нам о сути собственно Испытания.

Я очнулся как от толчка и рефлекторно попытался вскочить. Вовремя сообразил, что лежу на чем-то узком, твердом и холодном. Очень холодном. Поводил руками вокруг себя – сначала нащупал только пустоту, потом левая рука уперлась в лед. Надо мной, куда ни глянь, раскинулась небесная чернота – не прозрачная чернота открытого космоса, а густой бархатный покров, атмосфера Ночной стороны Люциферазы. Во всю ширь этот бархатный полог был расшит огромными, величиной с кулак, звездами. Они были очень живыми и хищными, смотрели злыми внимательными глазами и ждали, что же со мной случится дальше. Я оторвал взгляд от гипнотических звезд и осторожно скосил глаза направо, а затем налево. Святые угодники!..

Сам я лежал спиной на остром ледяном гребне. По правую сторону не было ничего – только отвесный склон, уходящий в туманную синеву где-то далеко внизу. А в метре от того места, где моя рука нащупала лед пологого склона, был старый адмирал Росс. Его тело наполовину вмерзло в лед, белый китель мерцал в сумраке, а глаза на прекрасном благородном лице были выклеваны.

Я захлебнулся морозным воздухом, закашлялся и, кажется, снова ненадолго потерял сознание.

Ничего не изменилось. Я все так же лежу спиной на гребне, потихоньку примерзая к нему, и сэр Морис слева от меня так же смотрит пустыми развороченными глазницами в лица звездам, забравшим его душу. Вот, значит, что это за испытание. Попытался перекатиться в сторону адмирала и как-то начать спуск по склону, но лед будто держит меня за спину, будто он уже пронзил и китель, и белье, и кожу и теперь вползает в вены красивыми узорами. Наверное, скоро меня начнет клонить в сон, я умру, и вороны выклюют и мои глаза. Но пока я не могу не смотреть на эти страшные звезды и на горы кругом. Через пропасть справа от меня возвышается хребет еще выше того, где лежим мы с адмиралом. Его пики сплошь покрыты снегом, таким ярким под звездами, что кажется, что некое местное божество встроило в каждый по светильнику. Выше всех – почти симметричная трехглавая вершина, с обеих сторон от которой спускаются в туман кудрявые реки ледников. Отчаяние и скорбь заполняют меня, но я не могу оторваться от завораживающей красоты этого пейзажа.

Слева заметно голубоватое свечение, справа тьма начинает приобретать красноватый оттенок, и я понимаю, что вот так над Ночной стороной встают Натрикс и Сульфур. Это воистину величественное зрелище – пока луны были невысоко над горизонтом, в их отраженном свете горы начали вспыхивать в ночи, как самоцветы в драконьей пещере. Вот три снежных пика на фоне чернильного неба окрасились благодаря Натрикс в розовый цвет такой нежности, что у меня слезы примерзают к ресницам. А вот Сульфур сообщил удивительную подсветку ближайшему ко мне леднику, и трещи-ны во льду засияли ярким зеленым, как если бы внутрь них провалились светильники. Казавшиеся до этого черными скалы обнаружили оттенки синего, фиолетового и других сумрачных оттенков, названий которых я не знаю, но все они есть в цветах оперения воронов. Даже злые звезды, кажется, шарахаются от лун, быстро катящихся вверх навстречу друг другу. Игра света и цвета застывает под веками. Если это последнее, что я увижу, то мне не так обидно умирать тут, во льдах Верхнего Мира.

Но вот тень планеты начинает наползать на их лики, и полные луны неумолимо превращаются в половинки, затем в тоненькие полумесяцы, и горы постепенно гаснут снова. К тому моменту, когда Натрикс и Сульфур встретятся, они будут клубками черноты под жадными глазами встрепенувшихся звезд.

В тот момент, когда Натрикс и Сульфур встретились, мимо меня кто-то прошел.

Кто-то огромный. Он идет через воздух, через луны и через звезды, он просто пронизывает пространство своей полупрозрачной сущностью. Никогда я не наблюдал подобного феномена и не знаю, к какой категории космических явлений его отнести. По виду своему он совершенно нечеловеческий, но при этом и не инопланетный, и это очень странно. Наверное, я галлюцинирую, потому что более всего эта тень, прошедшая мимо меня, напоминает одного из богов Старой Земли – того, одноглазого и в синем плаще, я забыл его имя, но я пытаюсь его позвать, сказать: сэр, кто бы вы ни были, помогите мне, ради всего святого. Мне очень неудобно так к вам обращаться, сэр, но мне необходима помощь, иначе я так и не отлеплюсь от этой ледяной корки, не вернусь к своей команде, не расскажу о судьбе адмирала, и есть же, черт возьми, какой-то смысл в том, что вы здесь!

Вот так в дезориентации кричу я в ночь, даже не осознавая, что звука из моего горла никакого не выходит. Бог в синем плаще проходит мимо меня и даже не смотрит, и за ним идет кто-то еще, а проснувшиеся звезды даже не мигают.

Этот кто-то еще выше, и сначала мне показалось, что он выпластался из вертикальной южной стены трехрогого массива, будто на несколько мгновений камень стал воздухом или даже самой ночью и сдвинулся, а дальше снова мимо меня идет гигантский, нагой, гибкий, более синий и более черный, чем окружающее его пространство, и это пространство наполняется ароматом лотоса и движением змей. Я даже знаю его имя и снова пытаюсь орать, призывая божество, потому что уже понимаю, что только божество может меня спасти, но он тоже проходит мимо меня, сквозь меня, как будто меня вовсе и нет. Живые звезды смотрят без особого интереса.

И так мимо меня проходят огромными шагами через космос божественные сущности, знакомые со школьных уроков мифоистории, а некоторые даже и незнакомые, позабытые мной позабытые человечеством, а я все так же лежу, затертый, запертый во льдах, как обреченный корабль, и все зову их, а они бесстрастны и неумолимы.

И наконец, когда я отпустил все – и космос, и планету, и себя – и перестал пытаться издавать бессмысленные звуки, пришла Она.

Видимо, действительно надо было перестать трепыхаться и чего-либо просить. Когда в поле моего периферийного зрения образовалась очередная тень, я постарался не стискивать зубы и не тянуться к ней. Просто лег, вжался затылком в лед и прикрыл глаза. Она присела у моих ног, и эти жуткие изголодавшиеся звезды потянулись к ней потоком, принялись слетаться, садиться ей на плечи, тереться о колени, словно кошки, и она их гладила, брала на руки, они мурлыкали и извивались – все это я видел сквозь смерзающиеся ресницы, боясь пошевелиться. Она была удивительно маленькой по сравнению с прочими тенями божеств, которых я узрел этой ночью, одета в длинный плащ с капюшоном, волочившийся по земле по льду по поверхности по поверхности чего?, очень кругленькая, сутулая, даже с горбиком, и я подумал, что, наверное, она очень древняя, и даже успел удивиться, как это такое старое божество нашло меня на этой юной планете.

Она взяла иглу.

Она достала из складок плаща кривую иглу внушительного размера, на манер скорняцкой, и без разговоров воткнула ее в большой палец моей левой ноги. Если до этого я думал, что ведал боль, то в тот момент я проклял себя и всех своих предков до восьмого колена. Звезды-кошки крутились вокруг меня, вынюхивая любопытными фосфоресцирующими носами венозную кровь, кровь артериальную, лимфу, желчь, костный мозг и что там еще у меня есть, а их хозяйка продолжала шить. Хотел бы я хоть какую-то анестезию или, уж что там, хотя бы деревянный брусок в зубы, но увы, ничего такого не случилось, осталось лишь дышать, хотя бы легкие она оставила в покое. Шила она меня примерно так, как за-шивали умерших на Старой Земле, то есть очень тщательно, и как будто ничего моего внутри не осталось. Сделала особенно красивый вертикальный шов от паха до солнечного сплетения, а потом еще два таких же – диагональных – в направлении ключиц, а затем как-то подобралась к затылку и дальше уже трудилась до темени.

К этому моменту я, как ни странно, привык к боли – будто бы вынул ее из себя, отделился, и все эти стежки оставались во льду на хребте, и я смотрел как бы сверху. Еще я неожиданно понял, что перестал ощущать холод, и озноб, бивший меня со времени прихода первой тени, прекратился. Более того, я смог под ее руками (и иглой!) отодрать голову ото льда. Дальше – я понимаю, что больше не боюсь съехать вправо с хребта, я прекрасно держу баланс. Мог бы встать на ноги с одного переката со спины и идти по лезвию, как канатоходец. Еще пара стежков, и я понимаю, что вижу в ночи абсолютно все, включая мою швею.

О! Она смотрит мне прямо в лицо, доставляя пару последних стежков в районе темени, и улыбается. Она действительно очень-очень древняя, крохотная старушка (хотя не очень поворачивается язык назвать ее так). Под капюшоном маленькое личико с узким подбородком, все сплошь настолько испещренное мелкими морщинами, что кажется, что оно бархатное. Приподнятые в улыбке, но слегка поджатые губы, маленький загнутый крючком нос. И совершенно слепящие ярко-зеленые веселые звездные глаза, по сравнению с которыми меркнут все эти кошкозвезды, которые сейчас толпятся вокруг нее, урчат и хотят на ручки, ждут, когда наконец их Мама зашьет этого странного инопланетного джентльмена и вернется к истинным хозяевам этого мира.

Тут я, похоже, снова позорно лишился чувств.

Я очнулся как от толчка и рефлекторно оттолкнулся плечами, напряг ноги, выгнул спину и легко встал. На меня смотрели из-под бархатного полога сытые, довольные, но все равно любопытные кошкозвезды, трехглавый массив за провалом сиял призрачной белизной, сэр Росс в своем белом мундире продолжал вмерзать в лед рядом со мной. Свет двух лун совсем ушел, но не ушло мое новообретенное ночное зрение. Я покрутил головой и увидел два гигантских птичьих силуэта, приближавшихся с Дневной стороны и ритмично заслонявших звезды. Несколько минут – и два великана-ворона приземлились ровнехонько на гребень и стали протягивать ко мне крылья. Это были не те парни, что сбросили меня сюда, но вполне могли бы быть их близнецами. Что там у них – распределение обязанностей по Испытаниям, что ли, подумал я и принялся тянуть воронов к телу адмирала. Поскольку, как мы помним, переводчик-камеру я с собой в приступе слабоумия и отваги не взял, я как мог жестами объяснил, что хотел бы забрать сэра Росса. Вороны скрестили иглоперья перед лицами, что у них означает непримиримый отказ. Ну как же так? Я пытался донести, что нам необходимо похоронить начальника экспедиции, предать его земле предать его люциферазе, а они, кажется, объяснили мне, что он и так уже предан ей, что горный склон стал ему могилой, как бесчисленным альпинистам еще на Старой Земле.

Примерно через час бесполезной дискуссии я с разрывающимся сердцем сдался, потому что стало понятно, что вороны намерены унести отсюда только кого-то одного, и этот кто-то должен быть живой. Я сполз по склону, сел на лед рядом с сэром Морисом. Погладил его твердую как камень руку и попытался за-крыть расклеванные кровавые глаза, но тело адмирала уже настолько заледенело, что ничего у меня не вышло.

А ведь это они, эти двое, глаза ему и выклевали в ходе завершения ритуала, догадался я, забираясь на крылья воронов. Но я абсолютно уверен, что к тому моменту Росс был давно мертв, потому что никто не пришел к нему в люциферазной ночи, никто его не сшил.

Дальнейший фрагмент бэклога, если он и был, утрачен. Очевидно, в нем могло содержаться описание возвращения Шеклтона на крыльях воронов в лагерь. Поскольку сразу по возвращении Шеклтон был поме-щен корабельным врачом Тристрамом МакКуином в медотсек, мы допускаем, что он просто пропустил возможность наговорить лог по горячим следам и вернулся к нему, когда счел себя готовым продолжать.

Прошла неделя с тех пор, как я очнулся на ледяном хребте, из семи дней сутки я провел в полузабытьи, еще три дня Лавкрафт и МакКуин не выпускали меня из корабля под предлогом всяческих анализов и обследований. Мне страшно спать и больно дышать. Выклеванные глаза сэра Мориса следят за мной повсюду. Я все так же не чувствую перепадов температуры и могу перемещаться в темноте с закрытыми глазами, но стоит мне боковым зрением заметить две свои разнонаправленные тени, я теряю равновесие, и кажется, что сейчас я упаду и никогда больше не поднимусь. В такие минуты я резко останавливаюсь, будто задумался о чем-то важном, и верный Джонс останавливается на полшага позади. Странно, что на Ночной стороне тени помогали мне хранить равновесие, а здесь пока только мешают, будто не хотят, чтобы я их видел.

Передал командование Stella Maris первому офицеру Лонгфелло и принял на себя руководство экспедицией. Переносить штаб-квартиру к себе на «Пинту», однако же, не стал. Всем объяснил, что кают-компания на «Стелле» намного больше и удобнее, но на самом деле я продолжаю каждый вечер субботы приходить в каюту сэра Мориса и сидеть там с ним среди мореного дуба. Иногда я пытаюсь говорить с ним, раз за разом объясняя, как я не смог его спасти, не смог вытащить его тело из прóклятых льдов Верхнего Мира. За неимением возможности заглянуть ему в глаза (боже правый, они же выклевали их…), я обращаюсь к статуэтке Колумба. Ко-лумб бесстрастно молчит.

Вороны, напротив, несколько поутратили свою бесстрастность, по крайне мере, в отношении меня. Они все так же сидят лагерем вокруг наших кораблей и сопровождают попарно каждого, кто отправляется на разведку, но со мной теперь ходят те двое великанов, что вернули меня с той стороны. Они ведут себя корректно и даже дружелюбно, постоянно пытаются прикоснуться ко мне кончиками перьев – тыльной стороной, чтобы не повредить, и каждый из них старается не наступить на ту из моих теней, что находится с соответствующей стороны. Еще они постоянно тихо разговаривают, посматривая на меня, как будто включают меня в беседу в третьем лице, но я пока не готов снова включить переводчик-камеру. Пусть сделают следующий шаг.

Следующий шаг они делают на одиннадцатый день, ввечеру, когда две луны начинают свое движение навстречу друг другу под размытой, пыльной голубоватой Солицентой. С окраины к трапу «Пинты» почти бегом приближается Тедди Лавкрафт, а за ним, снова в окружении свиты из девяти громадных воронов, плавно движется тот, которого я уже привык называть для себя Мастером. Оставив Готье на палубе, спускаюсь к ним навстречу. Я в центре, Лавкрафт слева и Джонс справа встаем лицом к ним на земле у трапа, и в этот момент Натрикс и Сульфур оказываются в такой чуднóй позиции на небе, что я отчетливо вижу, как две мои тени обнимают тени Тедди и Дэви, как товарищей.

Мастер и все девять прокручивают формулу приветствия, изящно распуская крылья и поворачиваясь, и Мастер начинает говорить. Оказывается, Лавкрафт за время моего бездействия и восстановления не только не расставался с переводчик-камерой, но и, похоже, выучил ряд вороньих звуков и жестов, и теперь впол-не бойко переводит.

– Он-нам-ворон выдержал испытание. Он-вам-ворон уже не Второй Высокий из пришельцев, а настоящий ворон, вернувшийся из Верхнего Мира на крыльях братьев. Вижу, что Звездная Мать пришила нашему брату крылья, о которых он еще не знает, но я вижу их! Звездная Мать вытащила лоа он-нам-ворона из Подземного Мира и пришила его на место, слава и справедливость!

– Что означает лоа, Мастер? – вежливо спрашивает Лавкрафт.

В ответ тот разводит крылья так, чтобы кончики перьев указывали на две мои тени, и коротко произносит:

– Вот тень, вот лоа.

Я вижу, что левая тень смотрит в воздух глазами как осколки хрусталя, и резко вспоминаю, что это такое – чувствовать холод. Тем временем пятый из девяти воронов свиты, мой знакомец, ловко извлекает из-под оперения некий черный сосуд витиеватой формы, а седьмой так же плавно достает отрез ткани, искусно расшитый черно-зелеными перьями, солнышками-солицентами и языками огня. Только тут до меня доходит, что сегодня эта компания безоружна!

– Теперь он-нам-ворон выпьет с на-ми крови дракона и станет воистину нам братом, и пойдет с нами за Дорогу в Огонь, слава и справедливость! – Мастер складывает крылья и понижает голос. – Нам жаль, что ваш Первый Высокий остался в Верхнем Мире, и мы видим твою скорбь, но во владениях Звездной Матери решения принимает лишь Она.

Мне хочется его задушить, но вместе этого я делаю шаг вперед и протягиваю руку к вороньему кубку. Дэви сопит:

– Капитан, ваша честь, вы в своем уме? Отдайте эту посудину Тедди, пусть он сделает анализы, они могут вас отравить!

Не оборачиваясь в сторону Лавкрафта, я осторожно принял из острых полуночных иглоперьев «посудину» и, чтобы не передумать, немедленно сделал глоток. Должно быть, в тот момент я правда хотел умереть.

Драконья кровь на вкус весьма напоминает портвейн. Я утираю губы платком с солнышками.

Мастер смотрит с одобрением, когда я с поклоном передаю кубок ему, тоже отпивает и отдает мне обратно с жестом – мол, угости и товарищей, ты-нам-ворон. Джонс смотрит хмуро, но Лавкрафт тут как тут. Поклонившись и сделав хороший глоток, он предлагает кубок пятому ворону, тому самому, который его принес. Далее кубок оказывается у Джонса, и в конце концов у ворона седьмого, второго из пары моих спасателей.

– Я приду на втором рассвете лун, и мы будем говорить с Третьим Высоким.

С этими словами Мастер разворачивается и через три легких шага поднимается в воздух, а за ним и вся его свита, за исключением Пятого и Седьмого. Не таясь, они прямо направляются через огненный разлом к себе домой, в сумеречные земли. На мгновение мне снова кажется, что на фоне огненных отсветов мелькнула человеческая фигура в чем-то длинном, но я сморгнул, и ее опять не стало.

Перед улыбкой Тедди невозможно устоять.

– Капитан, пока вы валялись в прострации, мы с ними (указывает на Пятого и Седьмого) разобрались в ваших анализах и подыскали идеальную для человеческого организма комбинацию из вытяжек местных растений, которые они обычно используют для ритуальных распитий. Я позволил себе добавить в полученное зелье немного ферментированного винограда из наших запасов, и результат очень понравился и знахарям, и Мастеру. Можно сказать, что мы научили аборигенов плохому. А теперь, ради всего святого, включите уже свою переводчик-камеру. Похоже, на втором рассвете советника Нансена ждут большие проблемы.

На современной Люциферазе травяное вино «Драконья кровь» пользуется большой популярностью. Гигантский черный виноград, который издревле выращивают вороны в экваториальных областях планеты, используется только для добавления в этот традиционный напиток. Мало кому сейчас известно, что первая лоза была привезена с Новой Земли и посажена доктором Теодором Лавкрафтом.

Когда наступил второй рассвет Натрикс и Сульфура – удивительно светлый и ясный, в полупрозрачной такой, стеклянной ночи, мы все подтянулись к борту «Стульки». Лонгфелло, кажется, достаточно освоился с командованием экипажа «Стеллы», его парни пришли во всеоружии. Сюда же минута в минуту прибыли и вороны во главе с Мастером. Теперь они уже не таились, летали высоко и быстро и приземлялись прямо перед нашими носами со вкусом и шиком, скажем так, слегка распахивая когтями песок на посадочной площадке. Пятый и Седьмой, мои опекуны, как теперь заведено, стоят рядом со мною, гордо уперев в землю концы рогатин и как-то умудряясь не мешать Джонсу и Лавкрафту, которые тоже от меня не отстают ни на шаг. «Пять под двумя лунами», – хихикает мой чертог разума, как же я иногда его ненавижу. Мне очень боязно за советника Нансена, при всем моем неоднозначном отношении к нему. Пустые глазницы Росса все еще смотрят мне в лицо, и мой лоа иногда всматривается в меня льдинками заглазий, и я шарахаюсь, точно испуганная лошадь. Кстати, в юности у меня была неплохая ирландская верховая, отчего на Люциферазе нет ездовых животных, надо бы завезти сюда лошадей (рандомная мысль, оставлю ее на потом). Короче, научиться бы с этими новыми способностями существовать и работать, но для начала – испытание советника Нансена.

Гисли Нансен ждал на третьем корабле.

Вороны расставились в церемониальную позицию, дождались, пока откроется внешний порт корабля и спустится мостик. Они снова расправили крылья и завели свою литанию о Высоких и Испытании, но только вот советник Нансен поломал им всю процедуру. Сейчас смешно, но тогда мне было не очень. Вышло это так.

Советник с треском и грохотом открыл створку порта и быстро, почти нарочито стуча каблуками, ссыпался по трапу. Мустамяки застыл в проеме с таким непростым выражением лица, как будто ему и хотелось выбежать вслед своему командиру, но в то же время он был горд им и горд собой, что остается за старшего. На плечах Нансена развевался невиданный нами ранее слоновье-серый плащ с белым подкладом и золотой вышивкой по подолу. Под ним вместо привычного серого кителя без знаков отличия была некая аналогично серая узкая роба, впрочем, снабженная армейскими сапогами, но что меня, Тедди и Дэви удивило более всего, это то, что Нансен был без головного убора. Вместо форменной фуражки мы увидели туго заплетенную черную косу-колосок до середины спины. Подумал – вот почему у Гисли такие раскосые глаза, это он слишком туго косичку каждое утро заплетает, и сам почувствовал себя идиотом.

Вороны завели церемониал, Мастер смотрел прямо в лицо Нансену. Уже знакомая формула полилась нам в уши.

– Он должен стать вороном нам (ВОРОНОМ НАМ).

– Его тень она разрежет напополам (НАПОПОЛАМ).

– Его лоа встанет за левым плечом (ЗА ПЛЕЧОМ).

– И тогда он забудет почти ни о чем (НИОЧЕМ).

Вместо того чтобы дать им исполнить ритуальный танец и проговорить эту замечательную формулу трижды, Нансен резко вступает в вороний круг и быстро говорит, почти не пользуясь переводчик-камерой:

– Без церемоний, я готов ко всему, и у меня много дел на этой планете. Пожалуйста, давайте сделаем это как можно быстрее, мне было очень больно переживать за командора Шеклтона, и не хотелось бы, чтобы он так же переживал сейчас за меня.

Что?! Значит, за меня ты, умник, переживал, а за сэра Росса нет? Нет уж. Я рвусь с места и тут вижу, что мои две с недавних пор очень активные тени меня тянут к поверхности и говорят – стой, не мешай ему, у него своя судьба. Хоть раз в жизни заткнись, Азриэль!

Мастер слегка отступил, смешавшись – впервые такое вижу, – обернулся к своим товарищам, сложил аккуратно лезвия в перьях и почти незаметно кивнул. Третий и Шестой устремились к советнику Нансену, который уже стоял, прищурив глаза совсем до узеньких щелочек, натянутый как струна, и готовый лезть к ним на спины.

И в самом деле, он же Третий Высокий, пусть разбирается сам. Окей, я вернулся в свою смешанную компанию пяти людей и ксений и достаточно равнодушно проследил за тем, как вороны берут Нансена на крылья – очень, кстати, красиво – серый с золотом плащ между всех оттенков черноты. Снова под двумя лунами один из капитанов наших трех кораблей отправился на Ночную сторону планеты, чтобы вернуться – или нет.

Прошло пять дней. Ощущение чудовищное. Почему-то я после собственного опыта шитья и обретения своего лоа был уверен, что уж у Нансена все получится, больно он был странный и, не знаю, как сказать, готовый на все в инопланетных практиках. Лоа постоянно дергает меня влево, настоящая тень вправо, дисбаланс налицо, нашел в себе много новых мышц, которые наконец позволяют мне ходить прямо и даже местами изящно. Планирую скоро встать на голову, если эти черти согласятся меня подпирать. Зато теперь я совершенно освоился с перемещением во тьме, могу не пользоваться фонариком. В ночи иногда вижу, как ходит вокруг «Стульки» Мустамяки, тоже без фонаря. Теоретически надо было бы подойти к нему, поговорить, расспросить, может, он знает, какие у Нансена были планы на прохождение испытания, но как посмотрю на его осанку – вздыбленные лопатки, опущенное лицо, идет на цыпочках, – так как-то и не хочется. Почему-то сложилась у нас негласная система молчания вокруг испытаний Высоких, таким образом мы отдаем дань уважения Контакту, даже несмотря на то, что испытание Росса закончилось так неожиданно страшно. Но если не вернется и Нансен, мне как руководителю экспедиции придется, боюсь, пересмотреть ряд параметров Межгалактического Протокола по Первым Контактам.