* * * Иса может вздохом и труп оживить. Что ж губы твои меня жаждут убить? От двери любимой уйти на мгновенье — Не значит ли, друг мой, любовь оскорбить? Меня убивай, только прочь не гони ты — Я раб твой, зачем же беднягу губить? Нет мне никогда не добиться свиданья, — Но дело влюбленных искать и любить. К рабу Атаи позабыла ты милость, — Дочь бека, зачем озлобленье копить? * * * Волосы твэи, что Кадра ночь, истинное утро — милый лик, К этой ночи, к утру день и ночь я стремиться всей душой привык. Пусть наряд изящества надев, хвастают красавицы, но я Вижу — лишь тебе подходит он, а другим то узок, то велик. Без тебя, любимой, как мне жить? Я скорей согласен умереть; В этой муке, дорогая, знай, однозвучны сердце и язык. Без меня тебе и горя нет — тысячи ведь есть таких, как я; Но, с Азрой расставшись, день и ночь и рыдает и скорбит Вамик. Если только хочешь ты любви, неповиновение оставь. Должен приучиться ты сносить бремя бед и тяжесть их вериг. О свиданье с милой позабыв, лишь о рае думает аскет; Золото за день грядущий дал этот нерасчетливый старик. Атаи, от мира уходи, связи с миром навсегда порви, Отреченье — вот что всех молитв лучше для влюбленных горемык. * * * Вам нигде периликой прекрасной такой не найти, Схожей с гурией станом, дыханьем с Исой — не найти. Что за капельки пота на этих прекрасных щеках? И на розе росы столь же чистой, живой не найти. О, стремись же скорей наслажденье найти в красоте, Ведь пословица есть: "Дней былых со свечой не найти!" Будь же верной всегда — ныне свеж твоей юности сад, А потом он исчезнет, его за горой не найти. Сколько я ни смотрю, изнывая и ночью и днем, Но лекарства от горя разлуки с тобой — не найти. Хочет близости, о дорогая, с тобой Атаи, — Царства Джама тому, кто рожден сиротой, не найти. * * * Нет тебя — и мне души моей не нужно, Гурий мне и рая светлых дней не нужно. Я с тобой в разлуке слезы лью все время, Облаков апрельских и дождей не нужно. Локоны с лица коль ночью уберешь ты, То и ясных лунных мне лучей не нужно. Стройный кипарис — твой стан, нарциссы — очи Роза — лик; и сада мне милей не нужно. Если ты захочешь океан увидеть — В очи глянь мои, тогда морей не нужно. Пес я бешеный. К сопернику пойду ли? Он — собачник. Мне его камней не нужно. Атаи, дай место у порога милой, Вот его дворец — и светлей не нужно. * * * Мысли этой розоликой вечно прочь от верного раба спешат. От любви избавила — убила б — этому я был бы только рад! На горе скорбей я отдал душу за ее рубин. Что пользы в том? Пусть она Ширин прекрасной слаще, горе ль ей, что мучусь я — Фархад? Ветерок дыханье обретает от кудрей душистых дорогой, Потому не хочет он на ветер жизнь пускать, лишенную услад. Увидав лицо твое, о роза, разлучился с родиною глаз — Так Навруз, лишь Гуль свою увидел, родину свою забыл — Навшад. Пусть аллах ее избавит сердце от скорбей великих и тревог, Хоть она тоскующую душу не наполнит сладостью отрад. Нет обид, жестокости и гнета, нет такой печали на земле, Что бы мне не причиняла пери, вечно льющая мне в сердце яд. От обид властительницы сердца, Атаи, лица не отвращай, Знаешь ты, от гнета луноликих в мире все влюбленные скорбят! * * * Уст любимой хмельное вино и Ковсара святого отрадней, Пальма стана стройнее сосны, кипариса прямого отрадней. Щек страницы, что роз лепестки, точка родинки амбры нежней; Что мне мускус! Ведь родинка та у моей чернобровой отрадней! На мгновенье уста приоткрой и скажи только несколько слов. Люди любят и сахар, и мед, по возлюбленной слово — отрадней. Замесили водой красоты, дорогая подруга, тебя. У других украшения есть, у тебя же основа отрадней. Расчеши свои кудри, мой друг, на лицо горделиво набрось — Покрывало на розах ланит гиацинта любого отрадней. Весь свой век я напрасно искал друга в скорби, и что ж — не нашел. А меж тем, среди тяжких скорбей друг напитка хмельного отрадней. В день разлуки до неба дойдут стоны горя. Ты прав, Атаи. С милой ты разлучен, а ее нет средь мира земного отрадней. * * * Если душу взять мою захочет ненасытная твоя алчба, Искоса разбойными глазами погляди на бедного раба. Я с кудрями милой разлучился и не вижу я ее лица; Черного и белого не вижу — и напрасна слезная мольба. Кто михраб твоих бровей увидит и чудесный выгнутый их свод, Пред чертогами небес высоких никогда уже не склонит лба. Лучше всех плодов, растущих гордо на деревьях в благостном раю, Тот гранат, что на щеках любимой вырастила щедрая судьба. На меня взглянув лукавым взглядом, девом сделала меня любовь; Почему ж ты прячешься, как пери, иль не надоела ворожба? Если бог мне райский сад подарит, но тебя не будет в том раю, Я скажу, что без восьмого рая радость ненавистна иль слаба. Разве с этой кипарисостанной можешь ты сравниться, Атаи? Не достанешь! Что же тянешь руку? Ведь с судьбой бессмысленна борьба. * * * Нет у солнца востока красы этой ясной, — Есть для солнца закат, час туманный, ненастный. На Хотанской земле нет газели подобной И нарциссами глаз над влюбленными властной, Пред лицом твоим месяц — что раб абиссинский, Полумесяцу с бровью тягаться напрасно. Коль скажу: "За свиданье возьми мою душу!" Забирай — нет обмана в мольбе этой страстной. Об устах и о стане твоем помышленья Полнят ум лишь мечтой бесконечно прекрасной. Нет влюбленных несчастней меня и вернее, Нет убийцы влюбленных, как ты, всем опасной. Атаи, медресе и ханаку забудь ты, Правды там не найдешь, там лишь ложь громогласна. * * * О подруга, нет на этом свете у меня возлюбленной, как ты, И в загробном мире не забуду я твоей бессмертной красоты! Сколько я ни думаю, несчастный, о свиданье радостном с тобой, Вижу: лишь твое великодушье принесет спасенье от тщеты! По кудрям твоим тоскую ночью, к твоему лицу стремлюсь я днем — И никто не делит скорбь со мною, кроме вздохов вечной маяты. На пути любви к тебе пылает сердце безотрадное мое, Но утешить некому страдальца в море безоглядной темноты. Ты зачем в вину упорно ставишь вздохи бесконечные мои? Ах, уже давно иссякли силы опаленного огнем мечты! О павлин, бродивший по лужайке, красотою вечною гордясь, Улетел ты... У меня нет крыльев, как твоей достигну высоты? С той поры, как томными очами я пленен, подобно Атаи, Голову и ноги потерял я, а язык во власти немоты! * * * Ах, меня убивает разлука, я от милой моей вдалеке, От подруги, что краше тюльпана, кипариса стройней, вдалеке. О влюбленные, меньше браните за печальные стоны меня: Соловей я несчастный, стенаю от тюльпанных полей вдалеке. Предпочел я Луну-этой жизни, сладкой жизни в обоих мирах, Только небо сулило иначе-я от радостных дней вдалеке. Очень хочется, вижу, аскету увести меня в старый Ирем, Но без новой весны — моей милой, буду ль я от скорбей вдалеке? Я сдружился с терпеньем, с покоем, был со мною рассудок и ум, — Но любовь принесла мне несчастье, я от этих друзей вдалеке. Пусть сто раз я убит буду небом — я об этом не буду тужить; Грустно то, что умру я, бессчастный, от любимых очей вдалеке. Если тем кипарисом плененный, я умру, как бедняк Атаи, В день суда милость бога не будет от могильных камней вдалеке. * * * Кипарис с походкой плавной — вот твой стан, душе приятный; На меня взгляни ты мельком — счастье будет необъятно. Зубы милой я сравнил бы с каплями росы жемчужной — Как идут они бутону уст, что дышат ароматно. Образу любимой в сердце жизнь свою готов отдать я — Нужен дорогой подарок, если гость приходит знатный. Сердце — вечная обитель красоты твоей бессмертной, Клад ищи среди развалин — всем та истина понятна. Пусть я лишь несчастный нищий, но на свете нет другого, Кто б был более достоин милостыни благодатной. Ты меня своим леченьем истерзал, о врач-невежда, Нет лекарства от недуга для погибших безвозвратно. О царица, в царстве неги, слово Атаи послушай — Ведь султан всегда в подарок получает жемчуг скатный. * * * Вкруг свечи твоего лица я влюбленным кружусь мотыльком, Я в цепях твоих черных кудрей стал безумным, несчастным рабом, От живущей в сердце тоски по сокровищу встречи с тобой Стало бедное сердце теперь разоренным, сожженным дворцом. Если кто решит хоть на миг о твоих глазах помечтать, Никогда уж не сможет он в погребке напиться вином. Видя ныне лицо твое, и простые, и знать говорят, Что Юсуфа дастан устарел и давно уж порос быльем. Я был издавна близок тебе, ты меня считала своим, Но теперь для тебя я чужой, нет мне места в сердце твоем. Соловей моей бедной души нынче пленник в твоем саду, Ты в силки поймала его черной родинкой, как зерном. Тот обет, что принес Атаи, до сих пор стоит нерушим, Хоть разбила ты свой обет, словно чашу с хмельным питьем. * * * Ликом ты подобна розе, кипариса тоньше станом, За тебя отдам я душу и пребуду бездыханным. За короткие мгновенья, что с тобой провел я, был я Старцем Нухом долголетним и всесильным Сулейманом. Нагляжусь ли я на кудри? Пусть мне голову ты срубишь, Все равно — стремиться буду к ним я взглядом неустанным. Можем мы догадки строить об изящном стане милой, Но догадки приложимы ль и к устам благоуханным? Для аята совершенства в книге прелести великой Толкование любое будет, право, даже странным. С милою моей разлука выжгла мне клеймо на сердце, И меня всегда узнают — мечен я клеймом багряным! Атаи, в твой лик влюбленный отдал душу безвозвратно, Ты ни разу не сказала: "Умер тот, что был желанным..." * * * Скажешь ты: "Пожертвуй жизнью: я хочу, мой Атаи!" Что ж, я здесь, стреляй вернее, только гнева не таи! Если хочешь, сердце, душу ты себе навек оставь, А не хочешь, продавай их — все равно, они твои! Красоты вином, я вижу, ты совсем опьянена, Верности вина отведай — нет живительней струи! Бренна эта жизнь, и людям только на пять дней дана; На лицо луны смотреть я буду в кратком забытьи. Выше неба запущу я стрелы быстрые любви, Если только скажешь: "Где же ты пропал, мой Атаи?" * * * В разлуке с моей госпожою "ах" скажу и потом умру... Царица моя! О твоих очах скажу и потом умру. И если в час смерти спросят меня, во что же верую я — "Одна лишь она живет в мечтах!" — скажу и потом умру. А спросит ангел у райских врат — "Ты гурий хочешь в раю?" — "Нет, к милой пусть стремится мой прах!" — скажу и потом умру. О роза роз, ты вечно живи, а если мне умирать — "Обо мне хоть изредка вспомни в слезах!" — скажу и потом умру. Красавицам трудно выполнить то, что им завещают друзья, Но я — "вспоминайте о прежних днях!" — скажу и потом умру. Гибнет от страсти к тебе Атаи. "Пусть будет его душа Спутником милой в загробных краях!" — скажу и потом умру! * * * К сладкоустой устремившись, вечной жаждою богат, — Не хотел живой воды я, мне Ковсар не нес услад. В небеса бежал навеки, спрятался от нас Мессия, На уста моей любимой бросив пристыженный взгляд Ты богата красотою — я лишь нищий пред тобой; Взгляд один за эти годы подари мне, как закят. Я томлюсь в степи разлуки, полон жажды беспримерной; Что с того, что слез потоки полноводней, чем Ефрат! При свидании открою я любовь мою любимой И навеки в мир живущих будет мне закрыт возврат. Нерадивость — преступленье на путях любви, о сердце, Пустяки в делах любовных много трудностей таят. Раз уделом недостойных стал Герат, так скинь халат свой, Атаи, одень лохмотья и навек покинь Герат. * * * Навек к любимой сердце прикипело, Она дороже мне души и тела. К свиданию с тобой оно стремится, До прочего ему давно нет дела. Пишу, мечтая об устах любимой — Кровь каплет с букв, терзаньям нет предела. Султан любви едва махнул рукою — И войско сердца сразу ослабело. Пусть Ханаан богат людьми — к Юсуфу Всегда Якуб стремится престарелый. Пора стать мудрым, мударрис, ужели Внимать рассудку время не приспело? Из уст ее узнал ты тайну бога, Рви, Атаи, с фатой закрытым смело! * * * Как ни жжет огнем разлуки милая моя меня, Я терплю, тот гнет жестокий даже в мыслях не кляня. Миср любви не уважает, как Зулейха, тех людей, Что Юсуфа не полюбят, честь и стыд не сохраня. Я кровавыми слезами плачу от очей твоих, Весел я: твоя жестокость — для любви твоей броня. Райский сад, прнсноблаженство, гурии — на что они? Миг свиданья предпочту я, все в одном соединя. Разве может быть влюбленный златом, серебром прельщен? Лишь свиданья ждет он в горе, света радостного дня. Весть о локонах любимой ветерок в Китай донес — Не везут китайцы мускус к нам, свою судьбу браня. Коль от Атаи попросишь, ты свидетельства любви, Он стрелу — твою ресницу — вынет из груди, стеня. * * * Тоска по любимой — души собеседник; печально то сердце, в котором тоски нет, Тебе ль о тоске говорить моей стану? Скажу я тоске — этот друг не остынет. О вере, неверье коран говорит нам, но темны нам эти слова и неясны; Белок и зрачок твоих глаз изучивши, искатель дороги искомой не минет. Немало красавиц есть в мире подлунном, и ранят жестоко лукавые взгляды, Но полной соблазна, коварства и неги — такой не ищите, такой и ровни нет. Ты хочешь убить мою бедную душу, из лука бровей поразить хитроумно, Во всех уголках мне готовит засаду твой взгляд — из груди он и сердце мне вынет. Коль я от разлуки с тобой беспокоен, меня ты упреками все же не мучай, Для немощных и нетерпенье — терпенье, и кто из них путь беспокойства отринет? Теперь, когда я опьянен постоянно от мысли о нежных устах луноликой, В вине и в воде я живой не нуждаюсь, мне нужны уста, пусть все прочее сгинет! Советчик, ты мне предлагаешь напрасно: "Оставь же печаль, Атаи, по любимой!" Но разве достоин тот быть человеком, кто старого, верного друга покинет? * * * Я понял тебя, ты неверной, дурной оказалась. Для сердца печального злою бедой оказалась. Ах, сколько же душ ты похитила и погубила — Прекрасная ликом, ты черной душой оказалась! Какой совершило в предвечности грех ты, о сердце, Что из-за красавиц в печали такой оказалось? Ногой на лицо мое вставши, смеется: "Мне больно! Лицо твое, знаешь, циновкой плохой оказалось!" Глядел на нее Атаи и услышал бедняга: "Ты низок, и алчность владеет тобой, — оказалось!" * * * Ланиты ль то, иль сад благоуханный, Уста ль, бутон ли, солнцем осиянный? Глаза ее разбойничьи увидев, Ты скажешь: "Вот так плут из Туркестана!" Когда она кокетливо проходит, Ты скажешь: ангел, что поет "Осанна"! Над миром красоты, как царь, ты правишь, Ты — наших дней Юсуф из Ханаана. На розовых щеках твоих пылинки Или поля цветущие райхана? То шар серебряный, иль подбородок, То локон иль клюшка для човгана? Увидя Атаи, она смеется: "Опять он здесь, скиталец этот странный!" * * * От любимой и прекрасной я терплю злой гнет всегда, Голос сладкий, но отраву он мне в сердце льет всегда. Солнце алое востока, что из дома бродит в дом, Ищет света щек любимой, и за ним идет всегда. Лук бровей не напрягая, стрел не мечет из очей — Все же птиц бессильных сердца, не прицелясь, бьет всегда. Вечно яростно ревнуя к веянью ее кудрей, Амбра к пламени стремится, смерть свою зовет всегда. В верность кипарисостанных вовсе веру потеряв, Сердце, словно лист, трепещет от ветров невзгод всегда. Как красавица жестока — тех, кто полюбил ее, Отягчает, не любя их, тяжестью забот всегда. В час, как славит губы милой в дивных песнях Атаи, Он и сахару, бесспорно, сладость придает всегда. * * * Мускусный пушок на щечках, что с душой чудесной в дружбе, Это Хызр — вода живая с Хызром, всем известно, в дружбе. Слез я пролил дождь весенний, облаком те слезы стали, Это облако отныне с той луной небесной в дружбе. Чернота очей любимой и белок — вот дивный образ: Здесь неверье выступает с истой верой в лестной дружбе. Образ твой моим стал гостем — молви, разве было б плохо, Если б с настоящей встречей был тот гость прелестный в дружбе. Коль метнешь ты стрелы взгляда, сердце разорвешь на части, — Но со стрелами, однако, сердцу быть уместно в дружбе, Врач, не спрашивай беднягу, как он мучится от боли, Страстью раненный не хочет быть с лекарством в тесной дружбе. Атаи в руках держал бы век златое стремя милой — С муравьями Сулеймана ныне безызвестный в дружбе[7] . * * * Наступила весна! Выходи, розоликая, в сад, Пусть все розы твоей красоты отраженьем блестят. Коль в лицо твое взглянет бесстыдно нарцисс, прикажи: И разбойника лилии сразу мечом поразят. Алой розы рубашка покроется потом стыда, Отвернется она, коль цветник твои взгляды почтят. Сыплют золото и серебро алых роз лепестки, Ветры, словно дервиши, скорей подобрать их спешат. Видя розу, я буду рыдать, вспомнив милой лицо, Пожалей меня, как соловья, что лишь горем богат. Лучший в мире "макам" — погребок, песня в ладе хиджаз, Порицаний не слушай чужих, только песне будь рад. Небосвод, притесняешь ты злобно всегда Атаи, Но луны не забудет он, этой царицы отрад. * * * Кто подобную этой красавицу ждет, Пыль дороги ее светом ока сочтет. Пусть вполне совершенна твоя красота, Будет лучше, коль рядом с ней милость пойдет. Пусть неверная будет и гурий стройней — Но открыт ли пред ней в царство горнее вход? Если кто сребротелой не любит, поверь, Нищий он, тут и пояс златой не спасет. Ты известна жестокостью всем на земле, Между тем, Атаи вечно верность блюдет. * * * Боже, ты меня с тем кипарисом, стройным и прямым, не разлучай, Соловья с цветущим этим садом, что тобой храним, не разлучай. Убивать влюбленного не надо, а разлука с милой — смерть ему; Тело, полное тоски, с душою манием одним не разлучай. О Меджнуне, в пламени горящем, расскажи ты племени Лейли, А глаза Якуба ты с Юсуфом, сыном дорогим, не разлучай. Обо мне, больном, она мечтает, ставши всех влюбленных образцом, Ты меня с тем рудником алмазов, щедрым и благим, не разлучай. Небосвод! Коль ты к тому стремишься, чтоб меня, несчастного убить, То убей меня, но с той, к которой страстью я томим, не разлучай. Хочешь взять ты жизнь мою, разлука, видно, ненавистен я тебе, — Разлучи меня с моею жизнью, с другом лишь моим не разлучай. Атаи, коль просишь ты у бога счастья и спокойствия души, То покорно гнущуюся шею с локоном витым не разлучай. * * * Меня убить решила ты — и кудри черные наслала... О, сколько бед еще терпеть меня заставишь, как бывало? Ты взглянешь искоса лишь раз — и тысячу сердец убьешь ты; О черноглазая моя, где столько козней ты узнала? По морю глаз моих всегда плывет пленительный твой образ, Из щепочек ресниц связал я челн тебе, чтоб не устала. Чтоб видеть сахар уст твоих, на миг не складывая крыльев, Души летает попугай. Ужель его ты не видала? На власть, богатство не глядит свободный человек, который Из рук возлюбленной своей вкусил от полного фиала. Когда б факих способен был на волосок любовь постигнуть, То к расщепленью волосков охота б у него пропала. Раб Атаи вот-вот умрет, разлукой тяжкой утомленный; Хотя б спросила госпожа: "Что, милый друг, с тобою стало?" * * * Сердце ты мое взяла, исчезаешь почему? И жестокости предел преступаешь почему? Ты соперникам моим улыбаешься с охотой. Бессердечно кровь мою проливаешь почему? В склянке сердца моего лишь вино любви таится; Камни гордости в нее ты бросаешь почему? Рукавом не закрывай уст своих ты на прогулке; Нет их вовсе, ты же их закрываешь почему? Атаи, ее кудрей ветер не рассыпал наземь! Оземь голову свою разбиваешь почему? * * * Неверная, что ж ты забыла, бедой окружила меня? С безмерной печалью разлуки зачем подружила меня? В обоих мирах я желаю, чтоб, изредка хоть проходя, Углом только глаза взглянула и тем оживила меня. Тебя полюбившее сердце прямым было, словно стрела, Зачем ты, свой лук натянувши, разлукой сразила меня? Указано было от века мне с чистым сдружиться вином, Зачем же твоя укоризна, о старец, пронзила меня? Соперника душу от тела пускай отрешил бы господь — Ведь хитрость его от любимой навек отрешила меня. Кто может, скажите, отречься от жизни своей навсегда? Так значит, то господа воля с тобой разлучила меня? Собака любимой ночами рычит, Атаи невзлюбя: "Дай, нищий, поспать, ибо дерзость твоя разбудила меня!" * * * Мир покинуло глупое сердце. Что ж, похвален от мира уход, — О кудрях твоих думает сердце, мысль о них его вечно влечет, Цели в райском саду невозможна будет близость с любимой моей, То, ей-богу, мне ад будет лучше этих райских далеких высот. Я не видел прекраснее лика, уст медвяней, чернее очей. В Руме, Мисре и Чине подобных ни один человек не найдет. Я не знаю охотников, равных этим ясным лучистым очам, — Всюду луки бровей настигают и стрела беспощадная бьет. Если, синее платье надевши, выйдешь ты прогуляться, Луна, В этот миг по щекам моим скорбным синий Нил, не стыдясь, потечет. Если эти монгольские очи войско Чина на бой поведут, Джагатаев весь край и узбеков разгромит удалой их налет. Ты избранником мнишь себя ныне, Атаи, тайну добрых храни, Ибо, верь мне, противен безмерно шум людской у раскрытых ворот. * * * Разум и рассудок, как безумцы, в цепь волос закованы твоих. Повесть о Лейли теперь замолкла, звук цепей Меджнуна скромно стих. Налетел поток разлуки грозной и сравнял безжалостно с землей Сердца одинокого руины с кладом их мечтаний золотых. Многие страдальцы притязают на любовь к свече красы твоей, Но, как я, горел ли кто на свете? Знаю я, нет мотыльков таких. Тот индус — зерно на щечке милой — бесконечно счастлив, что сидит В цветнике лица твоем отрадном, между роз пленительно-живых. Говорят, любить тебя — безумство; я охотно верю — может быть. Но тебя и любят лишь безумцы, чуждые обычаев людских. Красоты вином ты загордилась — я тебя прошу, остерегись, Небо поднесет иную чашу и хлебнешь ты горестей лихих. Перешел границы униженья, молит о вниманье Атаи Дорогую, что ему дороже сердца и души, друзей, родных. * * * Праздник наступил, о госпожа, приходи, молю я неустанно, Пусть на площади, как я гляжу, глянут все сквозь пелену тумана... Жертвы к празднику приносят все, вот и я, в чьем сердце лишь недуг, Душу приношу свою тебе, в жертву чистой, милой и желанной. Вечный бог не создал ничего лучше этих сводчатых бровей — Своды вышних девяти небес! Вот для вас образчик долгожданный! Мысль о вере, о вселенной мысль больше в сердце не живут моем, — Правит в царстве сердца образ твой, он мощнее всякого султана. Свой правдивый сделала обет ложным эта дивная краса; Как тут верить мускусу кудрей? Нет доверья кипарису стана! Ясная весенняя пора... Что же я от милой так далек? Как, печальный, выйду я теперь погулять в цветник благоуханный? Словно мяч, бедняга Атаи мечется, не зная сам, куда, Ведь кудрями всадница его гонит наподобие човгана. * * * Как болит мое сердце! Меня дорогая забыла, Горе, скорбь неутешной души презирая, забыла. Не дивись, если к небу вознесся мой вздох. Не меня ли Та Зухра луноликая, вечно терзая, забыла? Где же друг, чтоб сказать обо мне ненаглядной царице? О дервише несчастном владычица края забыла. Было время — и милостей дождь на раба изливался; За какую вину его милость святая забыла? Иль он сбился с пути? Почему же нежданно скитальца Сердцу, бедной душе бесконечно родная забыла? Словно к четкам в разлуке теперь я к словам возвращаюсь: "Ах, забыла меня эта гурия рая, — забыла!" В царстве небытия, Атаи, свой шатер разбивай ты, Во дворце о тебе эта пери земная забыла! * * * В саду ожидаю тебя, дорогая; уже для гуляния время пришло. И розы раскрылись и сладостно пахнут — для благоухания время пришло. Я горько заплачу, едва лишь увижу, подобное розе, любимой лицо. Весна. Соловей свою песню заводит — уже для стенания время пришло. Я как соловей среди листьев зеленых; ты станешь прекрасною розой его; Мы тайной любви предадимся с тобою, для счастья свидания время пришло. Пора в опьяненье разбрасывать розы, чтоб ими усыпать дорожки садов... Петь песни, желая всем розам отрады; веселья, дерзания время пришло... Влюбленному — пленнику бед и несчастья, — как розе, пора изорвать воротник И стать пред возлюбленной, в очи ей глядя, любви и страдания время пришло. Петь тысячи разных печальных напевов подобно поющим в саду соловьям Певцам беспечальным пора наступила, тоски и рыдания время пришло. Настала пора, когда роза готова явить свою милость певцу-соловью; Воспрянь, Атаи, преисполнен надежды — для благодеяния время пришло. * * * Милая, схожая с солнцем, с луною! Что же случилось? Что же случилось? Блещешь ты дивных зубов белизною! Что же случилось? Что же случилось? Сердце горит... В этой горести лютой я об одном лишь молю: расскажи мне — Мир ты несла; что ж идешь ты войною? Что же случилось? Что же случилось? Ты есть на СЕете! Взгляну ль на другую? Лучше глаза потеряю навеки. Пусть и не ведают люди, — со мною что же случилось? Что же случилось? Хочешь, жестокостью, хочешь, лукавством — ах, убивай меня, нет мне спасенья! Бездна ты, тянешь меня глубиною... Что же случилось? Что же случилось? Ты — что Ширин для меня, дорогая; миру известно, что бедным Фархадом Стал я отныне с душою больною. Что же случилось? Что же случилось? Жизнь я потратил, как раб бессловесный, вечно служа дорогому чертогу, Ты же обходишь меня стороною. Что же случилось? Что же случилось? Даже частицу малейшую слова ты Атаи подарить не желаешь... Сахарноустая! Как я открою, что же случилось? Что же случилось? * * * Для тебя лишь я живу, светлой радости истока. Коль не на тебя взгляну, пусть мое ослепнет око. Между губ твоих тростник, видно, сахар увидал — Сахар меж узлами он спрятал, устыдясь глубоко. Кто, любимая, тебя с солнцем на небе сравнил? С нищим он царя сравнил — и достоин он упрека. О здоровье бедняка царь не станет узнавать — Люди узнают о тех, кто судьбой взнесен высоко. Не стыжусь я, что склонил стан, тоскуя по тебе, — Трудно даже льву любить, и в печали нет порока. И соперник и аскет вздохом сожжены моим, — Жжет все влажное огонь, жжет сухое он жестоко. Больше жизни Атаи полюбил твой стройный стан, Любит истинный прямых,- видно, это воля рока. Словарь
Аргаван — иудино, или козловое дерево. Ствол его теряет кору и приобретает яркий, красный цвет.
Аруз — арабская система стихосложения, заимствованная иранскими и тюркскими народами.
Аят — стих "Корана".
Бегляр-беги — князь князей (титул).
Вамик и Азра — герои широко распространенной на Востоке любовно-романтической поэмы "Вамик и Азра". Сюжет этой поэмы, вероятно, заимствован восточными авторами у древних греков. Написал поэму с тем же названием поэт-одописец Унсури (умер в 1039 году). Он был главой придворных поэтов ("Малик аш-шуара") Махмуда Газневидского.
Герат — один из культурных центров средневекового Востока в Балхе (на территории современного Афганистана), один из политических и культурных центров Хорасана и Мавераннахра в период правления Шахруха и Султан-Хусейна Байкара (XV в.).
Гуль и Навруз — герои поэмы Лутфи "Гуль и Нав-руз". До Лутфи на эту тему написали поэмы таджикско-персидские поэты Хаджу Кирмани (XVI в.) и Джалал Табиб (XIV в.).
Гурии (арабск.- черноокие)- вечно юные девы, красавицы, обитательницы мусульманского рая.
Дастан — сказание, поэма.
Дев — злой дух; безумец.
Джам — сокращенное от Джамшида — мифического царя древнего Ирана, в царствование которого люди не знали ни болезней, ни смерти. Джамшид возгордился и Ормузд дал власть над ним царю-тирану Заххаку, который распилил его пополам.
Закят (закат) — подать, взносы с имущества богатых в пользу бедных. У Атаи красавица сравнивается с состоятельным человеком, который должен преподнести взносы в пользу бедного влюбленного.
Захид — аскет, отшельник, подвижник.
Зулейха — возлюбленная Юсуфа — Иосифа Прекрасного.
Зухра — планета Венера — покровительница музыки. На миниатюрах она изображается с музыкальным инструментом в руках.
Иов — мифический "праведник", главное действующее лицо одной из библейских книг, так называемой "Книги Иова", которая представляет собой своеобразный религиозно-философский трактат, написанный неизвестным автором в форме художественного произведения.
Ирем — райский сад. Он упоминается в "Коране", где назван "Ирем, обладающий колоннами". По преданию, Ирем был создан мифическим царем Шеддадом, который, имея могучую власть над людьми и духами, решил устроить на земле ад и рай. По легенде Шеддад умер, не успев войти в свой рай.
Иса (Иисус) — по мусульманскому преданию Иисус оживлял своим дыханием мертвых.
Исрафил — архангел, который звуком трубы должен возвестить начало Страшного суда.
Кааба (Ка'ба)- главное мусульманское святилище в Мекке — мечеть с черным камнем. Паломничество в Мекку (в определенное время года) входило в число религиозных обязанностей каждого совершеннолетнего мусульманина, имеющего для этого путешествия достаточно материальных средств.
Ковсар — название одного из райских источников.
Кадра ночь (в "Коране" "лайлат ал-кадр") — ночь предопределения.
Кыбла — сторона, в которую обращаются мусульмане во время молитвы.
Кыт'а (буквально "отрывок") — особая стихотворная форма, отличающаяся от газели отсутствием парной рифмовки в первых двух строках. В кыт'а поэт выражает свое мнение о каком-нибудь событии.
Макам (маком) — в прошлом термин, обозначающий определенный лад, в настоящее время под термином "маком" подразумеваются крупные инструментально-вокальные пьесы, сложившиеся в течение столетий и дошедшие до нас преимущественно в изустной традиции.
Медресе — религиозное мусульманское учебное заведение.
Мессия (от древнееврейского "машиах" — помазанник)- в иудаизме "спаситель", который якобы должен быть послан богом с целью уничтожения зла на земле и установления "царства небесного". Представления о Мессии появились среди древних евреев в 586 — 538 гг. до нашей эры. В "Коране" — синоним Исы (Иисуса).
