Избранные газели

Атаи

Избранные газели

Мауланэ Шейхзаде Атаи

Атаи жил и творил в. XV веке, в период правления Шахруха, Улугбека и его сына Абдуллятифа. Атаи был одним из талантливых тюркоязычных поэтов своего времени. Алишер Навои высоко отзывается о нем в своих трудах "Маджалис ан-Нафаис" и "Мухакамат ан-Лугатайн".

Атаи был лирическим поэтом, писавшим в основном газели. Воспевая любовь к человеку, он относится нетерпимо к двуличным представителям мусульманского духовенства — шейхам, извращающим закон, муфтиям, факихам, мухтасибам, судьям, мударрисам медресе[1], занятым бесполезными спорами и словопрениями.

Отдельные строки газелей Атаи звучат в унисон с четверостишиями Омара Хайяма, восстающего против средневекового невежества:

Атаи, медресе и ханаку забудь ты, Правды там не найдешь, там лишь ложь громогласна.

Поэт разоблачает суфиев-невежд, показывает всю нелогичность и бессмысленность учения дервишей. Он едко высмеивает знатоков мусульманского богословия, которые написали тысячи книг о том, "что такое дух и как он возникет", и не пришли ни к какому полезному для человека выводу.

Трудно людям красноречья разгадать, где корни духа, Я ж узнал от уст любимой, где истоки бытия.

Высмеивая приверженцев суфизма, он говорит, что самые термины науки о "пути" суфия и познании им бога, можно понять, постигнув смысл слов "родинка" или "локон возлюбленной":

Ставят шейхи задачу себе — смысл найти всех таинственных слов; Только родинки смысл и кудрей недоступен для мудрых наук...

Атаи — певец земных радостей, любви. В его стихах, как и в четверостишиях Омара Хайяма и газелях Хафиза, вино — символ жизни, а любовь — смысл жизни. Любовь дороже и золота и пышных дворцов:

Атаи, дай место у порога милой, Вот его дворец — и светлей не нужно. Разве может быть возлюбленный златом, серебром прельщен? Лишь свиданья ждет он в горе, света радостного дня.

В возлюбленной поэт ценит не только красоту, но и благородство души. Горе человеку, если его возлюбленная неверна и зла:

Я понял тебя, ты неверной, дурной оказалась, Для сердца печального злою бедой оказалась. Ах, сколько же душ ты похитила и погубила — Прекрасная ликом, ты черной душой оказалась!

Социальные мотивы не занимают в творчестве Атаи значительного места. Однако в его газелях находим осуждение несправедливости царей, сочувствие бедным людям, что позволяет считать Атаи одним из передовых, человеколюбивых представителей узбекской литературы XV века:

О здоровье бедняка царь не станет узнавать — Люди узнают о тех, кто судьбой взнесен высоко.

По простоте и ясности языка газели Атаи принадлежат к лучшим образцам узбекской поэзии XV века. В стихах Атаи — много народных выражений, пословиц и поговорок, до сих пор бытующих среди узбеков, таджиков, татар, киргизов: "Кто держит мед, тот облизывает свои пальцы"; "Ищущие находят"; "Бешеной собаке не нужен псарь"; "Будь подальше от плохих глаз" и др.

На заимствование их из народной речи указывают такие слова поэта, как "есть пословица", "говорят". В газелях Атаи встречаются образы, заимствованные из народных сказок, например, "водяная дева";

На речном берегу, видишь, дева кротка и нежна — Ты б с водою ее проглотил — так прозрачна она. Видно, гурия в зеркало вод поглядеться решила, Тихоструйным Ковсаром красавица привлечена, Рук не моет красавица в чистом прохладном потоке — Моет воду о руку, становится чище волна. Я не верил в русалок, а ныне русалку увидел, — Эта честь лишь немногим была в этом мире дана.

Сказочные образы, мастерски использованные поэтом и искусно введенные в газели, еще более возвышают и обогащают лирику Атаи, делают ее еще изящней и привлекательней. Газели Атаи близки к народной поэзии и по ритмике. Из 260 его газелей 109 написаны размером рамаль восьмистопный. Алишер Навои в произведении "Мизан аль-авзан" указывает, что размер народной песни "тюрки", очень распространенной в XV веке среди обитателей Хорасана и -раннахра, соответствует этому размеру аруза.

По простоте языка газели Атаи напоминают "хик-маты" Ахмеда Яссави.

Произведения Атаи очень богаты каламбурами, воспринятыми из устного народного творчества.

Следуя восточной традиции составления диванов, Атаи, вероятно, писал, кроме газелей, также четверостишия, туюги и кыт'а, но до нас дошел только один его сборник, состоящий из двухсот шестидесяти газелей. Этот сборник в настоящее время хранится в секторе рукописей Ленинградского отделения Института востоковедения Академии наук СССР. Год переписки рукописи и имя переписчика неизвестны. Судя по встречающимся в рукописи азербайджанским начертаниям некоторых слов, сборник, вероятно, переписан азербайджанским писцом, жившим в XVI веке в эпоху Сефевидов. Это предположение подтверждается еще тем, что данная рукопись принадлежала азербайджанскому бегляр-беги Фатхали-хану. Рукопись была впервые описана А. Н. Самойловичем в 1927 году; в статье А. Н. Самойловича были также опубликованы 17 газелей Атаи (см. А. Самойлович. Чагатайский поэт XV века Атаи. Записки коллегии востоковедов, II, вып. 2, Ленинград, 1927, стр. 257 — 274).

В 1928 г. проф. Фитрат напечатал 15 газелей, изданных Самойловичем в первом томе "Образцов узбекской литературы" (см. стр. 151 первого тома "Образцов узбекской литературы", Ташкент, 1928 г.). Эти газели вошли также в хрестоматию по истории узбекской литературы, напечатанную в 1941 году.

В 1948 году 88 газелей Атаи были помещены в сборнике "Современники Навои" (на узбекском языке), составленном X. Зарифовым. Это издание не свободно от текстологических ошибок и погрешностей. Поэтому, работая над настоящей публикацией, мы обратились непосредственно к ленинградской рукописи дивана Атаи. При составлении данного сборника и предисловия к нему нам оказали большую помощь труды члена-корреспондента Академии наук СССР проф. Е. Э. Бертельса. Во многом помогли нам также исследования А. Н. Самойловича и издание газелей, вышедшее под редакцией проф. Фитрата.

Сборник газелей Атаи на русском языке издается впервые. Нет сомнения, что данный сборник в переводе поэта А. Старостина, который имел возможность узнать стихи Атаи в подлиннике, вызовет большой интерес у русского читателя к творчеству узбекского поэта-классика.

Э. Рустамов

Газели

* * *

Я бы сгинул от разлуки! Мне спасенье — образ твой И надежда на свиданье благодатное с тобой. Солнце и луна хотели спорить с красотой твоей, Но, твои увидев кудри, вмиг поникли головой. Лишь тебя любили б люди, если б верили тебе. Ты ведь верности не знаешь — это скажет нам любой. Красота твоя — царица всех планет небес любви; Чтоб заката ты не знала, к богу я иду с мольбой. Человеком даже ангел ввек тебя не назовет, И тебе не страшен грозный Исрафил с его трубой. Коль расстанешься ты с пери, сердце, — выжить ли тебе? Человек снести не может этой скорби огневой. Ты не видишь уст любимой, Атаи, очей ее, А без них познанье правды будет только похвальбой.

* * *

Красоту моей любимой я воспел средь цветника; Покраснели от смятенья щеки каждого цветка. С той поры, как сердцу видеть удалось твои уста, Унесла его куда-то неизвестности река. Ты души моей дороже, дорогая, для меня, Без тебя с душою в теле все равно царит тоска. Рай загробный мне не нужен. Как оденусь в саван я, Пыль порога милой будет для меня, как рай, сладка. О Юсуф прекрасный! Что же ты уходишь от меня, В доме скорби оставляешь ты Якуба-бедняка. Ты опутала мне сердце сеткою волос тугой, Я к следам твоим прижался, извини же смельчака. Все стремятся к власти, к сану. Атаи всегда влечет Стан, стройнее кипариса, тоньше, гибче тростника.

* * *

Мне утром ветер весть доставил о веянье твоих кудрей — И душу сделал благовонной, дал сердцу радость, чудодей. Лицом к ее ногам приник я, глаза к ее следам прижал, Сказал: "Души моей подруга! Приди, мне в душу свет пролей!" Бутоном стал я, окровавлен от горя, с милой разлучась, Сорочка сердца, словно роза, разорвалась от злых скорбей. "Нун" — брови, кудри — "джим" хотели "джан" — душу у меня отнять; Лишь стан — "алиф", став между ними, спас душу милостью своей[2]. Тюльпан себя сравнил с любимой — иного от него не жди — Он поднялся себе на горе — и сердце стало туч черней. О, как недружелюбно небо и как ты жестока ко мне! И небо, и тоска по милой терзают, кто из них сильней? Соломинку на платье милой в пути увидел Лтаи, Он завистью проникся лютой, став даже янтаря желтей.

* * *

Вздохи скорби жестокой моей выше неба летят по ночам, Но не знает — что делать! — о них та царица отрад по ночам. Разрывается желчный пузырь в час, как вздоха разлуки стрела Прямо к небу из сердца летит — и не знает преград — по ночам. Я с любимой моей разлучен; ныне только с печалью дружу; Собеседник мой — это печаль; злое горе — мне брат по ночам. Уст пурпурных дыханье весь день — как вино, как закуска к вину, Но, тоскуя по лалам, не знал я похмелья услад по ночам. Совершают разлуки войска в ночь набеги на душу мою, Прахом, поднятым в сердце моем, свет весь белый чернят по ночам. Шаловливые вспомнив глаза той разбойницы дерзкой, — увы, Я теряю непрочный покой, низвергаюсь я в ад по ночам. Если, как Атаи, я умру, по любимым тоскуя кудрям, То могилу мою весь народ посещать будет рад по ночам.

* * *

Жизнь моя бесплодно истощилась в горести глубокой и печали, — Я давно не вижу глаз волшебных, что меня всечасно истязали. Кто, скажите, мог бы уподобить лик ее луне иль даже солнцу? Солнце и луна лишь отражают блеск ее лица в своем зерцале! Стан прекрасен дорогой, но все же он в глазах моих стократ красивей — Ведь всегда прекрасней кипарисы, если воды корни их лобзали! Отнимают сердце эти очи, родинка — клеймо на душу ставит. Мусульмане, что с гяуркой делать? Я прошу, чтоб вы мне подсказали! Это камнесердая проходит и смеется, сколько бы ни плакал Атаи кровавыми слезами о скорбях, что душу истерзали.

* * *

Мои зрачки, что любят лик твой — он счастье, радость им принес, — Считают мускус только тенью твоих агатовых волос. Твой стан зовут все кипарисом, но можно ль с этим колдуном Сравнить и дерево, что гордо в саду Ирема поднялось? Храня любовь и верность, стала ты шахом царства красоты, От справедливого правленья высоко царство вознеслось. Стремлюсь к глазам твоим лукавым — ведь смотрят иногда они Тайком на бедного страдальца, пролившего так много слез. Увы, безвинно он скончался от гнета розоликих дев; Друзья, об Атаи припомнив, вина испейте цвета роз.

* * *

Как же так? Из-под михраба, о любимая моя, Богомольца убивают очи, злобу затая? Думает луна: "Когда же нагляжусь и я досыта На лицо ее!" — и смотрит у окна всю ночь, как я! Водолаз в Омане — жемчуг, на твои похожий зубы, Не нашел, хоть посетила много берегов ладья. Запер дверь я дома сердца, но всегда проходит гордо Образ локонов любимой внутрь закрытого жилья. Трудно людям красноречья разгадать, где корни духа, Я ж узнал от уст любимой, где истоки бытия. У тебя ресницы — стрелы, сердцу страшны их удары, Но еще опасней взгляды, бьют они острей копья. Атаи склонился низко пред тобой, увидев бога, А неверный чтит кумиров — что ж, он в вере не судья.

* * *

Ты лучше пери красотою стана, Пленительна, стройна, благоуханна. Тебе век Ноя, мне Иова стойкость Дай бог в моей печали постоянной. Пусть не исполнятся мои желанья, Когда иная станет мне желанной. Я плачу,- ты сияешь красотою; Якуб я,- ты Юсуф мой несказанный. Скорбь, радость Атаи всегда приемлет От милой, красотою осиянной.

* * *

Прядь волос на лицо не спускай — нас смущает твоя красота. Эта прядь — что в исламе зуннар, люди видят в ней образ креста[3]. Пусть Юсуфом тебя назовут, скажут нам — ты Мессия, Хабиб, Ты прелестнее всех, милый друг, полны сладости эти уста. Без тебя потеряет покой сердце даже в раю навсегда, Если роза в саду не цветет, то скорбит соловей-сирота. Если ты меня хочешь убить, то не мешкай, скорей приходи, Мне разлука с тобой тяжела, а с тобою и смерть как мечта. Отрубив мою голову, вниз брось ее, словно пряди свои, — Если будет душа хоть на миг не тобой, а другой занята. Крепко в душу запала мою скорбь любви, неизбывной навек, Мне из мертвых, соперник, не встать, и напрасна твоя суета. Говорят: "Атаи, ты не смей милой душу свою отдавать!" Отняла она душу души, где меж нею и мною черта?

* * *

Без тебя я на свете живу, как в пустыне безлюдной, мой друг, Изобнлье земли для меня стало житницей скудной, мой друг, Ты не хочешь меня одарить щедрой милостью, счастье мне дать, Ну и что ж, если благостью стал гнет твой неправосудный, мой друг! Как был рад я тебя лицезреть! Как я плакал в разлуке с тобой! Все мне мало и большего жду я в тоске непробудной, мой друг! Сердце отдал тебе я давно, ты же хмуришься все на меня; Ах, доколе ж я буду терпеть этот гнев безрассудный, мой друг! С человеком сравню ли тебя? Дивной пери прекраснее ты! И гранат твоих щек для меня — сад невиданно чудный, мой друг! О Джамшиде оставь разговор — я за царство его ни отдам На мгновение данный тобой твой фиал изумрудный, мой друг; Жизнь отдам я за сладкий твой рот, что с улыбкою мне говорит: "Атаи, существую ли я? Вот вопрос очень трудный, мой друг!"

* * *

Милый лик твой — что свиток красы, точка родинки — благостный стих, И для верных свет ясных очей — это светоч стремлений благих. Чудо мира! Не гурия ль ты? Или ангел, слетевший с небес? Красота безгранична твоя. То — предел всех мечтаний земных. Ты Юсуфа затмила красой; не жалея, отрежь мне язык, Коль скажу о Юсуфе, забыв о бровях и очах дорогих. Из засады бьют очи твои, кудри помощь спешат им подать — Да, китайцы помогут всегда покушеньям кяфиров лихих[4]. Если жизнь с дорогою душой в мире духов окажутся вдруг, Животворные губы твои избавленье отыщут для них. Все, что может желать человек, из пленительных уст обретет, И зачем нам дыханье Исы, проповедник, в реченьях твоих? Ты любезна ль, жестока ль со мной — благодарен за все Атаи, Гнет любимой он примет всегда без роптанья, покорен и тих.

* * *

Предо мной свой лик, царица, ты хоть раз открой, Дай хоть миг полюбоваться милой красотой. От очей твоих коварных как оборонюсь? Каждый миг берет за сердце взор лукавый твой. Выходи в сорочке тонкой в свой прекрасный сад, Пусть там ветер с алой розой тешится игрой. Спорить вздумала фиалка с локоном твоим — Ей пришлось согнуться: ветер ей воздал с лихвой! Гиацинт приблизь ты к розе хоть на краткий миг, И навеки мир утратит счастье и покой. Чернокудрая поближе подошла ко мне, — Убегай скорей, терпенье,- трудно мне с тобой! Атаи глаза газельи полюбил теперь, Взгляд раскосых глаз страдальца не сразит стрелой.

* * *

Солнце утром горит на востоке не в твоих ли, о радость, лучах? Словно солнце красы ты восходишь, сея взглядом влюбленность в сердцах. Появились разбойничьи очи, губы дерзкий свершают набег — Видно, кровь проливать ныне можно, разрешил винопитье аллах. Да, вино всех влюбленных отрада, и недаром арабы вино Называют "покоем", высоко поднимая фиал на пирах. Уверяют притворно захиды, что высокий им страшен господь; Раб, навеки плененный тобою, пред красавицей падает в прах. Увидавши твой стан и походку, муэдзин оставляет мечеть, Благодать на земле он вкушает — не гулять ему в райских садах! О царица красавиц! Едва лишь собираешь ты войско кудрей, Всех людей постигает смятенье, в их сердцах и греховность и страх! Коль певец заведет средь собранья сладкозвучную песнь Атаи, То Зухра заиграет на чанге, — солнце будет сиять в небесах.

* * *

Приходи, о кумир, наступили весна и праздник, Снова людям красавица стала нужна и праздник. На мгновенье откинь покрывало с лица, откройся, Пусть тюльпаны и розы увидит страна- и праздник. Я от жажды страдаю. Дай влагу мне уст студеных В этот день, чтобы слились отрада вина и праздник Проиграю я -душу за очи твои — две Кабы, Ведь от предков далеких игра нам дана — и праздник. Я душою молю — не заставь Атаи ждать долго, Пост ужасен; с душою лишь радость дружна — и праздник.

* * *

Губ твоих вино, о дорогая,-это не Ковсар ли полноводный? Тонкий стан, стройнее кипариса, как прекрасен он, с тубою сходный! Взглянешь ты лишь раз — и разрушаешь тысячу сердец одним набегом, Эти очи — так я разумею — с нечестивцами Хейбара сродны. Горе голове моей несчастной! Черный день наступит для бедняжки Из-за сердца, что стремится к амбре локонов прекрасных сумасбродно. Ты кинжал повесила на пояс, но не обнажай его, не надо — Взгляд лукавых глаз сразит вернее, он опасней чем булат холодный. Это просто клевета невежды, что в Оманском море-чистый жемчуг. Нет, зубов твоих блестящих перлы — настоящий жемчуг благородный. Ты меня всечасно притесняешь; я умру, стремясь к тебе единой, Ибо тот, кто угнетает, даст ли в руки то, что для души угодно? Беден я, безвестен, ты богата красотой своею ненаглядной, Если у богатых дара просит, — невиновен в том бедняк голодный. От красавиц верности с любовью, полагаю я, никто не видел; Как и красной серы, над которой трудятся алхимики бесплодно. Атаи, уйди от всех желаний, если ты идешь к своей любимой; То, чего ты хочешь, недоступно, но не можешь ты хотеть свободно.

* * *

Создавая человека в черной мгле небытия, Бог хотел, чтобы явилась миру красота твоя. Богословы говорят нам,- рот не существует твой. Стан зовут несотворенным горней мудрости друзья. Если ты меня, больного, все же навестить придешь — Ты убытка не потерпишь, хоть и выгадаю я. Я б сгорел в огне гранатов щек твоих, меня спасло Яблоко — твой подбородок: жизни скрыта в нем струя. Если бы пушок Аяза не любил султан Махмуд, То для "Шах-намэ", конечно, был бы лучший он судья[5]. Кравчий, принеси скорее розоцветного огня, Утром, под напевы лютни он — источник забытья. Пусть состарится с любимой Атаи — не упрекай: Он путем единобожья шел, от боли вопия.

* * *

Из лика твоего Ирема сад возник, Из уст твоих возник живой воды родник, Рассказ о красоте Юсуфа-ханаанца Из книг красы твоей, что всех прекрасней книг. Твою красу, мой друг, предчувствовали раньше, И все ж такой, как ты, не видел мир-старик. В предвечности из уст твоих упала капля, К ней, как к душе миров, теперь весь мир приник. На пальцах у тебя я хну иль кровь увидел? Нет, то не хна, то — кровь влюбленных горемык. Забравшись под михраб бровей твой взгляд неверный Лежит всегда хмельной... Тархана он достиг! В собольей шубе ты подобно ночи стала, Зухрою светит взгляд, луною — ясный лик. Прекрасны все твои черты, хвала аллаху, И мир, смотря на них, издал восторга крик. Так долго Атаи мечтал о луноликих, Что стал, как небосвод, вращаться каждый миг.

* * *

О приди, ведь покоя у сердца давно, жаркой страстью к тебе опаленного, нет. Сил разлуку терпеть, ожидать день и ночь у меня, злой тоской угнетенного,- нет. Мой Мессия, спроси о недуге моем и о том, как измучено сердце мое, А не то, кроме смерти от тяжких скорбей, мне спасенья от горя бездонного нет. Слабой жизни дыханье в печальной груди я отдам за индуса любимых кудрей. Ведь другого товара в торговле с тобой у бедняги, удачи лишенного, нет. До какой же поры ты, подобно врагам, будешь прахом дороги меня почитать? Богу ведомо: в сердце печальном моем праха черного, ветром взметенного, нет. Видят псы твои, как я стою у ворот — и зовут меня громко, и нет в том стыда, Кто жалеет на свете меня, кроме псов? Друга сердца, ко мне благосклонного, нет! Что ты мне говоришь — "Не смотри каждый миг на лицо мое! Бойся злословья людей." Иль не ведаешь ты, что бессилен я здесь, ибо воли у страстно влюбленного нет. От разлуки с тобой, камнесердый кумир, истомился, погиб наконец Атаи, Не сказала ни разу ты: "Где ж он пропал? Что ж несчастного, в прах превращенного, нет?"

* * *

Черные очи, подобно газели, ищут повсюду забав и проказ. Цель найдена и, не зная ошибки, вдаль их коварства стрела понеслась. Не было в мире оружья такого для истребления душ и сердец! Что же страшнее бровей твоих тонких, сердце и ум восхищающих глаз? Сколько б ни рыскал ты между красавиц, ты не видал меж пленительных дев Этой походки и тонкого стана, взгляда, что манит, горя и лучась. Слава аллаху! Сегодня с любимой мы наконец-то увиделись вновь — Раньше я думал, что в рай лучезарный верных ведет воскресения час. О, как мечты Атаи бесполезны: зная неверность красавиц, у них Ищет любви он и верности снова, и до сих пор его пыл не угас.

* * *

Красота твоя — чудесный райский сад, А уста — источник жизни и отрад. Гиацинты — кудри, стан твой — кипарис, Аргаван — ланиты, как стрела — твой взгляд. Стан, уста любимой тонки как мечта. Кто поймет загадку, что они таят? Что ты так сурова? Хочешь душу? На! Без тебя, измучен, буду смерти рад! Что ты плавишь душу в тигле смертных бед? Ведь тебе от века отдан сердца клад! Ты другою стала, но не Атаи, Он одной лишь верен много лет подряд.

* * *

Разлучился я с милой моей, охватил мое сердце недуг, Стало сердце наперсником бед, собеседником горя и мук. Несомненно, сегодня умру я в разлуке с любимой моей, Ибо жизнь без души на земле — это просто бессмысленный звук. Говорят, естг Ирем и Ковсар, есть и райское древо Туба, Не влюбленный тогда лишь в раю, если рядом единственный друг. Лик Юсуфа у милой моей, эта ямочка — кладезь его, Хызр — пушок, а уста — это ключ, орошающий поле и луг. Ставят шейхи задачу себе — смысл найти всех таинственных слов; Только родинки смысл и кудрей недоступен для мудрых наук. Что такое любовь, не узнал многомудрый муфтий в медресе. Там ведут разговоры одни, в цель не может попасть этот лук. Чтоб не сгинуть в обители бед, как несчастный погиб Атаи, Ты сближения с ней не ищи, ведь свидания горше разлук.

* * *

Темный пушок на лице дорогой — то у источника жизни трава, Бабочкой вьется душа вкруг нее, все оживляет она существа. Скажешь ты, что окрыляет пером всадница стрелы в колчане своем? — Срезали крылья у птицы души, бедная при смерти, дышит едва. Если живой ты воды не испил из упоительных губ дорогой, — Трупом ты стал, а "живым" назовут — это одни лишь пустые слова. Искоса взгляд только бросив один, в плен забирает узбечка меня; Род свой откуда та ханша ведет? В чем же истоки ее удальства? Взглядом одним одари Атаи, ты, что владеешь богатством красы, Коль не уплатишь закят с красоты — будешь пред господом ты неправа.

* * *

Госпожа, твое лицо я вижу или это солнце и луна? Госпожа, твое ли слово слышу, или чашу с медом пью до дна? Если уголком посмотришь глаза искоса на бедного меня, Это меч, что жилу жизни рубит, или взгляд, чья сила всем страшна? Ветер утра, что душе приносит запах сладостный твоих волос, — Не удод ли от царицы Савской? Добрая им весть принесена![6] Локон твой, благоуханней амбры, в ночь глухую скрывшийся из глаз — Ворон ли на стройном кипарисе, мускус ли? Не знаю — ночь черна. Может быть, стонать мне меньше надо? Славный сторож, правду мне скажи! Голова у псов не разболелась? Им все ночи жалоба слышна! Я сказал: "Уйду я от мечтаний о твоих рубиновых устах!" Но уйти от жизни драгоценной — человеку сила не дана. Хоть бы раз спросила ты, царица, как живет бедняга Атаи! Жалость к беднякам во имя бога неужель, ты думаешь, грешна?

* * *

Двум прекрасным луноликим край наш воздает почет. Леденец — одна; другая — словно сахар, словно мед. У одной ланиты — солнце, освещающее мир, У другой глаза — хейбарцы, кто их ярый пыл уймет? Родинка одной и кудри — это сети и зерно, Стан другой — сосна прямая, кипариса стройный взлет. Губы у одной — как алый яхонт, блещущий красой, Зубы у другой — как частый жемчуг, все наперечет. Как серебряное яблоко подбородок у одной, У другой — как две миндалины, каждая к себе влечет. Коль одну зовем султаншей края дивной красоты, То другую мир кейсаром края прелести зовет. Взгляд одной лукаво-нежен, он острей ножа врача, У другой кинжал-ресница беспощадно насмерть бьет. У одной крутые брови сходны с молодой луной, А лицо другой — как праздник, счастья радостный восход. При одной рабом послушным вечно служит Атаи, — При другой — слугой, взвалившим на себя весь груз забот.

* * *

И Юсуфу в удел, я скажу, не досталось такой красоты, Как Якуб, я все плачу по ней, утеряв дорогие черты. Хоть горит, изнывая, душа в ожиданье любимой моей — Все же лучше в тоске ожидать, но другим не отдать чистоты. Почему хочешь взглядом убить, дорогая, раба твоего? Без тебя эта бренная жизнь — воплощенье стыда и тщеты. В судный день похваляется пусть благочестьем примерным народ — Буду я восхвалять лишь любовь, весь во власти нетленной мечты. Ты на бога надежды полна, я же всякой надежды лишен. Как же ты мне надежды не дашь, что достигну твоей высоты? Упрекаете душу мою: "Ты гяурку зачем полюбил?" Мусульмане, душа ни при чем, это сердце сожгло все мосты. В горе выйдет душа Атаи из несчастного тела, когда, Похищая сердца всех людей, плавным шагом прошествуешь ты.

* * *

Влюбленных кыбла — лицо прекрасной, все говорят, А брови — "кыбла михраба" — страстно все говорят. Влюбленный жаждет твоих желанных коснуться уст; Лицо любимой — тюльпан, согласно все говорят. Пушок и родинка — то отблеск чистой души твоей, Китайский мускус — так ежечасно все говорят. По серебристой душистой коже тоскую я... "Ты ртутью плачешь, томясь напрасно!" — все говорят. Для глаз монгольских твоих — что лужи озера слез Моих печальных — так громогласно все говорят, Уста любимой — шербет уннаба, сказали мне, И потому я в тоске, злосчастный, все говорят. Твои ворота открою плачем я пред собой — "Открой ворота в дождь, в день ненастный", — все говорят. Монету сердца отнимет сразу твой первый взгляд — Ведь он обманщик, колдун опасный — все говорят. "Ты раб мой верный,- луна сказала, — о Атаи!" "Дается имя на небе!"- ясно все говорят.

* * *

Меня одним ты наградила — ярмом страданий и забот; Твоя любовь — всегда жестокость, твое великодушье — гнет. О, как жестока ты к влюбленным, хотя за ними нет вины! Тебе не кажется, что славы тебе твой гнет не принесет? О, как мне трудно, дорогая, существованье без тебя! А жизнь твоя во все мгновенья спокойно без меня течет. Ты мне давала обещанья и мучала меня всегда, — Жизнь близится к концу; когда же исполнить их пора придет? О, как всегда мне не хватает очей, кудрей и уст твоих! И бытие мое отныне небытием зовет народ. С тобою разлучась, живу я,- великий в том проступок мой, Но сердце грешное и ныне прощенья от любимой ждет. Пусть Атаи на той дороге — ничтожество, взметенный прах, — Он ждет: красавица однажды по праху этому пройдет.

* * *

Почему посмела красотою состязаться с милою луна? Ведь любимая и солнца краше — будет здесь луна посрамлена. Увидав, что никогда сравниться не удастся ей с твоим лицом, Гурия в раю скрываться будет, и по судный день пристыжена. Если ты среди игры любовной бросишь на людей лукавый взгляд, Задрожат ресницы шаловливо — люди скажут, ты опьянена. Много есть в стране красавиц дивных, похищающих сердца людей, Но моим владеть навеки сердцем — эта власть одной тебе дана! Искушение над искушеньем — брови над очами дорогой, А лицо над станом — свет над светом, этим светом даль напоена! С лика твоего сниму, рыдая, покрывало черное кудрей, — Вечером распустится ли роза, если ливнем не орошена? В красоте любимой видит бога Атаи, коленопреклонен; Что дивиться, если лицезреньем слабая душа исцелена?

* * *

Я некой дивной пери увлечен, Которой даже ангел восхищен. Зухра любуется ее глазами, А утро — Муштари — ей шлет поклон. Сравню я кудри с войском Сулеймана, Юсуф лицом прекрасной посрамлен. Ее прекрасный стан сравню с душою: Она идет — и мертвый воскрешен. Пушок, как мускус, родинка, как амбра, Благоуханьем вашим я пленен! За капли слез моих из уст-рубинов Я леденцами слова награжден! Тот кипарис на Атаи не смотрит — Бурьяном быть навек он обречен.

* * *

Верно служу тебе я. В чем же вина моя? Уж на последней черте я. В чем же вина моя? Ты мне давала обеты, был я тобой обнадежен, — Гонишь теперь, как злодея. В чем же вина моя? Вижу я, ты изменилась, я же служу, как прежде, Мысль о тебе лелея. В чем же вина моя? Знаешь: я друг твой верный, что же врагом зовешь ты? Где же есть раб вернее? В чем же вина моя? Ты Атаи обвиняешь, будто я очень назойлив, — Жду я свиданья, немея.... В чем же вина моя?

* * *

Твой стан, красавица, стройнее, чем самшит, И всех счастливей тот, кто по тебе скорбит. Пусть молится другой и день и ночь в мечети: В моих мечтах всегда огонь твоих ланит, Ах, твой лукавый взгляд — чудесный, быстрый кречет, И птицу сердца он мгновенно закогтит. Я на путях любви свободней кипариса, Когда мрасавица меня поработит. Коль дунет ветерок от улицы любимой, То Сулеймана трон на ветер полетит. Влюбленный не живет без милой и мгновенья, Пусть вечен он, как Хызр,- в могиле он лежит. Средь нищих Атаи несчастьями прославлен, — Царицы гнет жесток — о том молва трубит!

* * *

Я тоскую по очам твоим, и тоски подобной в мире нет, Нет души печальнее моей, сердца — пленника несчастных бед. В день, когда по лугу ты прошла, погуляла и ушла опять, Ворот разорвал себе нарцисс, и потух в глазах у розы свет. Сотню раз, стремясь увидеть рай, из могилы встали б мертвецы, Если б так стройна была туба и могла ходить тебе вослед. Не могу я в этом мире жить, не ища свидания с тобой, — Бог тебя желанной сотворил, мне же дал искать тебя совет. Что на долю выпадет мою? Скорбь, тоска иль бедствия времен? Иль суровость милой, иль беда, что несет завистливый сосед? Хоть, вино пригубив в полночь, я и вздыхаю громко на весь мир, Тайн моих не ведает никто, будь он даже высший тайновед. В сад не выйдет бедный Атаи, луг его без милой не влечет, Жаждущему встречи скорбь несет рай, лишенный радости примет.

* * *

На лицо из глаз моих течет слез живых печальная река, Приходи скорей, мой кипарис, ты не сыщешь лучше уголка. Ты царица края красоты, и в садах дыхание твое Раскрывает розы лепестки, словно дуновеньем ветерка. Печень стала от тоски водой; сделай же добро — и в воду брось, Что посеешь, то же и пожнешь; верно, мудрость предков глубока. Губ твоих отведав вкус, теперь наслаждаюсь жизнью я своей, — "Лижет пальцы тот, кто тронет мед!" — говорит народ, а ты сладка. В небо устремлен пытливый взгляд о тебе мечтающих рабов, Узнаем мы-это ты идешь, если заалели облака! О твоих расспрашивал устах и искал их я — найти не мог; Говоря: "Кто ищет, тот найдет!" — были ль правы прежние века? Пусть опять на волосы твои взглянет Атаи. Что дива в том? "Сладости отведав,- говорят, ты привыкнешь к ней наверняка"!

* * *

Уста любимой — что Ковсар прохладный; Как розы рая — щеки ненаглядной. Глаза — нарциссы, кудри — гиацинты, Расцветшие в Иреме в час отрадный. И соловей души поет от века В саду красы подруги беспощадной. То ветер в завитках волос любимой, Иль джиннов рой, что души ловит жадно? Ты Атаи продать, аскет, стремишься? Он раб красавиц, продавай же, ладно.

* * *

На речном берегу, видишь, дева, кротка и нежна — Ты б с водою ее проглотил — так прозрачна она. Видно, гурия в зеркало вод поглядеться решила, Тихоструйным Ковсаром красавица привлечена. Рук не моет красавица в чистом прохладном потоке — Моет воду о руку, становится чище волна. Я не верил в русалок, а ныне русалку увидел, — Эта честь лишь немногим была в этом мире дана. Увидал Атаи лук бровей ненаглядной и милой И читает в михрабе "ясин" — пьет он счастье до дна.