Весна после смерти

(Из повести: Последнее посещение)

 О нежном лице    Ея,  О камне в кольце    Ея,  О низком крыльце    Ея,  Песня моя. О пепле волос твоих, Об инее роз твоих, О капельках слез твоих  Мой стих.  Желто лицо    Мое.  Без камня кольцо    Мое.  Пустынно крыльцо    Мое.  Но вдвоем,  Ты и я,  Товий и Лейя. Наша песня печальна, как родина наша. Наша чаша полна и отравлена чаша.  Прикоснемся устами,  И сожжем в ней уста мы,   Ты и я,   Товий – Лейя. Но печальна не песня, а радость в глазах. Но светлеет не радость – то снег в волосах. Но пестреет не луг наш – могила в цветах    Лицо ея.    Кольцо ея.    Крыльцо ея.    Счастлив я.

1912.

Летаргия

Погиб – и дан ему покой

Лермонтов.

1. Свидание.

Пришла в последний раз, бледна, Но рада как! – в движеньях скрытых. Стоит – зачем? – почти одна, Коснуться губ, волос небритых? Кривится рот, усмешкой той. Усмешкой! – будто он не мертвый. Скользнул кинжал (иль нож простой)… Какой здесь воздух тяжко спертый. Нет… наклонилась, замерла, И смотрит, смотрит. Да, недвижим. Все ждут парения орла, А он, он, ворон черный, – ближе. О, крик… неясною чертой Пришло и умерло движенье. О, кто ты? каторжник? святой? Ты жив, ответь? Ты – Воскресенье? Ушла. Желтеет странный лик, Чернеют волосы сурово. Он мертв ли, жив, – он был велик, Лишен и обречен, как ново!

1912.

2. Проводы.

Льет солнце лучи. Ворчливо ключи Открыли часовню насилу. Стучи не стучи, не пустят, молчи, Лежи – еще рано в могилу. Гнусавит дьячок – дадут пустячок, И то еще слава те Боже. Из гроба торчок: чернеет клочок. Не прядь, а клочок, от того же! Закрыли лицо и сняли кольцо, И синего нету сапфира. Разбито яйцо – и смертно лицо, И черная сня́та порфира. Но веки его дрожат отчего? Рука шевельнулася влево… Не надо всего… Берите его. Прощайся, ты, бледная Ева! Посыпан песком большой белый ком. Недвижимый, длинный, весь белый. Ну был дураком, летал мотыльком, Кому теперь дело до тела? Кладите, готов. Хорош новый кров? Ну, двигайте в черную печку. Потише, покров… Приятных вам снов! Эй, барышня, га́сьте же свечку!

Весна после смерти

(Из повести: Последнее посещение.)

Здравствуй радостно, Ра. Ладан-Слава плывет Облаками, и солнца лик светит, пресветлый. Надо мной молодой попик песню поёт Неразборчиво громко, от ризы весь светлый. Только май начался. В деревнях деревца Не цветут, а, сквозные, со светом струятся. Надо мной хорошо. От тебя ни словца… Позже быстрые речи твои заструятся. Капли капнули: дождь. Панихида прошла, Ты ушла – воздух ладанный легкий все пахнет Час назад по тропе ты, потупясь, прошла Всё не зная, что тело в земле мое чахнет.

1913.

Осенняя детская

Перед смертью комнату на солнце Для меня найдут, перевезут меня. Как святого – в белом бледном солнце Будут видеть, проходя, меня. Стану умирать я в прежней, чьей-то, детской, В бедном зареве голандки горе греть. И конец начнется. В окнах детской Три огня зажгут – три дня гореть.

Мой траур

Иду – цветной веселый сквер Уж издали благоухает. И вот – гусарский офицер Седой, нарядный, – отдыхает. На лавочке сижу в тени У плещущего вниз фонтана. Шумит вода и чуть звенит… Да, песенки про Калибана. Вот возле звонко смех вскипел. Бурлит, бежит ко мне задорно. Веселье… Если б я умел, Я веселился б так же: вздорно. Но странный средь цветных фигур, В руках держу я точно гробик, Обернутый мной в креп Гонкур Изящный и печальный томик.

1913.

Часть третья

Ночь

Нет масла в лампе – тушить огонь. Сейчас подхватит нас черный конь… Мрачнее пламя – и чадный дух… Дыханьем душным тушу я вдруг. Ах, конь нас черный куда-то мчит… Копытом в сердце стучит, стучит!

1912.

Руина

Красный дом – красный дом – красный дом. Это флюгер скрипит ржаво-рыжий. И в ответ, да, в ответ – о, с трудом – Вторит арфа Эола на крыше: Красный дом… красный дом, красный дом. Ведь весна! Да, весна, здесь весна – Ручейки разлилися как речки, И трава разноцветно росна. Блеют – где? – по утрам две овечки: Да, весна… да, весна, да, весна… Красный дом. Красный дом. Красный дом. Это дятел долбит по деревьям. Флюгер с арфою вторят, с трудом. И несется к весенним кочевьям: Красный дом, красный дом, красный дом!

1912.

Слабые сарказмы

1. Сестра.

Их двое. Темный повечерья час. Горит, чадя чуть, голубая лампа. Пробил последний – примиренье – час, Горит нежнее и яснее лампа. И вот краснеет пепельный фитиль… И вдруг, краснея, вспыхивают стены. Клубится красным у постели пыль, И накаляет голубые стены. И над постелью – огненный дракон. А там портрет пастельный был недавно… Какой стал странный брат, ужели он?.. И я сестрой ему была недавно…

1912.

2. Конец героя.

В один карман карминовые розы, Крестильный крестик и коробки спичек. В плаще – подобие маркиза Позы. Но – горе! – льнут столь ласковые слезы, Как миллионы из тумана личик. А свет прекрасный светлой ночью – краше… Но под ногою гнется мокрый мостик. Скорее… Ближе надо к черной чаше. Русалка – слышу приглашенье Ваше. И оклик мамы: это ты, мой Костик…

1913.

3. Конец клерка.

Перо мое пиши, пиши. Скрипи, скрипи, в глухой тиши. Ты, ветер осени, суши Соль слез моих – дыши, дыши. Перо мое скрипи, скрипи. Ты, сердце, силы все скрепи. Скрепись, скрепись. Скрипи, скрипи, Перо мое – мне вещь купи. Веселый час и мой придет – Уйду на верх, кромешный крот, И золотой, о злой я мот, Отдам – и продавец возьмет. Возьму и я ту вещь, возьму, Прижму я к сердцу своему. Тихонько, тихо, спуск сожму, И обрету покой и тьму.

1913.

Пьяное утро

Слабый свет – и колокола гул. Грустный звон – и вновь громадный гул.   – Воскресенье.   Неудавшееся бденье,   Неудавшийся разгул, –   Крови злой и шумный гул.   Я – как страшный царь Саул,   – Привиденье…   Сухарева башня – как пряник…   И я, как погибший Титаник,    Иду на дно.    Пора, давно… – и легко.    Кикапу! Рококо…

1913.

Ночной разговор

…- Я – ребенок?… Куда, куда, куда, куда.   …Да – денется ребенок   Из саванных пеленок?.   Куда тогда. Куда тогда.     – Пьянчужка!     Да это колотушка…

1913. Крюково, ночь.

На Лигикур'е

Я лежу, как лапландец укутанный. Ветер воет синодик свой спутанный. Я разбужен им, убаюканный.   Снег – снег – снег.   Залепляет пэнснэ… эх!   Ветер лист отвернул, повернул,   В книге моей «Весы».   Я дерзнул, я дерзнул   Ветру молвить: merci –   Вслух – voci!

Крюково, в Чеховской ком.

Вы со мною в вагон

Осиливает тяжкий сон, Но лечь не хочется – пред Вами. И перелистываю Аполлон Отяжелевшими перстами. Вы в стороне, читая роль, С опущенным сидите взглядом. Я маленьким вдруг стал, как тролль… (Кусаю стклянку с ярким ядом). …Очнувшися, я вижу след Дождя на сумрачных двух стеклах. И старомодный Ваш браслет Украшенным – в фиалках блёклых. Но так же, как и час назад, Вы заняты своею ролью. Опять, опять – под землю, в ад, Проваливаюсь, Тролль с фиолью.

Из Москвы.

Похороны в пол

Новой Фостэн.

По снегу, по снегу… – по брегу какого-то мертвого моря, Поэт и Фостэн, мы идем и поём менуэт. По снегу, по снегу! Не скоро нас слабостью сморят Полей берега, прочерневшие тысячу лет. Смотри – как дороги далекой отсюда Бретани, Аллеи, аллеи седых благородных дерев. И ветер свистит, то напев напевая литаний, То свист Соловья – тот старинный рыкающий рев. Вдруг грузно и грустно по снегу замыкались дровни. Поэт и Фостэн – мы стоим: – мы молчим и глядим. Кого-то везут из старинной червонной часовни… Накрыто ташой, и недвижим лежит нелюдим. По снегу, по снегу… По брегу замерзшего поля, В пустынный полдень, провожая кого-то, идем, Поэт и Фостэн, – и кривляется карлица Доля, И огромный, пустой, опрокинут вверху водоем.

1913. Крюково.

Один

В форточку, в форточку, Покажи свою мордочку. Нет – надень прежде кофточку… Или, нет, брось в форточку марочку…   Нет, карточку – Где в кофточке, ты у форточки, как на жердочке.   Карточку!   Нету марочки?   Сел на корточки. Нету мордочки. Пусто в форточке. Только попугайчик на жердочке    Прыг, прыг. Сиг, сиг. Ах, эта рубашка тяжелее вериг   Прежних моих!

1913.

Предпраздничная ночь

Окно распахнула – суета, суета… И яркие, огнистые, предпраздников цвета!.. А у меня в комнате черная зима! – Копоть, копоть, копоть… То-то будут бесы хлопать, Да, в ладоши, – стуком ночью донимать. Ах, неровно буду ночью я дышать – словно темный тать…   Оперлась на локоть.   Как черна моя кровать,   Душно, душно спать…

1913.

Полночь на святках

Пламя лампы ласковой потухает: полночь. В каске, в маске, с плясками подступает полночь. Тихо-тихо-тихонько шла бы полночь, полночь. Прямо пряно-пьяною приступаешь, полночь. Вьюгой – ффьюю ты! – вьюгою попеваешь, полночь. Среброструнной домрою донимаешь, полночь. Балалайкой, лайкою, лаешь, лаешь полночь. – И ушла на кладбище – с пляской, в каске, полночь. Утро. Струны добрые домры – где ты полночь? Солнце светит, вечное, – где ты, где ты, полночь? Мёты взмёт, метельные, – засыпают полночь. О, могила милая, – где ты? где ты, полночь.

1913.

Былое

Правнуку Мазаракия.

Былое, как дым..

А. Белый. Как Геры гром пророкотал пергамент. Как тронный зал открылся аппартамент. Еще раскат – и пыльный департамент. Былое, быль – скелет музейный – мамонт. И стало сказкой, величавой вракой:                 – Премьйер-майор бунчужный Мазаракий… А внук его, финальный, – ффьютть! во фраке, Исчез во тьму, пропал, пропал во мраке!

В фотоцинкографии

1

Съемка с портрета

Светлый свет Ярко брызнул на бледный Мой портрет. Вот теперь я, поэт,  – Победный! Краски гордо горят. Маски мертво парят Вокруг, в темном пару́. Я, как царь на пиру – Желтый, синий, красный – как солнце! Стук-стук в оконце:  Пора – угорите в пару́. Хлоп – захлопнули ларь.  – Потух царь.

1913

2

Проявление

Маленькая мёртвая каморка   Темная, как ад.   Смотрим оба зорко: В кюветке – яд, туда наш взгляд.   Вот… На черном радостном фоне – белый урод.   Это я…   – Жалит змея меня.   Это ты.   – Кряхтят в норе кроты. Как странно… как странно ново.   – Слово:   Ну, всё, – готово. Ах – угорели? Во тьме – нездорово.

<1915>

Часть четвертая

Во мнения

Урод, о урод! Сказал – прошептал, прокричал мне народ. Любила вчера. – Краснея призналась Ра. Ты нас убил! – Прорыдали – кого я любил. Идиот! Изрек диагноз готтентот. Ну так я – – Я! Я счастье народа. Я горе народа. Я – гений убитого рода, Убитый, убитый! Всмотрись ты – В лице Урода Мерцает, мерцает, Тот, вечный лик. Мой клик. – Кикапу! На свою, на свою я повел бы тропу. Не бойтесь, не бойтесь – любуйтесь мной – Моя смерть за спиной.

1914.

Последний путь

Мой дядя самых честных правил…

Пушкин Степь, снег, свет Дневной. Весь в коре ледяной, Едет в кибитке поэт Больной, Путь последний свершает. Бледный, бледный, Безумец наследный. Кибитку качает… Свищет, ищет песню свою – Фффьюю… Степь, свет, снег белеет. В небе облак злой зреет – Буран. – Кучер пьян, Боже! Тоже свищет, свищет песню свою: Фффью, ффью. – Мой отец богатый выкрест. Страшный я сынок – антихрист! – Поэт поет – пьян? Веет, воет, бьет буран. На конях, в буран, безумец, едешь ты к отцу, К своему концу.

Ефремов. 1913.

Конец Кикапу

Побрили Кикапу – в последний раз. Помыли Кикапу – в последний раз.  С кровавою водою таз  И волосы, его.   Куда-с?  Ведь Вы сестра?  Побудьте с ним хоть до утра.   А где же Ра?  Побудьте с ним хоть до утра   Вы, обе,  Пока он не в гробе. Но их уж нет и стерли след прохожие у двери. Да, да, да, да, – их нет, поэт, – Елены, Ра, и Мери.  Скривился Кикапу: в последний раз  Смеется Кикапу – в последний раз.   Возьмите же кровавый таз   – Ведь настежь обе двери.

1914.

Пьяный

Бывшим друзьям

Средь ночи, во тьме, я плачу.     Руки в крови…   Волосы, платье – в ёлочных блёстках.   Я болен, я болен – я плачу.     Как много любви! Как жёстко, холодно, в ёлочных блестках     Шее, телу…     Окно побледнело. Свет, скажи им – ведь руки в крови –     – Я убил от любви. Ах – гудок в мозг, в слух мне врезался.     Я пошутил – я обрезался.

Ночью

На ночь масла в лампе не хватило. Заблагоухало розой, – розой – мыло.   Кровь моя застыла –   Забелелось белым по стене     Привиденье…   Захотелось, захотелось мне     Кончить бденье.     – Схватил     Полотенце.   Вспомнил про младенца, рядом – (забыл     Про младенца)     Все равно – руки пустил. Кивнул, полетел, захрипел – застыл. Заблагоухало ладаном ясно мыло.   Темно – масла не хватило.

Новый год

Елочный огарок горит   В моей комнате. Любезно лар говорит:   Укромно те? Лар, лар – сиди, молчи. О чем говорить в ночи   Даже с тобой.   Да. Да. – Бой Часов пропел два   Раза. Открылись оба глаза – И лар Вновь немой самовар, А от огарка в комнате – яркий пожар.

В больнице