Человек, который стал богом

Аналитики вытаскивают из глубокой памяти всё, что туда попало, и пытаются расшифровывать. Вытаскивать из биоэлектронной памяти информацию просто — творение рук человеческих, её строение известно. Но при переносе образов из биологической памяти в биоэлектронную, образы меняются, трансформируются. Словно другая кодировка.

Лаборант садится напротив меня и медленно произносит десятки слов: собака, велосипед, тыква, окунь, рубашка и так далее. Я их направляю в глубокую память.

Через несколько секунд аналитики считывают с моего мозга поступившую информацию и начинают расшифровывать ее. Сначала у них получалось плохо. Одно слово из десяти. Через месяц они уже расшифровывали 6–7, а иногда и восемь слов из каждых десяти. Но этого уже было достаточно, чтобы воспроизводить все наши разговоры — если мы их направляли в глубокую память. Нас просили так делать.

Персонал лаборатории охотно делился с нами новостями. Аналитики радостно перебивая друг друга, показывали схемы, диаграммы и таблицы: «Видите? Это двигательные команды. А вот это — интерпретация услышанных слов». А вот здесь — зрительный образ, но не сиюминутный, а выуженный из закоулков памяти. Вспомнили кого-то, мы видим женский образ, но очень нечёткий. Давайте вместе попытаемся разобраться, кто это, и почему он всплыл в вашей памяти.

Иногда кажется, что мы ходим по институту голыми. О нас все знают.

В нас всякими способами старались вызвать сильные эмоции. Сильные эмоции облегчали понимание происходящих в мозгу процессов и их формализацию, позволили проследить передаточную цепочку и выделить — что было у нас шестерых в восприятии подобных эмоций общее, а что — индивидуальное.

Я сижу с Иреной из группы аналитиков у сдвоенного монитора.

Мне показывают рисунок — мельница у реки. Я смотрю на него несколько секунд — запоминаю.

Аналитики, непрерывно контролирующие мой мозг — подтверждают: зафиксирован новый зрительный объект. С помощью супермощной машины ИВЦ они перенносят зрительный объект на экран. На экране он бледный, как правило, черно-белый, и расплывчатый. Иногда аналитики оказываются не в состоянии понять — что я увидел.

Я перевожу этот зрительный образ из биологической памяти в новую, кристаллическую. Качество изображения резко возрастает. Теперь им нет необходимости расспрашивать — что я увидел. Мой мозг словно перекодировал зрительный объект для хранения в новой памяти.

Мне показывают десятки, сотни картинок. Меня просят восстановить их в памяти спустя день или неделю.

Я легко воспроизвожу в памяти эти картинки. Аналитики в растерянности. Они следят за состоянием хранящихся образов, и видят, что их качество быстро падает. В большинстве случаев через пару недель они не в состоянии разобрать, что запечатлено в образе. А я вспоминаю легко.

Затем я учусь удалять картинки из памяти. Я словно рыскаю в глубине самого себя, отыскиваю там нужное, и сам себе приказываю — стереть. Потом долго, мучительно вспоминаю — что же я стер? Я помню сам факт, что стер, но не помню, что.

Эмоциональность признается главным фактором, управляющим работой мозга. При повышенной эмоциональной нагрузке образы четче и лучше сохраняются.

Нашу жизнь, наш быт пытаются разнообразить самыми разными способами. Наши эмоции, переживания, страдания и радости превращаются в руках программистов в тысячи строк программного кода, который потом заносится в имплантированные кристаллы. Новые впечатления — новые строки кода.

Мы просыпаемся — у каждого из нас отдельная комнатка — бывшая больничная палата на четвертом этаже корпуса «F» — и нам объявляют — сегодня готовите себе еду сами. В столовой все уже подготовлено, включая меню, в котором зафиксировано, что мы должны приготовить. Иначе бы ограничились омлетом с кофе…

Вечером доктор Анна — делится первыми результатами: зарегистрированы новые эмоции. Еще один кирпичик в взводимое здание искусственного интеллекта.

Доктор Анна относится к нам как к детям. Даже в выходные приходит. Она — один из руководителей проекта. Ученый с мировым именем. И очень не любит, если при обращении к ней, добавляют «профессор». Говорит, что сразу ощущает, словно попала на официальную церемонию. «Либо церемонии — либо работа» — объясняет она.

Нам показывают фильмы ужасов и регистрируют нашу реакцию. Фильмы мне кажутся скучными — убогие сюжеты преследуют две цели — нагнать страха и продемонстрировать побольше крови. Но мы все биологи, вид крови нас не пугает. Вид монстров — тоже. Аналитики разочарованы. Объясняют такое наше отношение к фильмам ужасов тем, что мы находимся в условиях групповой изоляции и под воздействием значительных стрессовых нагрузок.

Комедии нам нравятся больше, но аналитики разочарованы. Как это ни странно, комедии не вызывают сильных эмоциональных всплесков. Лео сходу придумывает объяснение: у кого из мозга электроды торчат, тот над клоунами не смеётся.

Однажды нам предложили перемыть полы нашей части корпуса «F». Возможно, хотели вызвать у нас злость. Получилось плохо. Мы, конечно, были не в восторге от такого поручения, но злились, наверное, недостаточно. Слишком дисциплинированны.

Давали слушать музыку. Пришли к выводу, что мы недостаточно музыкальны. Даже комедии давали большую эмоциональную нагрузку.

Заставили нас самих стирать. О чистоте постельного белья и всего, что есть в комнатах, заботится комендант. Для мелкой стирки нам поставили стиральную машину.

В один из дней привели пожилую женщину — кажется — кореянку — которая познакомила нас с азами утраченного искусства ручной стрики. Главное — тщательно тереть загрязненные места — тканью о ткань. Лео вспомнил, что видел в музее специальные приспособления прошлого — стиральные доски. Женщины терли грязную одежду об эти доски, на которых были сделаны специальные неровности.

Мы еще не закончили «большую постирушку», как появилась доктор Анна и рассказала, что предварительные результаты удручающие. Он-лайн сканирование показывает, что все мы считаем эту затею идиотской, а занятие стиркой — нудным. Но злимся мало. Эмоциональный фон низкий. Подробности завтра, когда все будет расшифровано. Кое-то из наших сегодняшних ощущений и эмоций безусловно будет использовано.

Рон хихикает — раз уж у нас такая большая стирка, давайте мы и ваше бельишко постираем. Доктор Анна оценивает его слова серьезно, или делает вид, что серьезно. Во всяком случае, задумалась. Потом спросила, если ли у кого-либо из нас опыт в ручной стирке женского белья? Мы приходим в восторг от такого вопроса и отвечаем, что эта тема требует всестороннего и обстоятельного изучения.

Накаркали. Через день нам приносят две больших корзины женского белья. Доктор Анна с гордостью объясняет, что все женщины нашей лаборатории приняли участие в заполнении этих корзин.

Мы стираем, пытаясь догадаться, чьи это трусики, чьи лифчики. Кто-то отправил к нам в стирку теплые панталоны, хотя сейчас не сезон для такого белья. К концу стирки мы острим на тему — как наши женщины потом разберут — где чье? Никаких меток нет, а все эти трусики и лифчики похожи один на другого. Может, проставили метки, которые мы не видим?

Доктор Анна появляется довольная. Они регистрировали высокий уровень эмоциональной деятельности. И не стоит нам мучиться детскими вопросами— как женщины будут свое белье узнавать. Свое узнают, на то и женщины. Что не узнают — разыграют по жребию.

Когда мы отсмеялись, доктор Анна констатирует — сильные положительные эмоции читать легко и приятно. Рон приближается к доктору и на ушко говорит ей громким шепотом — чтобы слышали все — что знает еще одну исключительная возможность дать нам испытать положительные эмоции. Доктор вопросительно смотрит на него. И тогда Рон громко объявляет, что имел ввиду:

— Две бутылки виски — и у вас масса нового материала для исследований!

Мы смеемся. Спиртное пока запрещено. Биологи боятся — опасаются перегрузки каналов связи биологической и кристаллической памяти. Профессор Хенк рисовала нам графики воздействия, приводила данные опытов на животных.

— Человек еле-еле научился ездить на велосипеде. Первый раз сделал круг по стадиону, не упав. Так стоит ли ему наливать перед следующей поездкой стакан виски?

Мы согласны с такой постановкой вопроса, но мы уже не «еле-еле». Мы уже легко переносим зрительные и звуковые образы в новую память и научились управлять ими. Мы научились работать с большими объемами информации.

Но нас продолжают мучить в прежнем темпе. Однажды я открыл ящик стола, и оттуда выскочила змея. Я отскочил на целый метр с таким проворством, какого раньше не знал. И уже оттуда углядел, что это макет.

Появился лаборант, и с сиянием на лице сообщил, что это было его идея. Я обрушил на него два очень крепких выражения. Точнее, почти два. Потому что на втором понял: он сказал так специально, чтобы вызвать мой гнев. Провокация с научными целями. Получилось. Я похлопал его дружески по плечу — что-то вроде извинения за ругательства и попросил выкинуть эту мерзость — я имел ввиду змею.

Пошел к аналитикам поинтересоваться — дешифровали они ругательства, или нет? Мне показали запись сигналов, диаграммы смысловой и эмоциональной нагрузки. При таком эмоциональном накале четкость записанного восхитительна.

Часть 6

Герберт размышлял — как лучше всего и осторожнее всего напомнить Меридиане об обещанной награде? Слова «Никто и никогда» не выходили из памяти. Он смутно догадывался, что речь идёт о какой-то тайне, которую она готова доверить ему. Как говорил Учитель: Богу — богово, а Кесарю — кесарево. Он — из тех, кто ближе к Богу. Ни материальное его интересует — она должна понимать.

— О чём ты задумался? — Меридиана была внимательна и проницательна. — Dixi et animam levavi! (скажи и облегчи душу).

— Ты говорила, что если я приду ещё раз, то увижу то, чего никогда не видел.

Меридиана кивнула.

— Доедай, а я сейчас достану.

Она направилась к сундуку, стоявшему подле лежанки. Не без усилия отодвинула его. Сдвинула плоский камень, бывший за сундуком. Если бы Герберт сам отодвигал бы сундук, то ни за что не догадался бы, что этот камень можно легко подвинуть — он казался частью скалы. Открылся лаз. Меридиана запустила в лаз руку и вытащила другой сундучок.

Сундучок тёмного дерева, почти без украшений и без кованных обручей имел странность — сбоку торчали металлические рычажки. Меридиана повернулась так, чтобы Герберт не видел, что она делает с сундучком. Несколько странных звуков — и раздался щелчок. Сундучок раскрылся.

В нём лежали книги. Толстые, в чёрных переплётах, с серебряными замками. Меридиана взяла одну из них и положила на стол. Принесла две свечи — без них в пещерном полумраке было бы тяжело читать — и открыла книгу.

«Libri cotidie» (Книга на каждый день) — прочитал он. Перевернул страницу. На следующей странице красивый заголовок — «Pro corporis» в обрамлении цветов и кореньев.

Герберт стал пролистывать страницы. На каждой из них был рецепт снадобья или эликсира, призванного помочь при телесных недугах. Часто указывалось не только из каких трав и цветов состоит тот или иной эликсир, но и когда нужно собирать указанные в рецепте травы, цветы и коренья. Некоторые полагалось собирать только ночью, другие на рассвете, для третьих ничего не указывалось — по-видимому, роли не играло. Местами встречались пометки и исправления, касающиеся того, как приготавливать эликсир, мазь или целебный порошок.

В середине книге была вставка — раскладывающийся лист пергамента, на котором была нарисована схема связи между растениями и знаками зодиака.

Далее следовал лист с новым заголовком — «Pro anima» в обрамлении бабочек и птиц. Теперь каждая из страниц содержала рецепт для успокоения души. Рецепты для крепкого сна. Для успокоения. Для любви. Для отвращения.

Последним двум десяткам страниц предшествовал заголовок «apice artes». Вокруг красивого заголовка поднимались к Богу души умерших. Герберт перевернул страницу.

Рецепт описывал изготовления эликсира блаженства. В тексте было много исправлений. Отдельные предложения исправлялись по три раза. Исправления были и в рисунках, сопровождавших текст.

Маридиана, до этого молча наблюдавшая, как Герберт медленно перелистывает страницу за страницей, на этот раз решила прокомментировать рецепт.

— Тебе не стоит читать этот раздел. Во всяком случае, пока. Здесь рецепты, требующие особого умения. Для этих рецептов знаний не достаточно. Нужно чувствовать. Нудно понимать растения и уметь разговаривать с ними. Малейшая ошибка — и лекарство превратиться в яд. В том рецепте, например, используется корень мандрагоры. Это растение, к которому даже я прикасаюсь с опаской. На понимаешь мандрагору — блаженство закончится рвотой с кровью.

— Ты всё это освоила? — поражённо спросил монах.

— Не всё, но многое. Как ты думаешь, сколько мне лет?

Герберт задумывался об этом. На вид ей было лет двадцать — нежная кожа, яркие глаза, летящая походка. От силы двадцать пять. Опытность и острый ум указывали на больший возраст. Но сколько? Тридцать? Неужели больше?

— Не скажу тебе, а то испугаешься и уйдёшь. Скажу лишь одно — я молодость благодаря этой книге сохраняю.

— Вечная молодость — это путь к бессмертию, — осторожно напомнил Герберт.

— Не знаю, — улыбнулась Меридиана. — Подожди десяток-другой лет. Если в моём лице, в моей фигуре, в моей душе ничего не изменится, значит это и есть путь к бессмертию. А если через двадцать лет начнут появляться морщины, начнут седеть волосы, появится одышка — значит, я всего лишь оттянула наступление старости.

— Отложить старость на двадцать лет — это уже великое чудо.

— Если хочешь читать эту книгу — читай здесь. Из пещеры её выносить нельзя. Записывать что-то я тебе тоже не разрешаю. Не хочу, чтобы ты у меня кусок хлеба отнял.

— Я не буду знахарем. Если ты просишь — я обещаю не переписывать рецепты. Мне бы только понять свойства растений, сущность врачевания тела и души.

Наивность монаха вызывала улыбку Меридианы. Всего лишь понять сущность мира. Этот большой ребёнок даже не понимает, на что замахивается.

Часть 7

Через пять месяцев после начала эксперимента нам разрешили спиртное. И не просто разрешили, а решили устроить для нас вечер эмоциональной разгрузки.

Мы целый день потратили, чтобы переоборудовать уголок отдыха персонала в подобие кафе. Нас снабдили цветной бумагой и кусками черной ткани. На столики поставили канделябры, сделанные под старину. Лампочки-свечи мерцали как настоящие свечи девятнадцатого века. Дальний уголок комнаты отдыха осветили специально доставленными цветными мини-прожекторами.

В шесть вечера появился, точнее появилась бармен. Она была ошарашена необычностью заказа и тем, что ее машине не дали заехать во двор института. Еще предупредили, что по институту она может перемещаться только в сопровождении охранника.

Кто и зачем ее так напугал — не знаю. Я никогда не видел охранников, кроме как у входа. Пришла она к нам, кстати, в сопровождении двух лаборантов, которые тащили ее сумки.

В половине восьмого — за пол часа до начала торжественного вечера — приехала танцовщица из ночного клуба. Главное украшение вечера.

Барменша переоделась и предстала перед нами в ослепительно белой кофточке с короткими рукавами и красной клечатой мини-юбке. На шее у нее был маленький красный галстук — из той же ткани, что и юбка.

Мы тоже приоделись, но…

Прежде чем объявить о начале торжественного вечера, барменша удивленно спросила — почему мы в таких странных чепчиках?

Оскар, не моргнув глазом, объяснил, что это у нас такая традиция. И тогда вечер начался. Барменша рассказывала о слабоалкогольных коктейлях, готовила их на наших глазах и давала пробовать.

Мы были готовы употреблять и не слабоалкогольные, но у барменши были четкие инструкции.

Появилась танцовщица, в ультрамаринового цвета миниатюрной юбочке и в такого же цвета бюстгальтере. На голове у нее было украшение-корона из перьев а-ля хеллоуин.

Она чудесно станцевала, заставив нас забыть о наших проблемах и о странностях нашей жизни.

Уходить «за кулисы» ей было некуда — переодевалась она в процедурной — так что мы без труда уговорили ее присоединиться к нам.

Тут-то и произошел казус, потянувший за собой цепочку важных событий. Танцовщица спросила — почему мы не снимаем такие странные чепчики?

Если бы она спросила это у Оскара — нашего острослова, умеющего выпутываться из любых ситуаций, то никаких бы последствий столь наивный вопрос не вызвал бы. Но в этот момент Оскар любезничал с барменшей. Танцовщица — совершенно случайно — обратила свой вопрос к Эрику, который в последнее время пребывал не в самом лучшем расположении духа. И он без того, чтобы подумать — какую реакцию вызовет его правдивый ответ — простодушно сказал, что под шапочками датчики, контролирующие работу мозга.

— Зачем? — изумилась танцовщица.

Эрик отвечал, что в институте изучают работу головного мозга.

— Как? — танцовщица не могла понять связь между изучением головного мозга и датчиками под нашими шапочками.

Эрик пожал плечами и объяснил, что датчики фиксируют всё, что происходит в мозгу, и передают в специальный центр на втором этаже.

— Зачем? — снова повторила она.

— Там эти данные анализируют.

— Что можно узнать таким образом?

— Все, — просто отвечал Эрик. — Даже то, что мы видим во сне и наяву.

— И вас заставили надеть эти шапочки на этот вечер?

Она полагала, что датчики — это принадлежность шапочки, а не головы.

Эрик отвечал, что наши мысли контролируют 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. Но на этом вечере ему хочется забыть об этом.

Танцовщица была потрясена. Наверное, она представила себе, что она на сцене 24 часа в сутки, 7 дней в неделю.

— Как же можно жить так? — она повернулась ко мне.

— Первые месяцы сложно. Потом привыкаешь, — влез я. Мне стало любопытно, какова будет реакция наивной девушки? Продолжит расспросы или будет молча пытаться упаковать услышанное в свое миропонимание?

Танцовщица открывает рот и смотрит на нас с ужасом. Услышанное выходило за рамки ее воображения.

Оскар подскочил и галантно пригласил танцовщицу станцевать с ним какой-нибудь танец — чтобы отвлечь. Не получилось. Тогда мы попросили сделать для нее коктейль покрепче. Ей-то ведь можно. Окружили ее и стали расспрашивать о жизни танцовщицы.

Разговор на близкую ей тему и стакан коктейля постепенно привели ее в чувство. К ней вернулись оптимизм и хорошее расположение духа.

— Ребята, я для вас станцую такое, что…

Она не договорила, подошла к барменше — объяснить, какую мелодию поставить. И вернулась в тот задрапированный тканью угол, который был у нас миниатюрной сценой.

Она танцевала так, что мы следили затаив дыхание. Ее руки были столь гибкими, что казалось, что в них нет костей. В какой-то момент, после резко взмаха руками, ее ультрамариновый бюстгальтер оказался на полу. Спустя минуту она избавилась и от трусиков, оставшись лишь в мало что прикрывавшей юбочке.