Тихон Васильевич Чурилин
Весна после смерти
Весна после смерти
стихиАВТОЛИТОГРАФИИНаталии Гончаровой
КНИГА ОТПЕЧАТАНА ИЗДАТЕЛЬСТВОМ «АЛЬЦИОНА»
В ТИПОГРАФИИ РУССКОГО ТОВАРИЩЕСТВА В МОСКВ,
В КОЛИЧЕСТВ ДВУХСОТ СОРОКА НУМЕРОВАННЫХ
ЭКЗЕМПЛЯРОВ, ИЗ НИХ СОРОК НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ.
Предисловие
Храня целость своей книги – не собрания стихов, а книги – я должен был снять посвящения живым: – моим друзьям, моим учителям в поэзии и знакомым моим. Да и кого может иметь из таковых очнувшийся – воскресший! – весной после смерти, возвратившийся вновь нежданно, негаданно, (нежеланно)?
Я оставляю посвящения мертвым – моей матери и двум, тоже мертвым, теперь близким мне. Оставлены также посвящения образам, символам, которые уже не личны, а, следовательно здесь возможны.
Оставшиеся в рукописях посвящения будут сохранены мною, как мемуары, летописи моего участия в жизни.
Март 1914 г.
Москва.
Памяти моей матери.
Не смейтесь над мертвым поэтом.
Андрей Белый. И слышится начало песни, но напрасно,
Конца ее никто не допоет.
Лермонтов. Старые стиxи
Памяти Н. П Львовой.
Догадка
Здесь кто-то уходил от солнца, от тепла, К ветвям берез, поближе к тени близкой. По травяной тропе, примятой низко-низко, Здесь кто-то шел. А может быть и шла. Шла медленно, не думая, устало, К ветвям берез – хотела видеть тень, Хотела позабыть про раскалённый день, И слабою рукой цветы в пути теряла. 1908. Новое Зыково.
Старинная мелодия
В горнице столь милой печечкою белой, В сумерках чуть виден кто-то за клавиром. От углов, уж черных, и от печи белой Веет отошедшим, да, прошедшим миром. Старый мир струится тихо под перстами, Старый мир являет внове прелесть звука. Кто-то за клавиром оживил перстами Дорогие думы Кавалера Глука. 1909. Крюково.
Васильки
Васильки! – Но в плену – сердце ёкнуло. Выкуп дан – выкуп взят, вот и около. Город зол: к василькам небо ластится, Ворожит дымом труб – пусть ненастится. От вражды дымных труб скрою в горницу, Обручу василькам грусть-затворницу. Стены тихо тогда отодвинутся. И поля, всё поля, в очи кинутся! 1908.
Троица
Прошла бы Троица, ушла бы невидимкой, Да ветви вовремя поставили у входа. Видна ли Троица под серенькою дымкой? – Прождали б, жданную, до будущего года. Березу в комнату теперь и я поставлю, К столу, над милыми цветами неживыми. Там все засохшие. Ее одну оставлю Живой, в честь Троицы прозеленеть над ними. 1909.
Послушница
Вся в черном – легкая на снеговом на белом, Идет и черным не пугает белизны. Идет, послушная, за тихим малым делом, Идет, не смотрит: явно видит сны. И тишина с ней, тихой, неотлучно Идет и бережно отсчитывает миг. А, рядом, тянется и тянется, докучно, Железок звяк, ключей или вериг. 
Больная девушка
Первая. Вся нежная, вся слабая – закутана в меха, Закутана в огромные, смешные вороха. И в них, уродах, лёжа, былинкою видна. Такая неответная: как будто бы одна. И когда веки сомкнуты, и когда взгляд открыт, То никому не ведомо – очнулась, или спит. Лишь видны неотлучные, и те не велики, Дыхания неслышного туманные дымки. 1908.
Вторая. Одна бредет. В сторонке ото всех, Среди берез чернеется укором. Среди берез, украдкой – (словно грех) Чего-то ищет робким-робким взором. Так целый день – кому наперекор? – В саду ли, в горнице – всё в особицу Часами долгими мытарит робкий взор, Похожая на пойманную птицу. 1909.
Иней
Сад – белый. Был черный – только вчера в ночь побелел: Приходил ночью белый и всё в такое, как сам, одел. Трудно, когда весь в черном, теперь по саду итти, – Мерещится: белый упорно, стоя, ждет на пути. Остановиться, не итти дальше, так тут и окаменеть. А утром уже не будет трудно, будет легко – белеть. И утром, будто обычно, сюда много – искать – придёт. Остановятся – и один скажет, указывая, строгое: вот. 1909. Девичье.
Часть первая
Памяти Н. И. Лютынского.
Некоторые считали его сумасшедшим. Его приближенные достоверно знали что это не так.
Э. По. Маска красной смерти. Лепет
Праздник зимний Большой. Сад – разубранный в иней. С неба нежные гимны, На земле ветра вой. Я любуюсь цветами, Их касаюсь устами. Фиалки-весталки Какими то снами темнеют… О, веют как Вами… как жалки! А вчера была елка! Вот с елки иголка – Подарок, вся в ржавой пыли. Кукле в сердце вколи. Нет у меня куклы, есть друг дорогой. Ой… Вкололась иголка, Последняя елка. 1913.
Елка в больнице
1. Веселые дни. Под лай веселый балалайки, Под вой ветра в желобах, Летают розовые стайки, Улыбки в девичьих губах. Ах, в белом доме жизнь – веселье: Вкруг темной ели все поют. Пусть наша кровь – отравно зелье И эти губы отцветут. 1913.
2. Пляска. – Тра-ла-ла, Тра-ла Ла!!. Смерть тенями зацвела. Шум и топот ног. А в божнице Бог, Седой, Молодой, Кротко смотрит – пляшут, видит. Явь обидит, Смерть покоит. – Разве жить теперь не стоит? – Тра-ла-ла, Тра-ла Ла!.. Смерть зеленым расцвела. 1913.
3. Покой. Да и шум, да и пляски печальные там. Но покой по теням там, по хвои цветам, Какой! И на лицах и черных старух и девиц молодых, Седых, Тени, тени покоя, Положила зеленая хвоя. Смерть? Да, да, да – долго, в долг, Бог дает жизни муки. Только вдруг – и холодные руки, Только вдруг – и колеблются силы, И, милый, Покой, о какой! 1913.
Без болезни, без стыда, мирно…
Придет мой день – положат в ящик голым. И вот больничный, белый, бледный конь. Отправят прах, расплывшийся дебёло, В часовню, в тишь, где холод, мрак, и вонь. И желтый гроб с неплотно легшей крышкой, Другой одёр – огромный конь везет. И, вслед, безумный, видя, кличет: с Тишкой? Покончил, сволочь, скверный свой живот! И находящимся в гробах дарована жизнь
Белая-бледная-больничная лошадь везет тихо невзрачный, черного цвета ящик. В ящике мышь грызет, грызет угол – добыть света, поэту лежащему в ящике. Света… Кто же это сказал слово – слышали? Голый поэт недвижим, мертв. И уже проехали окна больничного большого зала, уже пора – сейчас…. Сходи же.
Как-то ты голый, весною, пойдешь, Мимо английского сада и парка, Желтый, небритый, колючий как, ёж. Солнце-то светит, как ярко!.. Как ярко… Кто это шепчет? И мышь испугал. Мерзлый мертвец скажет ли слово? Шумный ворон и галок кагал Новость несет, привычную крову. Эх, как свалил сторож безбровый… Солнце все светит, как ярко… Света… Вноси же. 1913. Преображ. больн.
Часть вторая
О, кто мне скажет, что в моей крови?
И. Каневской. Волос черный, жаркий –
Жгучая печать то
Пламени плотского.
И. Каневский. Здесь человек лишь снится сам себе.
Песня
