Помоги проекту - поделись книгой:
Официант принес корзинку с теплым итальянским хлебом, пахнущим оливковым маслом и тмином.
— Так вы и вправду мне предлагаете все это сделать? И динамит, и королеву?
— Я целый месяц общался с вашими соотечественниками в Женеве и привык, что они очень тупы и медленно думают. Так вы согласны рискнуть? Куш будет большим, я заплачу вам золотом. Канцлер никогда не скупится. Не надо никого убивать, надо хорошенько взорвать.
— Что взорвать?
— Тут главное не что взорвать, а кем взорвать. Мы хотим, чтобы русский нигилист попытался взорвать представителя русского царя на юбилее королевы. Только не надо его смерть, надо только взрыв, иначе это будет великий траур и все пропадет.
— Так что будет требоваться от меня? Я не нигилист, и связей с ними не имею. Возможно даже, что в здешней русской колонии известно про мои прежние связи с Третьим отделением.
— Ваша задача — найти среди них глупого, но очень деятельного человека, какого я нашел в Женева. Вы дадите ему бомбу, а он бросит ее.
— Его поймают, он укажет на меня — и тогда что? Прикажете мне отправляться на виселицу?
— Есть много способов, вы сами найдете его, я потому и выбрал вас, что вы не только русский, но и изобретательный человек. Вы можете найти посредника, который будет потом исчезать, бомба может взорваться не там, где нужно — как говорит герр Гурин, «мало ли как». За это я и буду вам платить. Ну так как?
— Смотря сколько вы мне заплатите.
— Я много заплачу. Ваш Поллаки продал свой прекрасный дом с конюшнями и парком за две с половиной тысячи фунтов. Я оплачу все ваши расходы, а по окончании вы получите шестьдесят тысяч марок, это на пятьсот фунтов больше, чем стоила усадьба вашего бывшего патрона. Ну как?
— А я не получу вместо обещанных шестидесяти тысяч пулю промеж глаз? Вашему канцлеру это обойдется дешевле.
— Об этом вы должны думать. Но я хочу заплатить вам. Великая Германия будет еще обращаться к вам, если вы хорошо все исполните.
— А аванс будет?
— Конечно, будет. Ведь вас обещали через неделю выкинуть из квартиры. Но вам в любом случае надо переехать отсюда. Найдите уединенный дом и поселитесь там. Этот прекрасный белый банкнот в десять фунтов облегчит вам жизнь. И еще вот это.
Брицке достал из жилетного кармана толстый никелированный диск размером с блюдце и положил его на стол.
— Это гехайме весткамера, новый потайной жилетный фотоаппарат для секретной фотографии, изготовлен в Берлине Рудольфом Штирном. Это совершенно новая идея. Теперь вы не сможете утаить ни единого доллара. Вы будете фотографировать мне все для отчета. Я оплачу вам билет на пароход до Нью-Йорка и назад, а вы мне даете фотографии вас на пароход и в Нью-Йорк. Если вы платите кому-нибудь деньги, фотографируйте этого человека и говорите его адрес.
— Неужели на это блюдце можно что-то сфотографировать? — поляк недоверчиво глядел на никелированную игрушку с черным конусообразным объективчиком.
— Извольте поглядеть, — Брицке отщелкнул крышку и продемонстрировал находившуюся внутри круглую стеклянную пластину. Это была уже проявленная пластина, которую немец вставил внутрь для вящего эффекта. Он вынул ее и протянул поляку.
Фаберовский взял пластинку и взглянул на нее на свет. На пяти из шести круглых снимков были изображены люди около пруда, а на шестом человек в котелке корчил в объектив страшную рожу.
— Чего это он так губы надул? — спросил поляк, вернув немцу пластину.
— Это герр Гурин из Женевы, целоваться лез. Я хотел предложить ему много денег, но не стал.
— Что, оказался глуп?
— Отнюдь не глуп. Очень ленив. Вот вам чистые пластины для камеры. Три дюжины. Вставляете пластину в темноте в камеру, закрываете, и суете объектив в петлю в жилетный карман. Эта стрелка показывает, сколько раз вы снимали.
Фаберовский придвинул к себе фотокамеру.
— И что дальше?
— Дальше можете идти. Когда вы снимите отдельный дом, вы напишете мне poste restante в Чаринг-Кросскую почтовую контору на имя Карла Брицке. В ответном письме я дам вам дальнейшие инструкции.
Поляк сунул банкноту в карман, взял камеру и, прикоснувшись к полям цилиндра, вышел в туман.
Он не пошел домой, справедливо рассудив, что выкидывать его будут в понедельник, а отправился вместо этого на Пикадилли-серкус. Время было еще раннее, у театра «Критерион» и мюзик-холла «Трокадеро», где всегда толпились проститутки, было безлюдно, и только Меркурий, зябко скрючившись, парил над туманом. «Самое время завести на аванс баб, — подумал Фаберовский, — а они отсутствуют. И к Дженкинсону ехать надо».
Эдуард Дженкинсон, ставший два года назад главным шпионмейстером в борьбе против ирландских бомбистов, занимал кабинет 52 на втором этаже министерства внутренних дел. Фаберовскому пришлось ждать его, поскольку начальник особого отдела был у министра. Когда Дженкинсон наконец явился, поляк даже сперва не признал его. Всегда спокойное и надменное лицо было красным, высокий лоб покрыт испариной, по щекам ходили желваки, а тонкие губы так сжаты, что казалось, будто их нету вовсе.
— Я не смогу работать на вас в ближайшие полгода, мистер Дженкинсон, — Фаберовский отказался присесть на предложенный стул.
— Вы больше совсем не сможете на меня работать.
— Но после юбилейных торжеств я снова буду свободен! — удивился Фаберовский.
— Мистер Фейберовский, я продолжил бы с вами работать, несмотря ни на что. Однако дело не в этом. Только что министр подтвердил, что он вышвыривает меня пинком под зад и через месяц я должен сдать все дела мистеру Монро в Скотланд-Ярде. Я, конечно, буду бороться, но в нынешнем кабинете тори у меня нет союзников, и лорд Спенсер почти не имеет на правительство никакого влияния. Все-таки присядьте, мне хотелось бы кое о чем с вами переговорить.
Фаберовский сел против Дженкинсона, казавшегося карликом за своим гигантским столом.
— Ужасно это даже не потому, что мои услуги оказались невостребованными новым правительством. Министр считает, что все, о чем я говорю ему — пустое, и полиция сама справится, если что. Более того, «Фенианское братство» не единственное в Америке, и если на выгнанного Россу и его «Объединенных ирландцев» можно не обращать внимания, то Клан-на-Гейл представляет для нас еще большую угрозу. Имя генерала Миллена вам ни о чем не говорит?
— Никогда не слышал.
— У него биография типичного солдата удачи. Лет двадцать назад он уехал в Латинскую Америку, сражался там сперва за Гватемалу, а потом в Мексике за Бенито Хуареса против церковной партии и императора Максимилиана. Дорос до генерала и там же в Мексике вступил в старое «Фенианское братство». Его даже отправили в Ирландию на военную рекогносцировку, а в 1865 году он был избран временным главным организатором Ирландской республики во время неудавшегося переворота. Затем вступил в Клан-на-Гейл, в котором стал председателем военного комитета, разрабатывал планы ирландской войны против Британской империи в союзе с афганцами, зулусами, бурами, а также план вторжения США в Ирландию. При этом перед вступлением в Клан-на-Гейл он уже предлагал свои услуги в качестве осведомителя, а в прошлом году свое предложение возобновил, и оно было принято. Я надеялся использовать влияние генерала Миллена на Салливана, чтобы удерживать того от развязывания очередной динамитной войны. Любой новый взрыв в Лондоне похоронит идею гомруля окончательно. О том, что Миллен является британским шпионом, не знает больше ни одно ведомство, включая Скотланд-Ярд. Если заплатить Миллену, он возьмет организацию юбилейного заговора на себя. Останется только предупреждать его о возможных действиях полиции и обеспечить его бомбистам проезд с динамитом в Англию. Поскольку я больше не смогу нанимать вас, я хочу предложить вам нечто вроде денежной компенсации: возможность заработать на сенсационном материале о Миллене и его заговоре.
— Нет у ксендза денег, так не хотите ли попадью, — пробормотал Фаберовский. — На вас заработаешь!
— Но вы ведь сотрудничаете с либеральными и даже радикальными газетами, ведь так? Я видел одну вашу статью в «Пэлл-Мэлл» у Стида. Я дам вам рекомендательное письмо генералу Миллену, где представлю вас как русского эмиссара. Вы сами в прошлом году следили за делегацией ирландцев в Петербурге, так что не мне вам рассказывать, какие надежды они возлагают на русскую помощь. Миллен выехал в Европу в качестве корреспондента «Нью-Йорк Геральд». Думаю, что он сообщит мне, как его можно будет найти. Так что если вы понравитесь Миллену, то через него сможете завести знакомства с парижскими фениями и через них узнать о любых действиях Миллена, если Солсбери решит использовать генерала для своих целей. Только на виски не скупитесь. Сенсационная статья вам обеспечена! Большой гонорар! Королева и гомруль спасены!
— В сложившейся ситуации этот вариант меня не прельщает, мистер Дженкинсон, уж очень он грозит неприятностями, — надулся Фаберовский. — Меня как-то больше, знаете, стали беспокоить документы, связанные с работой на вас.
— Очень жаль, что вы ничего не поняли из того, что я вам говорил, — Дженкинсон встал, давая понять, что аудиенция закончена. — Если Лондон погрузится в кровавый ужас этим летом, часть вины будет лежать и на вас. А документы я все сожгу, хотя министр очень желал заполучить их в свое распоряжение. Я никогда не предавал людей, которые работали на меня.
— Исключая случаи № 11б, 24с и так далее. Вы, мистер Дженкинсон, испытываете типичный комплекс чиновника, увольняемого в отставку, так называемые ложные крылья. Это проблематичная святость, которая не признается ни высокой, ни низкой англиканской церковью и не влияет на пенсионную выслугу лет. Но не волнуйтесь, мистер Дженкинсон. Куда же я от вас денусь?
Глава 3. Митфорд-хауз
Дома Фаберовского ждала странная карточка, доставленная посыльным. Отпечатанный в типографии текст гласил:
«В память:
ЮЛИУСА КОГЕНА
Умершего в Карлсбаде, Богемия (Австрия), 13 декабря 1886 года,
в возрасте 63 лет».
На обратной стороне карандашом было написано: «Похороны состоятся завтра, 12 декабря, в 11.30 пополудни на Уиллсденском кладбище. Обязательно приезжайте. Г. Реймонд».
Никакого Юлиуса Когена Фаберовский знать не знал, и зачем он должен присутствовать на его похоронах — было совершенно непонятно. Правда, он был знаком с американцем Генри Реймондом, торговцем алмазами, несколько лет бывшим его соседом по меблированным комнатам мисс Больян. Реймонд слыл богатым бездельником, который живет на доходы, получаемые от фирмы по продаже алмазов, имел дюжину лошадей, участвовавших в скачках в Эпсоме, паровую яхту и широкий круг великосветских знакомств. Однако имевшиеся у Фаберовского сведения, странные партнеры Реймонда, с которыми поляку приходилось знакомиться, и не менее странные дела, которые тот иногда поручал ему, складывались в мозаику, из которой проступало совсем не светское уголовное рыло. Вероятно, Реймонд опять хотел нанять его для какого-нибудь дела, и на кладбище у него будет возможность показать человека, который его интересует. Надо ехать, в нынешнем положении выбирать не приходилось.
В одиннадцатого утра он был уже на Бейкер-стрит, где сел на поезд до Уиллсден-Грин. От станции извозчик быстро довез его до кладбища, у ворот которого толпились под моросящим дождем женщины в черном. Пройдя мимо безутешных родственниц, Фаберовский направился по аллее между черневшими в тумане могильными памятниками к небольшой кладбищенской синагоге. У дверей он заметил маленького крепкого мужчину с пышными бакенбардами и в цилиндре. Это и был Генри Реймонд, явно дожидавшийся прихода поляка.
— Полагаю, Фейберовский, вы удивлены? — спросил Реймонд, поздоровавшись. — Начну с визита, который мне нанес некий человек по фамилии Брицке неделю назад.
— Вы знакомы с Брицке?
— Первый раз его видел. Но у него были очень весомые рекомендации. Ему был нужен надежный человек с русскими или польскими связями для некоего дела. Я поначалу думал, что его интересуют специалисты по изготовлению ценных государственных бумаг, но оказалось, что он человек серьезный, поэтому я решился посоветовать ему обратиться к вам.
— Он обратился. Вчера. Так обратился, что я теперь и не знаю, что делать. Дал вот десять фунтов и сказал, что мне нужно снять отдельный дом.
— А ведь он прав насчет дома, Фейберовский. Вот я живу сейчас в Клепем-Коммон в собственном особняке — это такое блаженство! Опять же, ваше поселение в таком доме повысит ваш престиж и привлечет клиентуру совсем другого уровня. Это как для докторов важно начать карьеру на Харли-стрит, даже если им придется жить первое время впроголодь. Мой доктор, Гилбарт Смит, лет пятнадцать назад приехал в Лондон из Ирландии, поселился на Харли-стрит и полтора года питался с женой одним картофелем.
— На какие такие гроши я сниму отдельный дом, когда хозяин обещал меня в понедельник выставить из меблированных комнат?! Вот ваш этот Брицке дал десять фунтов, так я еще пару месяцев могу жить спокойно. Питаясь одним картофелем.
— Прислушайтесь к Брицке, друг мой, он не сказал мне, ради какого дела вы ему понадобились, но если это то, о чем я догадываюсь, то для германского шпиона уединенный дом будет и значительным подспорьем, и, в определенном смысле, гарантом безопасности.
— Это вы, Реймонд, рассказали ему о поезде с эмигрантами?
— Нет.
— Значит, он наводил справки где-то еще помимо вас. У Поллаки, что ли?
— У таких людей большие связи. Если у вас припрятаны деньги на черный день (а я уверен, что они у вас припрятаны), то этот день настал. Отвергать его предложение не только неразумно, не только невыгодно, но и опасно, поскольку с живого он с вас не слезет. Мой вам совет: снимите дом, как этого хочет Брицке, и получите с германского правительства столько денег, сколько сможете. Главное — не угодить за решетку. Если использовать мозги — это вполне решаемая задача.
— Можно подумать, Реймонд, что вы получили с Брицке комиссионные, чтобы попугать меня, — обиделся Фаберовский.
— Я же говорю, что германское правительство не скупится, — улыбнулся Реймонд. — Не обижайтесь, Фейберовский, мы с вами знакомы много лет, и вы знаете, что я никогда не желал вам зла. И за то, что вы обзаведетесь собственным домом, я не получу никаких комиссионных. Тем не менее я хочу предложить вам очень выгодный вариант. Смотрите, вот несут гроб с телом моего партнера, Юлиуса Когена. Он был торговцем алмазами на Хаттон-Гарден, и его сын тоже стал торговцем алмазами. Но он не хочет жить в Сент-Джонс-Вуд, и сразу по окончании траура переедет в Лондон, а дом будет выставлен на продажу. Дом арендуется напрямую от землевладельца, и до истечения срока еще 32 года. В доме семь спален, большая гостиная, столовая, малая гостиная, кабинет и помещения для прислуги. Сад при доме больше акра земли, есть конюшня и оранжереи. От Риджент-Серкус пятнадцать минут на кэбе, совсем рядом — станция железной дороги и кольцо омнибусов. Это почти там же, где жил ваш Поллаки. Только он жил в Паддингтон-Грин, а этот дом чуть севернее, по другую сторону от «Крикетной площадки Лорда».
— Так что вы от меня хотите, мистер Реймонд?
— Я хочу, чтобы мы сейчас прошли за процессией к могиле, где вы выскажете соболезнование родственникам покойного, а потом мы отойдем в сторонку и вы обсудите с его сыном Адольфусом условия покупки. Надо сделать это сейчас, потому что потом они на неделю запрутся дома, а душеприказчики тем временем начнут продажу. Не исключено, что к рождеству дом уже уйдет с аукциона. А иным способом, кроме как на аукционе или через агентство (а оно возьмет не меньше пяти процентов) дом такого класса вы не купите. Представляете, какая для вас экономия! И расходы ваши будут не столь уж велики: один-два фунта на найм страхового оценщика — чтобы осмотрел санитарное состояние дома, фунтов пять своему солиситору за подготовку договора переуступки прав на дом, фунтов тридцать-сорок за движимое имущество, если вы пожелаете что-то купить у Когенов, столько же ежеквартальной ренты и еще пять фунтов налога ежегодно. Пошли!
Одни догнали печальную процессию. По деревянным мосткам, проложенным через грязь, процессия дошла до свежевырытой могилы, дно которой уже покрыла дождевая вода. Покров был снят, открыв простые неполированные доски, могильщики опустили гроб в землю. Когда родственники покойного двинулись обратно в синагогу, Реймонд отозвал сына усопшего в сторону и, выразив глубочайшие соболезнования от лица Фаберовского, представил поляка как человека, желающего купить освобождающийся дом. Получив от Когена-младшего согласие и позволение прислать своего солиситора в контору Уолтонса, Баббса и Джонсона на Лидденхолл-стрит для заключения договора на продажу, Фаберовский с Реймондом оставили кладбище и, сев в ожидавший у ворот экипаж, отправились в Лондон.
— Сейчас мы проедем мимо вашего будущего дома, — сказал Реймонд. — И вы убедитесь, что я не зря так настойчив. Мы можем даже проехать потом мимо бывшего дома Поллаки в Паддингтон-Грин, и вы убедитесь, что ваше жилище будет совсем не хуже.
Путь до дома Юлиуса Когена был недолог: они выехали из Уилсдена и по Эбби-роуд, миновав Сент-Джонс-Вудскую синагогу, доехали до внушительного здания баптистской молельни. Здесь экипаж остановился.
— Смотрите, Фейберовский, — Реймонд указал в окно. — Вот слева от молельни ваш дом.
За низкой кирпичной оградой с кованными воротами, в шести ярдах от дороги, стоял двухэтажный дом. В окнах были наглухо задернуты занавески. Из нижнего полуэтажа приветливо подмигивал газовый рожок — видимо, там располагалась кухня, — а над трубой поднимался в небо черный угольный дым. В тумане за домом угадывался сад.
— А ведь в этом доме, Фейберовский, до Когенов жил ваш отец, — сказал Реймонд.
— Я знаю, что вы были знакомы.
— Вы наверное думаете, что я хочу поселить вас здесь, чтобы использовать в своих целях. Не стройте иллюзий, каждый раз когда я обращался к вашим услугам, результатом этого было очередное крупное ограбление или кража. Но поверьте мне — это была чистая благотворительность. Для того, чтобы выяснить, куда складывают угольные мешки в почтовой конторе на Хаттон-Гарден, мне не нужно было тратить те десять гиней, которые я вам заплатил, я мог бы обойтись шиллингом. Вы, как и мой брат, не рождены для преступной деятельности. Начните вот в этом доме новую жизнь, занимайтесь шпионством или частным сыском, но не возвращайтесь обратно на Аренделл-стрит. Там вы опуститесь окончательно, и тогда вас, спившегося и ни на что уже не способного, все равно принесет ко мне, и я буду платить вам уже только шиллинг, пока вы не попадетесь полиции и не загремите в тюрьму.
Обычно лондонцев охватывал раж менять место жительства дважды в год: пора великих переездов наступала в марте на Благовещение и в сентябре на Михайлов день, однако и в другие два квартальных дня, на день св. Иоанна и на Рождество, приходили в движение сотни семей. Вот и на этот раз в окнах окрестных домов появились листки с объявлениями о сдаче помещений внаем и приглашениями заглянуть внутрь, чтобы справиться об условиях. На улицах можно было безошибочно определить среди прохожих охотников за домами, придирчиво разглядывавших каждый дом, украшенный таким листком. Длинные фургоны с надписью «Перевозка вещей», забитые домашним скарбом, стали примешиваться к потокам почтовых фургонов, доставлявших рождественские подарки и посылки.
Фаберовскому, никогда прежде не обращавшему внимания на эти признаки великих сезонных переселений, вдруг тоже захотелось поменять что-то в своей жизни. Все вокруг стало раздражать его: и шикарная публика, заполнявшая вечерами окрестные рестораны и театры, и хозяйка, неизменно выключающая на ночь газ во всем доме и заставляющая тем самым читать при керосиновой лампе, и сосед, отставной майор Поуэлл, оравший по ночам у себя в спальне внизу на первом этаже. Три дня Фаберовский не находил себе места, и чтобы унять нервное возбуждение, он с утра отправлялся в путь и шел пешком до самого Сент-Джонс-Вуд, где прохаживался по Эбби-роуд мимо дома Когенов, стараясь представить, каков он внутри. На третий день вечером он вернулся домой на Арунделл-стрит в твердой решимости поселиться в облюбованном доме, сел на колченогий хозяйский табурет, написал распоряжение своему солиситору и приложил к нему чек на расходы.
Оставшиеся до рождества дни Фаберовский провел в бесконечных хлопотах. Для начала он нанял у зеленщика Перкинса фургон и договорился, что тот перевезет его вещи в Сент-Джонс-Вуд, а хозяйке из вредности заявил, что не знает, будет ли он жить у нее после рождества, и что ответ он ей даст вместе с деньгами за прошедшую неделю в сочельник вечером. В понедельник двадцатого к нему заехал Адольфус Коген и сообщил, что накануне вывезли всю мебель, и он может завозить свою. В тот же день Фаберовский выкупил из ломбарда старое кожаное кресло с подлокотниками, письменный стол красного дерева, стоивший ему когда-то десять фунтов, каминные часы со стеклянным колпаком и барометр, дорогой сафьяновый бювар, подаренный Ольгой Новиковой в память совместной работы в «Пэлл Мэлл Газетт», а также весь зимний гардероб, заложенный еще ранней весной. Затем он отправился в магазин Эрцманна на Тотнем-корт-роуд и приобрел за пять гиней спальный гарнитур с матрасами, умывальником и бельем, которые вместе с вещами из ломбарда были отправлены в новый дом.
Несколько дней ушло на сборы. Когда хозяйка поняла, что он намерен съехать, она велела всем домашним следить, чтобы постоялец не уехал, не заплатив. К утру сочельника гостиная была заставлена стопками перевязанных книг и заколоченными ящиками, у стенки лежали на боку пустые книжные полки, рядом с камином на крытом кожей офицерском сундуке стояла сидячая ванна, забитая до самого верха всяким мелким скарбом. В полдень он расплатился с хозяйкой, явился мистер Перкинс с двумя приказчиками и погрузил все в фургон, а Фаберовский съездил на Хаундсдич в польский магазинчик Северина Сосиковского, где радушный хозяин предлагал истосковавшимся по отчизне польским душам портреты Понятовского и Мицкевича, огромные карты Польши до разбора в границах 1794 года, польские календари и «Потоп» Сенкевича. Только здесь можно было купить к рождеству перники и маковцы, живых карпов и готовые польские блюда в горшочках. В результате поездки Фаберовский на торжественную трапезу имел чудесного карпа под серым соусом с капустой и горохом, и рулет с маком на сладкое, хотя ему пришлось одолжить у хозяйки пару тарелок и столовых приборов. Муж хозяйки, которого он встретил на лестнице с гусем подмышкой, пригласил его на следующий день на обед, похваставшись, что председатель их «гусиного клуба» в этом году закупил отменных гусей, и Фаберовский с большим удовольствием отказался от приглашения, сказав, что как раз завтра переезжает в собственный дом.
Должно быть, это обидело хозяев, потому что газовый вентиль они закрутили на полчаса раньше, чем обычно, и трапезу поляку пришлось заканчивать на подоконнике при свете уличного фонаря, потому что керосиновая лампа уже уехала с вещами. Однако это уже не могло испортить Фаберовскому праздничного настроения. Он собрал немного чешуек от карпа, усмехаясь, положил их в бумажник — тетка Лёнчиньска уверяла его в детстве, что после Нового года они обратятся в монетки, — и отправился на рождественскую мессу в кафедральную католическую церковь в Кенсингтоне, где должен был служить сам кардинал Маннинг.
Когда после мессы он вышел вместе со всеми на пустынную улицу, кто-то взял его за плечо.
— Пан Фаберовский?
Поляк обернулся и увидел перед собой толстого человека в котелке и с пенсне на носу.
— Не уделит ли пан Фаберовский мне минуточку своего драгоценного времени? — спросил человек и пригласил поляка в кэб, где уже сидело двое.
Фаберовскому не хотелось общаться с соплеменниками, но они были, скорее всего, от Брицке, поэтому он забрался в кэб и приготовился, что ему скажет толстяк, усевшийся от него по левую руку.
— Нам стало известно, пан Фаберовский, что вы поселяетесь на Эбби-роуд. Это так?
— Так.
— Ваш отец остался должен нам кучу денег, пан Фаберовский.
— Так вы, значит, не от Брицке?
— От кого? — удивленно переспросил толстяк.
— Я понял. Не от него. Если вы, панове, полагаете, что, поселившись в доме, где когда-то проживал мой папаша, я беру обязательства по его долгам — то поцелуйте меня в дупу. — Фаберовский распахнул дверцу кэба и выскочил наружу. — Папаша выгнал меня взашей, когда я приехал сюда к нему в Англию, и не дал мне ни гроша. Я вам тоже ни гроша не дам.
— Вы пожалеете об этом, пан Фаберовский, — прорычал толстяк, но поляк бесцеремонно закрыл дверь и велел кэбману трогать.
Сами по себе угрозы пугали Фаберовского мало — он привык к различным угрозам за время службы в агентстве Поллаки. Но то, что кто-то пронюхал о его переезде, означало, что за ним постоянно следили. И сейчас, когда он намеревается изобразить из себя германского шпиона и готовить фиктивный заговор с бросанием бомб, иметь за собой постоянную слежку было более чем опасно.
Эта мысль мучила его всю ночь, и он просидел при свече, привезенной из храма, глядя на закрытые ставни ресторана «Провитали». Слежка со стороны алчных соотечественников не просто осложняла его жизнь, ему надо будет доложить о ней Брицке, а тот может пожелать расторгнуть в таком случае договор.
В восемь утра на улице пошел сильный дождь, Фаберовский загасил свечу и завалился спать, рассудив, что дом все равно уже куплен, и об этих неприятностях он будет лучше думать уже в собственном кабинете. Проснулся он поздно, когда колокола церквей уже давно смолкли и англичане разбрелись по домам к рождественской трапезе. Горничная, которую вызвали из-за стола, недовольно принесла ему шмат копченой ветчины и яичницу с картошкой, а также номер «Таймс».
Газета писала о министерском кризисе и отставке лорда Черчилля, но поляк сразу пролистал ее до раздела с письмами в редакцию, где обсуждался предстоящий юбилей и церемония в Вестминстере. Ничего стоящего там не было, и он зашвырнул газету в камин на кучу золы. Пора было собираться. Прикончив завтрак, Фаберовский сложил в саквояж оставшиеся вещи: портрет деда, фотокамеру, бутылку бренди на вечер, и сел писать письмо Брицке о смене адреса.
В восьмом часу он поднялся к хозяйке, передал ей письмо для Брицке, если тот вдруг нанесет визит, и отправился в новый дом. На улице заметно похолодало, с черного неба крупными хлопьями валил снег и тотчас таял, едва коснувшись земли. Поляк вышел на Пикадилли и подозвал свистком кэб. Кэбмен опустил с крыши кожаный фартук с окошком, которое тут же залепило снегом, и они покатили в Сент-Джонс-Вуд. «Ну вот, — думал Фаберовский, откинувшись на спинку и закрыв глаза, — сейчас приеду, разожгу камин, в котором будет лежать настоящее смолистое полено, а не вонючий уголь, запалю свечи, поставлю свое любимое (в котором я и сидел-то всего пару раз, прежде чем оно усвистело в ломбард) кресло, открою бутылочку бренди, укрою ноги пледом и буду наслаждаться жизнью респектабельного домовладельца. Холера ясная, а куда же я положил штопор?»
Кэб остановился.
— С вас два шиллинга шесть пенсов, сэр.
Поделиться книгой: