Помоги проекту - поделись книгой:
Добрый дедушка Мороз
Анита Ильева
К чему приводят суеверия
Гейрт брел уже очень и очень долго. Он сильно устал — неподъёмный мешок оттягивал руки, ведь наполнен он был почти под завязку, и за то, чтобы хоть немного отдохнуть, Гейрт готов был отдать все, что у него есть. Он так долго сюда шел по заснеженной пустыне — жаль было поворачивать обратно, тем более что Гейрт не привык отступаться от намеченного плана.
Он поднялся на вершину холма, с которого хорошо просматривалась небольшая деревня, почти полностью утонувшая в снегу. Во многих окнах горел свет: его сегодня явно не ждали, еще рано. Но, несмотря на это, алтари были уже хорошо видны на фоне совершенно белой пустыни, только чернели силуэты украшенных к его приходу деревьев и яркими пятнами алела под ними кровь.
Это был последний год, который Гейрт работал коллектором. Больше он не планировал этим заниматься, надоело. Надо было расти дальше, ведь невозможно промышлять за счет этих недалеких людишек всю свою жизнь. Подрастает молодое поколение, а старикам нужно уходить на покой.
Конечно, Гейрт лукавил. Не так уж много ему было лет, и тело еще не подводило его. Молодой и сильный воин, он мог бы заниматься чем-то более интересным и уже не хотел подрабатывать подобным ремеслом… Но кому-то надо было это делать. Гейрт видел, что молодежь сейчас пошла совсем безбашенная, такое творила, о чем подумать страшно, и думал, что лучше пусть пока «старики» выходят на промысел.
Гейрт почти поравнялся с домом на окраине и еле успел спрятаться, когда дверь лачуги приоткрылась, а на пороге показался мужик в ватнике. Гейрт знал, что маскировка, конечно, не выдаст, но поберечься надо было на всякий случай. Очень уж не хотелось в очередной раз заметать за собой следы, вымораживая всю семью — это забава для малолеток. Они сначала напугают людей, а потом вымораживают до смерти, оставляя после себя только замерзшие в лед тела. Конечно, это эффективнее, и больше получается продукта, но головой тоже думать надо! Лучше каждый год понемногу собирать товара, чем много, но за один раз.
— Что-то сегодня особенно холодно, — проворчал мужик, вышедший на крыльцо. — Мороз такой, что пробирает до костей! Жена! Подбрось-ка в печку дровишек, как бы вообще не околеть!
Во дворе заинтересовавшей его лачуги Гейрт наткнулся на хвойное дерево, покрытое отвратительными внутренностями, замерзшими на морозе, оттого позвякивающими на ветру.
«Вот дебилы! Кто-то когда-то сказал им, что это может помочь от злых духов… Твою мать! — ворчал про себя Гейрт: теперь вот приходилось каждый раз на такое натыкаться. — Не знаю, как от злых духов, но видеть такое неприятно и хочется поскорее уйти. Может, это и правда помогает? Хорошо хоть холодно и эта красота вся не воняет. А ведь некоторые умудряются и дома это у себя развесить… Идиоты!»
Гейрт достал прибор, направил его на светлые окна домов, включая питание, и едва заметное сиреневое свечение окружило крупную фигуру коллектора.
«М-да, в этом доме мало что есть, — удручённо подумал Гейрт, анализируя показания прибора. — Надо в другие дворы проверить».
Очень уж не хотелось Гейрту уходить отсюда ни с чем, но обход всей деревни ничего не дал. Это было плохо. Мараться заморозкой людей насмерть и в этот раз совсем не хотелось. А ведь все начиналось так хорошо. Он не очень-то любил прибегать к крайним мерам, делал это только в случаях, если вдруг его заметили или когда был совсем на мели, но… Гейрт был не очень-то в восторге от убийств людей, оставлять после себя лишь замерзшие трупы — это как напоминание, что работа сделана грязно. Непрофессионально. А итог — ледяные трупы на полу дома… Он всегда это знал, но раньше ему было на это плевать. И только недавно он вдруг понял, что не хочет больше этого. Ведь продукт можно добыть и по-другому, а значит, нет смысла убивать столько людей, тем более это не выгодно, если посмотреть с другой стороны. И никакого удовольствия он не получал больше от смерти этих, пусть и низших, существ — людей. Это новичкам было весело оголтело вымораживать целые деревни. В компании же Гейрта считалось ювелирной работой собрать
«Гиблое это место, нужно уходить, — раздражённо заключил про себя Гейрт. — Зря только время потратил».
Ужасно злясь на себя за то, что не поехал домой сразу, а решил завернуть в эту богом забытую деревушку: ведь ясно было с самого начала, что неоткуда тут взяться никакому онгхусу, он упаковывал прибор, изредка бросая взгляд на малоаппетитные кишки на деревьях. Это неожиданно натолкнуло его на одну мысль, и Гейрт решил проверить окрестности. Он слышал, что некоторые люди совершают жестокий ритуал, который, как и развешивание на елках внутренностей, вроде был способен задобрить «злых духов». Сам он еще не видел этого, но слышал о таком, и ему стало интересно, тем более неприятно уходить с пустыми руками. Неплохо было бы обзавестись байкой, которую можно перетереть с друзьями за чашкой крепкого бука. А здесь люди явно понимали, что равнодушие и глухота к чужому горю не делают их лучше, а потому могли провести что-то подобное.
В низине, в самом конце деревни, он увидел столб. Сначала он никак глазам не мог поверить: неужели правда они дошли до жизни такой? Но чем ближе подходил, тем яснее понимал — точно. Повесили девицу, и она, кстати… если верить приборам, все еще была жива. «Да твою мать, придурки недалекие!»
Подойдя поближе и присмотревшись, Гейрт опять чертыхнулся. Судя по виднеющимся тонким ручкам, худым плечам и острым коленкам — это был совсем еще ребенок. Досадливо сплюнув, он полез отвязывать девушку, ругаясь и недоумевая, хотя на самом деле, сработало ведь! Во всяком случае в качестве отвлекающего маневра подействовало безотказно. Теперь нужно было думать, что делать с этой девчонкой: отпустить он ее не мог и оставить так тоже, потому понимал — помрёт она ни за понюшку табака… Да и продукта не выделит столько, чтобы это было оправдано.
Так ничего дельного и не придумав, Гейрт попытался отвязать девицу, но абсолютно промерзшая насквозь веревка не хотела поддаваться. Промучившись и осознав, что он только время теряет, Гейрт спрыгнул и просто-напросто выстрелил из своего о старого расцарапанного слеттера по веревкам, поймав упавшее ему прямо в руки холодное тело. Он ошибся: вообще-то, девушка была не таким уж ребенком, как ему показалось сначала. На вид ей было лет семнадцать-восемнадцать, и была она уже почти отъехавшая на тот свет, вся синяя.
«Черт! Теперь придется еще и с ней возиться, угораздило же сюда зайти! Но посмотреть своими глазами, до чего может дойти людская глупость, нужно было, потому что одно дело слышать это от кого-то и другое дело самому удостовериться…» Неожиданно девица открыла глаза и уставилась на него ярко-голубыми радужками.
— Ты кто? — тихонько спросила она.
— Добрый дедушка Мороз! — процедил Гейрт, понимая, что теперь точно не сможет просто так уйти. Или придется взять ее с собой, или… надо будет мутить всю процедуру изъятия онгхуса прямо тут… Да твою мать!
Со стороны деревни ожидаемо стали раздаваться встревоженные крики, лязги, мельтешение. Надо было срочно сваливать — их заметили. Точнее, заметили, что девушка больше не привязана к столбу и висит в воздухе, так как он-то для остальных оставался невидим. Расправив полы плаща и накрывая им найденыша, Гейрт предпочел благополучно переместиться подальше от деревни и её неприятных жителей.
***
— Давай, выходь, хватит слезы лить спорожне, иначе за космы поволоку, так и знай. Хоть какой-то прок от тебя будет! — сварливо бормотала тетка Агрона, кутаясь в теплый тулуп, и, повязав под подбородок пуховый платок, отвернулась, пряча блеклые, злые глаза, на которые против воли наворачивались слезы. И казалось, сейчас ее прорвет наконец, и она расплачется, горько и по-бабьи. Но ничего такого не случилось.
Ей, может быть, и жалко племянницу, все же кровиночка, доставшаяся после умершего брата как-никак, да только толку от нее никакого не водилось, кроме того же доброго дома, перешедшего Агроне по наследству вместе с непутевой докукой. И растила она ее как свою, выделив небольшой темный чулан возле печки, а много ли девке надо — тепло и ладно. Не на сеновал же погнала! Своя-то хата давно погнила без почина, а тут прямо хоромы. А что ж еще нужно, чтобы прожить счастливую старость?
А докукой Кинни была всегда, сколько Агрона помнила.
— Ни воды из колодца не принесет, не разлив, ни дров не нарубит, не уронив топора. Тяжелый он ей, видите ли, тьфу… — жаловалась она соседкам. — А кто, я рубить должна, что ли? Мужика-то в доме нет, мой сгинул давно, угорев в бане по пьяни, а от девчонки не дождешься нормального мужика в дом привести! Ничего-то сделать ладно не может, пока не прикрикнешь. А как подросла — так глаз за ней да глаз нужон, а это обуза. Не приглядишь, так набедокурит сполна. Вон, по осени хорошую овцу выпустила ночью из хлева, отворив двери, та и сбегла куда-то в леса.
А сколько шерсти можно было состричь, и на продажу, и в хозяйстве бы пригодилось, да и мяса к праздникам было бы вдоволь! Сколько я за этой животинкой ходила, почитай, как дочь родную лелеяла! А эта чудная теперича всех ягнят попрятала в подполе, мало того, что зимнее ягнение доставило немало хлопот, так теперь еще и эта дура учудила, чтобы жители не забили баранчиков да ярочек на праздник. Вот и озлобила на себя всю деревню. Ой, непутевая. И так во всем. То слезы льет над курицей, ощипывая, да и не ест ее потом. То каши пустой наварит, приговаривая, что и без мяса неплохо вышло. Да где ж это видано, животину жалеть?
И вроде ничего, терпела Агрона, ведь племянница исполнительна, всегда старалась угодить тетке. Да и со скотиной управлялась неплохо: и сена им как надо задаст, и подчистит все, и полы наметет до блеска. И вечерами не бегала по танцулькам, сидела себе в своем углу, да кота по лоснящимся бокам наглаживала.
— Но кровь у нее дурная, не наша она, не деревенская, — приговаривала злобная баба, кося глубоко посаженными глазами на «кровиночку».
Уж как бы брат ни уворачивался да не молчал, а цепкий бабий глаз определил доподлинно: не его это дочь. Не похожая она на деревенских: рыжая да угловатая вся какая-то. Тощая, а таких у Агроны в роду не было. И душа бабы не лежала к ней.
— Нагуляла, наверное, жена брата дочурку, — шипела Аргона на ухо подружкам. — А он, дурень такой, растил чужую бастардку, учил уму-разуму, в лес с собой водил, пока егерем служил. Любил дуреху. Да померз ночью в одну страшную зиму, вместе с женой, оставив девчонку на старшую сестру.
В деревне Кинни сторонились, считали чудноватой. Уж вроде и подросла — да все дите-дитем, замуж пора бы спроваживать, да шарахались от нее женихи. Тетка и надежду уже потеряла пристроить племянницу, да, закусив удила, поднатужилась, подобрала ей мужика согласного, что жил на окраине деревни. Печка-то в избе худая стала, переложить надо, зима на носу лютая, померзли бы, а Виллем был мастером на все руки. Да и не пил почти.
— Ну, что еще для счастья надо? — вздыхала Аргона на публику. — Но нет, заартачилась, не пошла. Не люб он мне, сказала. Тьфу, непутевая, не люб… А зимой с худой печкой не проживешь. Охо-хоюшки.
Зиму вообще пережить в этих дальних краях было трудно. Все знали, что к праздникам придет злой дух — Мороз. Явится за душами жителей и выморозит до инея несколько хат. И не помогут ни потрошёные животные, ни обереги, навешанные на ели, ни священные статуи. Молва донесла, что задобрить визитера сможет только юная девственница, принесенная в жертву Морозу.
Обезумевшие от страха жители, напитанные сказками местного знатока, ничего не придумали умнее, как отдать злому духу непутевую Кинни, ведь своих дочерей им было жалко, а Агрона явно тяготилась воспитанием девчушки. Местные уж и печку ей сладили — зиму она переживала припеваючи…
Агрона покачала головой и, быстро глянув на священного идола в углу, затушила свечку. Изба погрузилась во тьму. Всё решено, обратной дороги не было. За маленьким окошком под ситцевыми занавесочками заходилась метель, швыряя в стекло крупные пригоршни снега.
— Ну, выходь, кому сказала! Вон и собрались ужо все, одну тебя ждут. Негоже людям праздник портить! Ну! — прикрикнула тетка на отчаянно трясущуюся племянницу, непослушными руками накидывающую на голое тело тулуп.
— За что же ты, тетушка? Разве я плохого тебе делала? — тихонечко шептала Кинни, чувствуя, как сердце в груди гулко перестукивало от ужаса. Ее с самого утра заперли на большой замок в избе, чтобы не удумала сбежать. Да и куда ей было бежать, вокруг только дремучие леса, полностью засыпанные сугробами.
— Нечего было ягнят прятать, сама виновата, а теперя что… — сплюнула тетка, украдкой смахивая слезу. Что ни говори, а жалко ей было эту бедокурку, привыкла она к ней, да делать нечего, погубит злой дух всю деревню, если не получит откуп. Да и изба достанется Агроне полностью, вместе с хозяйством, поди плохо.
— Да разве ж можно так? Не отдавай меня им, тетя, пожалуйста. Не губи! — утирая слезы маленькой ладошкой, взмолилась Кинни, бросаясь в ноги Агроне.
— Много ты понимаешь, авось и не заберет тебя злобный Мороз, ступай.
Бормоча, тетка ухватила ее за рукав, вытолкав за дверь, прекрасно понимая, что если и не заберет девчонку дух и не замерзнет она чудом насмерть до рассвета, то кто-нибудь из жителей закончит начатое. Если жители наметили жертву, то она должна быть принесена. Никуда не денешься от этого.
Столпившийся возле околицы люд стыдливо прятал глаза, кто-то, наоборот, в запале кидался гневными речами. Никто и не подумал вступиться за Кинни, когда она, подталкиваемая в ссутулившуюся от отчаяния спину, шла по плохо расчищенной дорожке до края деревни, разметывая снег полами длинного тулупа. Большие голубые глаза снова и снова наливались слезами, и, не отрываясь, смотрели на приготовленный для нее столб, на котором сидела нахохлившаяся черная ворона, испуганно встрепетнувшаяся при появлении людей.
Кинни всегда удивлялась жестокости жителей деревни.
«Ну скажите, зачем нужно убивать несколько голов скотины, когда для пропитания достаточно и одного ягненка? — недоумевала она про себя. — Или к чему развешивать жуткие внутренности зверски забитых животных на ветках ели? Но я и подумать не могла, что рассерженные люди пойдут на такое, чтобы раздетую повесить на столбе, на морозе. И не жалко им ведь…»
Ей было страшно, страшно так, что она каменела изнутри и хотела что-то сказать собравшейся деревне, до только голос пропал, а в горле скрутился колючий ком, не дающий дышать. И все что ей оставалось — это беспомощно смотреть совершенно мокрыми глазами, на которых влага немедленно превращалась в иней, по-детски наивно растерянно хлопая ресницами, всматриваясь в лица людей, молча прося пощады и дивясь их безучастности к ней. К живому человеку. Да где уж там, ополоумевший люд, галдя наперебой себе под носы самые разные проклятья, сорвал с Кинни старый тулуп, оставшийся еще от отца, да ухватив за тоненькие, с прозрачной кожей руки, стал вязать ее, крупно дрожащую от холода и страха, к столбу.
Жесткое волокно больно царапало лодыжки и запястья, но веревка была грубо сготовлена, да еще и промерзла вся, что мешало крепко затянуть петлю, вызывая у людей еще больше гнева. «Откуда же в них столько злобы и жестокости», — только и трепыхалось в замершем сердце Кинни, старавшейся чудовищным усилием воли сдержать рыдания и не отрываясь смотрящей сквозь снежную пелену в небо. Кинни не кричала, не молила обезумевших людей, молчала, только посиневшие губы нашептывали что-то безмолвно, о чем-то просили про себя: «Всё равно никто не поможет. Нет у меня выбора, мне его не предоставили. Не смогу вырваться…»
— И так нормально, — крикнул кто-то из запыхавшихся мужчин, уставших возиться с веревкой, и отвел глаза, чтобы не видеть перепуганного и белого как мел лица Кинни. Всем хотелось срочно оказаться в теплых домах и забыться, более никогда не вспоминать о том, что же они наделали, в глубине души боясь, что по делам их придет еще наказание. — Лучше бы старцу Морозу забрать тебя, потому что, если не придется ему жертва… не завидуем мы тебе. Пойдем по хатам, покуда сами не околели.
Внутри все жгло от боли и непонимания. У Кинни в глазах расплывались большие черные пятна, паника плескалась в ней, грохоча боем крови в ушах. Вся она сотрясалась в диком ознобе, холодный воздух с трудом проникал в легкие и его отчаянно не хватало, а кусачий мороз иголочками пронзал голое тело, выстужая из нее жизнь, покрывая ледяными мурашками и подбираясь все ближе к сердцу. Только вокруг деревеньки стонала разошедшаяся метель.
Сколько она так провисела, Кинни и не знала, медленно замерзая и задыхаясь. Ей уже казалось, что вьюга стала болезненно горячей, а сердцебиение почти остановилось, как вдруг она почувствовала, что ее тело летит вниз.
Сперва Кинни обрадовалась, что люди одумались, вернулись за ней, и телом ощутила мягкость ткани, к которой была прижата. Тяжелая от холода и переживаний голова совсем не держалась на шее, и хотелось ее куда-нибудь склонить, мороз успел пробрать до самых костей, но как только ледяной воздух стал без перебоев поступать в легкие, Кинни отдышалась, стараясь унять сильно заколотившееся в груди сердце. Ее побелевшие от снега ресницы дрогнули, она распахнула глаза, с удивлением глядя на незнакомое лицо мужчины, с хмуро сведенными от раздражения бровями.
— Ты кто? — тихонько поинтересовалась сжавшаяся в комочек Кинни, боясь пошевелить совершенно околевшими конечностями и ощущая, что от человека исходит тепло, как от жарко натопленной печки.
— Добрый дедушка Мороз! — процедил мужчина, и Кинни поняла, что он не в восторге от всей той ситуации. Однако в следующий момент что-то мягкое и теплое окутало ее.
От новизны ощущений и страха за свою жизнь, все, что сейчас происходило, выглядело для Кинни волшебным сном. До нее дошло только одно: она спасена. Но при этом она совершенно не представляла, что ожидает ее дальше. Перемещения она не почувствовала, только осознала, что мужчина, снявший ее со столба, куда-то пошел, и Кинни ясно слышала, как мороз уютно хрустит у него под ногами.
Вот и познакомились
Но если что-то пошло не так, то дальше будет только хуже. Мощности переместителя не хватило на двоих, и Гейрта с девушкой забросило в такое место, что даже он сам не сразу понял, где они находятся. Вокруг высились деревья, никаких троп или чего-то подобного не наблюдалось, а голая девица в его плаще совсем не добавляла оптимизма. «И вот чего теперь делать?»
Оглядываясь и пытаясь спокойно оценить обстановку, Гейрт подумал, что неплохо было бы сориентироваться по карте куда они попали. А для этого нужно сначала найти место, где можно было бы остановиться. Он перехватил девушку поудобнее и пошел вперед, приглядев довольно ровную опушку, подходящую для привала.
Гейрт решил, что он, усыпив девицу, дотащит ее до корабля, сотрет ей память и отправит на все четыре стороны. Пусть идет куда хочет и делает что хочет. Память никогда к ней не вернется, а это значит, что она не найдет и своих родственничков, которые отправили ее на верную смерть, и сможет начать новую жизнь. Конечно, проще всего было ее бросить и не возиться вообще. Ведь жители деревни явно принесли ее в жертву злому мне, подумалось ему. Эта местность была за ним, значит, все эти прелести в виде жертв и развешанных штук на елках — это ему подарочки.
Когда-то ему было все равно, но потом он заметил, что люди стали исчезать. Пропадать. И не с кого стало собирать онгхус. Он попросил у начальства сменить ему место сбора, но в ответ было сказано, чтобы собирал, что есть, и отваливал. Тогда впервые он задумался о том, что убивать людей просто невыгодно. И чтобы доказать это, он вот уже пару лет старался обходиться без человеческих жертв. Его мало кто понимал и поддерживал, в других конторах коллекторы не особенно заморачивались — два-три дома, и вот уже полна коробочка, можно ехать домой. Но ресурсы истощались слишком быстро, и вскоре высшим пилотажем стало приносить много продукта без убийства людей.
Выйдя на опушку, Гейрт решил, что нужно посмотреть, что там со свалившейся на его голову докукой. Зачем он забрал девчонку, он и сам не мог ответить на этот вопрос. Осталось тешить себя мыслью, что много проблем она ему не принесет. А тем временем девица пришла в себя, закутанная в его термоплащ, и теперь, высунув свой маленький, покрытый веснушками носишко, удивленно оглядывалась по сторонам.
Кинни показалось странным, что она не ощущает больше лютого холода. Так ведь быть не должно? Или когда совсем замерзаешь и тело пронзает тысячью колючих иголочек, оно совершенно перестает что-либо чувствовать? Но она же чувствовала, да, чувствовала тепло мягкой ткани, в которую ее закутали, и жуткую сухость во рту, словно не пила несколько дней. А это значило — она живая, и тот незнакомый мужчина ей не привиделся от нехватки воздуха, как Кинни сперва решила. Кто же он? Тот самый злой дух, что высасывает души? Ей стало так страшно, что отогревшееся было тело вновь сковало отчаянием и безысходностью, и сердечко в который раз подскочило в груди. Этот мужчина украл ее и теперь куда-то несет. Зачем? Почему не заморозил ее там, забрав душу?
Время будто бы застыло — минута, вторая, третья, Кинни пыталась изо всех сил прислушаться к тому, что происходит снаружи теплого «кокона», но кроме скрипа шагов по снегу и чужого шумного дыхания так ничего больше и не смогла разобрать. Она аккуратно высунулась из окутывающей ее ткани и, встретившись глазами с мужчиной, ойкнула и вся скукожилась.
— Ты теперь меня убьешь? — неожиданно спросила она тихим, испуганным голосом, разглядывая лицо своего спасителя. А спасителя ли?
— Теперь — это когда? — скептически уточнил Гейрт, не глядя на нее. Девица была не очень тяжелая, но идти с ней по лесу, волоча на своем горбу, оказалось так себе идеей. «Пусть уж лучше она идет своими ногами, так быстрее получится. Если удастся с ней договориться, конечно…»
— Теперь, когда ты забрал меня с собой. Ты высосешь мою душу, и я умру, — бесхитростно пояснила она, а Гейрт только досадливо покачал головой.
— Нужна ты мне сто лет. Есть у меня дела и поважнее.
— А зачем же ты меня украл? — недоверие зазвенело в голосе. Рыжие брови тонкими дугами приподнялись в удивлении. Дрожащие губы и перепуганный, полный ужаса взгляд Кинни сосредоточился на мужчине. На его серых глазах, кривой ухмылке, на хмуром лице. Ей было так страшно, что даже не удивило, что этот необычный дух говорит с ней, и она его понимает. Волшебство, наверное…
— Хочешь вернуться обратно в деревню? Так я тебя и не держу. Ступай, — пожал плечами Гейрт.
Девица несколько секунд сверлила его голубыми глазами, потом рванулась было из его рук, да запутавшись в длинных полах плаща, упала прямо в снег. Поднялась, отряхнула ладони и снова сделала попытку убежать.
Гейрт смотрел на нее и понимал, что влип окончательно. «Вот ведь наказание — возись теперь с ней! Прав был босс, надо было бросать это еще тогда, когда в душе его проснулась жалость к этим недалеким существам. Не надо было их жалеть, они все равно не могут ничего сделать путного, кроме как выработать много онгхуса в момент своей смерти. Или радости, но тогда немного совсем. Вся эта возня из-за слабости. Слабым быть плохо…»
— Далеко ушла? — спросил он Кинни, возникая прямо у нее на пути, подобно высокой преграде.
— Отпусти меня, пожалуйста… — пролепетала девица, почти заикаясь то ли от страха, то ли от холода, и попятилась.
— Повторяю, я тебя не держу. Иди, но тебе все равно не выжить в мороз в лесу, даже если я, как идиот, оставлю тебе плащ. Мне просто интересно, как далеко может зайти человеческая глупость!
— Что тебе от меня надо? Ты же зачем-то преследуешь меня? — почти в панике поинтересовалась Кинни, стараясь посильнее закутаться в теплую ткань плаща, и, переминаясь по сугробу босыми ступнями, пыталась их хоть как-то согреть.
— Я предлагаю тебе прогуляться вместе со мной. Там я кое-что с тобой сделаю, и ты пойдешь куда хочешь.
— Ты меня… возьмешь силой? — ее глаза раскрылись от ужаса широко-широко.
Она сказала это так, что Гейрт даже сначала не сразу понял, о чем она вообще говорит. А когда до него дошло, он расхохотался так, что вспугнул уснувших и пригревшихся было птиц на кривом суку старого дерева. Кинни вздрогнула от его громкого, как ей казалось, зловещего смеха, еще сильнее сжавшись в беззащитный комок, и не понимала, что его могло так развеселить. Некоторые жители деревни говорили, что иногда для этого злой дух и забирает девушек. Она так сжала кулаки, что ее пальчики побелели. Растрепанные ветром рыжие волосы скрывали покрасневшее лицо от этого страшного человека, что навис над ней, и глаза его выражали неодобрение. А самой Кинни казалось, что она вот-вот расплачется и сползет прямо в сугроб, посреди которого она так и топталась, позволив снегу впитывать все свое отчаянье.
— Неплохая идея в тридцатиградусный мороз! Вообще-то, красавица, я у тебя не заметил прелестей, которые могли бы меня до такой степени привлечь! — насмешливо проговорил Гейрт, смерив ее с ног до головы прищуренным взглядом, отчего щеки Кинни вспыхнули еще сильнее. — Слушай. Ты не должна была меня видеть, а я не должен был снимать тебя с твоего насеста. Ясно? У меня могут быть проблемы. Мне проще тебя убить, но я не хочу этого делать. Я могу сделать так, что ты меня никогда не вспомнишь, но для этого придется добраться до одного места. Если согласишься пойти со мной добровольно, я клянусь, что отпущу тебя в целости и сохранности. Вернешься к своим прекрасным людям, что привязали тебя к палке, и будешь счастливо жить с ними до конца своих дней.
— Когда ты так говоришь, я ничего не понимаю. Ты что, издеваешься? Кто ты вообще такой? — забормотала Кинни дрогнувшим от волнения голосом. Почему-то у неё вдруг сложилось такое ощущение, что он переступал через себя, пытаясь донести до неё эту информацию, вместо того, чтобы… убить. Он сказал, что не хочет ее убивать!
— Предлагаю для начала развести костер. Но вместе с этим, мне все-таки хотелось бы заручиться твоим принципиальным согласием. Ну что, пойдешь со мной?
Кинни смотрела на него не отрываясь и, наконец, едва заметно кивнула. Идти ей и правда больше было некуда, ведь в деревню она вернуться сама не могла. Да если бы и нашла дорогу обратно, дойдя по такому морозу, что ждёт Кинни рядом с теми людьми, которые повесили ее на столбе, ввергало в искренний ужас.
— Ладно, — глубоко вздохнул Гейрт, — как тебя зовут?
— Кинни (по-кельтски «красота»)*, — смущенно ответила девица, сильнее кутаясь в чужой плащ. От холода бил озноб, который она никак не могла унять.
— Кинни, — фыркнул он, но, поняв, что это не совсем правильная реакция, все же представился: — Меня зовут Гейрт**. Раз уж нам какое-то время суждено провести вместе, лучше если мы будем знакомы.
Кинни явно его оптимизма не разделяла, но предпочла благоразумно промолчать, исподтишка изучая отошедшего от нее человека. Уже стемнело, но от его одежды исходил слабый красноватый свет, и, как ни странно, все вокруг было отлично видно. Но даже любопытство не смогло победить подозрения. «Кто же он такой на самом деле? Откуда? Этот Гейрт странно одет и не менее странно разговаривает, непонятно и раздраженно, будто виня ее в чем-то. И сложно было вообще представить, зачем он взял ее с собой. Зачем приходил в их деревню?» Очевидно, он прибыл из далеких краев, о которых Кинни никогда не слышала, а только представляла. А еще мечтала, задумчиво вглядываясь куда-то туда — далеко. В небо. Мечтая, что может быть, там все же существует яркий мир, настоящий, совсем другой. Там, где хорошо. Где порой так хотелось оказаться, хотя бы на миг, сбегая из этого страшного мира, полного жестокости, зла и непонимания. Где она не будет чувствовать себя чужой и никому не нужной. А вдруг, он и правда существует там, в той странной и необъятной вселенной над головой, усыпанной миллионами больших и горящих огоньками звездочек, в которую она так часто смотрит своими огромными голубыми глазами, почти не моргая.
_____________________________
* Здесь перевод указан в скобках, а не сноской для того, чтобы сразу была понятна реакция мужчины на имя девушки.
** Гейрт — по-кельтски «старый, бывалый»
Почти волшебник
— Для начала тебе надо одеться, — пробормотал Гейрт, бросив взгляд на зябко кутавшуюся Кинни. — Наверное, кто-то, может быть, и согласился бы путешествовать с тобой в таком виде, но все же я думаю, будет лучше, если ты не окочуришься от холода.
— А во что мне одеться? — спросила Кинни, растерянно хлопая ресницами. — Или ты носишь с собой тулупы?
— Конечно, я ношу с собой тулупы, — вздохнув, ответил Гейрт, а Кинни засопела и обиженно взглянула на него, откровенно смеющегося над ней, так, будто и правда ждала чуда какого-нибудь. Гейрт подошел и, запустив пальцы в складки одежды, на что-то там нажал. — Он сам сформирует тебе одежду для мороза. — Увидев, что это слишком для ее понимания, он перестал над ней подтрунивать, а плащ постепенно сформировался в комбинезон. — Вот тут нажмешь, материал станет твердым, что-то типа обуви тебе будет…
— Ты что, волшебник? — зачарованно проговорила Кинни, осматривая новое одеяние и удивленно открыв рот.
— Почти… — скептически глянул на нее Гейрт. — Ну, для тебя, скорее всего, да.
— А ты умеешь исполнять желания?
— В основном только свои. И вот что, если ты не заткнешься, я тебя усыплю и потащу на горбу, так что не задавай мне глупых вопросов.
Кинни, облаченная в комбинезон, отвернулась обиженно и пробурчала:
Поделиться книгой: