Мокруха

На следующий день Юшков сказал Румянцеву:

— Ты молодец. Пусть там знают, что не все будет, как они хотят.

Но склад с оружием все-таки пришлось сдать. Попозже. По какому-то непонятному договору, который Россия якобы заключила с уже суверенной Арменией. Был такой договор или не был — поди проверь. Но после путча девяносто первого вообще отдавали все и всем, кто того хотел. Ничего не было жалко в стране победившей демократии. Передавали вооружение угрюмым бородачам, одетым в камуфляжную военную форму явно с российских складов. Российских же солдат одевали в какое-то убогое старье, а новая форма, которая предназначалась лишь элитным частям, ладно сидела на фигурах абреков… Впрочем, обо всем этом Андрей узнал позже. Его служба в части закончилась до срока.

Андрей загнал автомат, который стащил, проникнув на склад. К тому времени строжайшее, чуть ли не священное отношение к хранению оружия уже уходило в прошлое. Начинался торг. На складах оружия было завались, чего не скажешь о деньгах в карманах Андрея. Предложили ему баксы. Пятьдесят хрустящих американских долларов, которые он видел второй раз в жизни и которые казались ему каким-то инопланетным куском счастья и благополучия. Он слышал, что некоторые солдаты приторговывали патронами и гранатами. А где пара гранат, там и автомат, и пулемет, и что угодно… Сделка прошла удачно. Но потом, дня через два, прапорщик Курдыбин вдруг начал задавать вопросы, от которых Андрею стало очень неуютно.

Тем временем день за днем вокруг части нарастало напряжение. Несколько дней назад толпа местных жителей поперла на войсковую часть, до полусмерти избили троих солдат. Обороняясь, военные открыли стрельбу и двоих убили, троих ранили. Андрей видел озверевшую, сошедшую с ума толпу. Кроме обкуренной молодежи, там были и женщины, которые вели себя хуже мужчин. В людей будто бес вселился. Эта картина врезалась в память навсегда. Если бы не применили оружие, неизвестно, чем бы все кончилось. У толпы были топоры, ножи, несколько ружей.

Андрею совершенно непонятно было то, что началось потом. Понаехали комиссии искать козлов отпущения: кто дал приказ стрелять в мирный народ? И представители от армянских государственных органов, общественных организаций в компании с какими-то подполковниками и полковниками из штаба округа в Тбилиси. И военная прокуратура. С последними, кстати, было легче всего. Два следователя быстро собрали материалы и тут же успокоили, что состава преступления не усматривается. Приехали два дерганых истеричных мужичонки из какой-то московской правозащитной организации, в которой был чуть ли не сам академик Сахаров. Один из них, тип с кашей в бороде, похожий на пациента психушки, оказался депутатом Верховного Совета РСФСР и обещал натравить на них комиссию. Эти смотрели на солдат, как на врагов человечества, которых было бы лучше раздавить, — и вся недолга. Какими словами поливали военнослужащих армянские газеты — не передать. Но Андрея больше удивила попавшаяся на глаза московская газетенка, в которой эта история описывалась как акт геноцида по отношению к мирному населению.

— Что творится в мире? — недоумевал старлей, замполит роты Протопопов, разговорившийся с Андреем однажды вечером. — Я в тбилисских событиях участвовал, когда армия якобы мирных демонстрантов саперными лопатками орудовала. Тогда тоже такие бородатые шизофреники из столицы понаехали и все с ног на голову поставили. Я читал, что они в газетах писали, какие интервью давали. Господи, вранье на вранье! И вот опять та же история. Знаешь, по-моему, вокруг одни козлы.

— И предатели.

Андрей понял, что предательство ныне в чести. Его, солдата, выполнявшего свой долг, предавали свои же. И почиталось это предательство как высшая доблесть. И Андрей понял, что предательство ныне в норме, что оно выгодно. Что оно почетно. Что предатели сидят наверху, а те, кто предавать не привык, служат пушечным мясом.

Между тем обстановка вокруг части с каждым днем становилась тревожнее. Все время у забора толпились какие-то идиоты, та же обкурившаяся шпана, женщины с детьми. Они не умолкали ни на секунду.

— Вы не люди! Вы звери!

— Какая мать вас родила?

— Чтоб вы сдохли!..

Нервы у Андрея были на пределе. Все это выматывало страшно. До дембеля оставался почти год, но как его отслужить? Чернота. Да тут еще прапорщик постоянно вопросы задает, будто намекает — знаю, мол, как ты оружие продал. Однажды подмигнул и осведомился:

— Андрей, не в курсе, сколько на рынке за АКС платят?

Андрей однажды не выдержал, нашел в каптерке старую одежду и перемахнул через забор…

Через день, мотаясь по горам и не в силах на что-либо решиться, он уже готов был повернуть назад. Хоть самовольное отсутствие в части свыше суток и считается преступлением, трибунал ему не грозил. Такие вопросы оставляют на усмотрение командования. Получит максимум несколько суток гауптвахты. Удовольствие не из великих, но лучше, чем скитаться по ущельям и скалам. А что он автомат спер — никогда не признается. Пусть хоть повесят. Он еще не знал, что миг, когда он перемахнул через забор, стал для него роковым — назад путь отрезан. Судьба его была предрешена.

— Э, русский!

Их было двое. На плечах автоматы Калашникова. Лица хмурые. На щеках многодневная щетина. В глазах холод.

— Поди сюда!

Один из них вскинул автомат, и Андрей понял, что если не выполнит команды, сквозь него через несколько секунд будет просвечивать заходящее солнце. Он послушно подошел и тут же получил удар прикладом.

— На колени, бараний сын!

Андрей рухнул на колени. Получил еще несколько ударов прикладом. Они что-то прокаркали на своем языке. Потом один из них, с жутким шрамом на шее, произнес, театрально чеканя слова:

— Ты — русская свинья, продавшаяся мусульманам, наверняка диверсант.

— Как? — У Андрея полезли глаза на лоб, такого оборота он не ожидал. — Вы чего, какой из меня диверсант?

— Стрижка короткая. Солдат?

— Да нет, я проездом, — начал лепить Андрей какую-то чушь, понимая, что лишь усугубляет их подозрения.

— Турист, да? Он издевается… Тебя сразу расстрелять?

— Э, мужики, вы чего? Солдат я. Из части смылся. Вчера. Часть девяносто шесть ноль пятьдесят пять. За той горой мы дислоцируемся. Не верите?

— Это из той части, солдаты которой убивают мирных людей?

«Совсем плохо», — подумал Андрей. Один из армян поднял автомат. И Андрей увидел свою смерть. Он вдруг понял, дело не в желании отомстить за какие-то мнимые преступления, совершенные его сослуживцами против армян, — просто они хотят его убить. Как чужака. Как неожиданно материализовавшийся предмет их мутной ненависти. И надеяться тут совершенно не на что. Сейчас щетинистый нажмет на курок…

— Мужики, я же не стрелял в ваших земляков. Я потому и бежал из части, что не хотел стрелять. Я вообще на вашей стороне. Россия оккупировала вас, — начал он лихорадочно вспоминать, что читал до армии в разных газетах. — Армения должна быть свободной. Никто не имеет права решать за армян, как и с кем им жить.

— Зубы заговаривает, — сказал абориген со шрамом.

— Подожди немного. А ты стреляешь хорошо, солдат?

— Даже очень.

Они переглянулись, о чем-то переговорили на своем языке — ему, естественно, не было понятно ни слова.

— С нами пойдешь. Пусть командир все решает.

Командир, тоже щетинистый, лет под пятьдесят крепкий мужчина, рассуждал так: пускай русский живет, если обязуется верой и правдой служить великой Армении. Оказалось, за эту службу платят. Не так чтобы слишком хорошо, но побольше солдатских четырех рублей. Вскоре Андрей уже давал интервью сушеной как вобла, с приклеенной на лице улыбкой корреспондентке Рейтер. Как и учили, он угрюмо расписывал агрессивную сущность Советской Армии, где солдат учат ненавидеть всех, кто хочет избрать свой путь, рассказывал, как военнослужащие расстреливали мирных жителей. Его фотография обошла многие западные газеты, при этом на глазах его была черная полоска: «Честный русский парень боится за безопасность своей семьи, которая может пострадать от КГБ». Он выступал по Би-би-си, по «Немецкой волне». Но вскоре новые хозяева Андрея решили, что его пропагандистская функция исчерпана, и отправили на передовую.

Операции походили одновременно на партизанскую борьбу, разбойничьи налеты и на настоящую войну. Некоторое время Андрею удавалось держаться в стороне и заниматься хозяйственными работами, прислуживать на побегушках — принеси-подай. Однажды, в особенно горячую заварушку, ему вручили автомат. Ему было все равно — кто прав, кто виноват. Он хотел одного — выжить.

Убил он кого-нибудь в тот день или нет — Андрей не знал. Бой красиво смотреть в кино — со сменяющимися планами, широким обзором. Когда же ты зажат в горах, вокруг адов грохот разрывов, пальба, команды на непонятном языке, вопли и стоны, ты теряешь ориентацию, перестаешь понимать, что происходит, где свои, где чужие, и только жмешь и жмешь на спусковой крючок, не замечая, что магазин автомата давно пуст, — в этом нет ничего красивого.

Тогда они потеряли половину личного состава. Потом были еще бои. Хаос, взрывы, кровь. В отряде, куда входил Андрей, воевал разный люд. Фанатики, на которых слово «Карабах» действовало как красная тряпка на быка — они бились отчаянно и не боялись смерти. Были и наемники, среди которых встречались даже азербайджанцы.

После этого Андрей участвовал во многих боевых действиях. Он целился, стрелял, видел, как падали фигурки. При творящемся вокруг ужасе, при смертельной опасности, грозящей ему, порой он все же ловил себя на том, что воспринимает происходящее как компьютерную игру. На поле мечутся фигуры, их надо сбить. К реальности он возвращался при виде раненых, когда хоронили убитых. Тогда всем существом своим он ощущал кошмар происходящего, ужас смерти во всей ее безысходности.

Но перелом произошел в душе Андрея в одну роковую ночь. Перед этим они захватили несколько пленных. Накурившийся анаши командир отряда потащил пленных в горы, взяв с собой несколько человек для сопровождения. Среди них и Андрея. Ох эта ночь! Было ли что хуже в его жизни? Он помнит застывшие у отвесной скалы фигуры пленных, их лица в свете фонарей. В глазах ближайшего к Андрею азербайджанца были понимание и безысходность. Командир поднял пистолет и выстрелил в пленного. Тот рухнул тяжелым мешком. Командир обернулся, и его мутный взор упал на Андрея.

— Теперь ты.

— Что? — не понял Андрей.

— Он твой, — командир показал на лысого, в годах азербайджанца, по виду обычного крестьянина из тех бедолаг, которым в лихолетье суют в руки охотничье ружье или, если повезет, автомат и посылают умирать незнамо за что.

— Я не буду, — твердо сказал Андрей.

Бой — это одно. Там или ты их, или они тебя. Но расстрелять безоружного человека, да который еще стоит в трех метрах и лицо его можно рассмотреть во всех подробностях…

— Нет.

— Тогда умрешь ты! — Командир, покачиваясь, поднял пистолет и прицелился в Андрея.

У Андрея было три возможности: умереть, убить командира и тоже умереть или убить пленного. Он выбрал третье.

Потом ему долго снился тот азербайджанец. Он смотрел прямо в глаза Андрею и шептал под нос какие-то молитвы. По щекам его текли слезы, они переливались в лучах фонарей… С каждым месяцем, однако, он являлся во снах все реже и реже. Потом в жизни Андрея было еще много такого, что может присниться в ночных кошмарах, и снилось. Но все же страшнее этого, первого, сна не было.

Видел Андрей, что такое разоренные деревни, мертвые женщины, прижавшие к груди мертвых детей. Знал, что такое мародерство и разбой. Знал, как мало стоит человеческая жизнь. Он жил в полусне. Но однажды он будто проснулся. И решил — хватит. Он ушел. Дезертировал во второй раз. Прыгнул в неизвестность…

Если бы он попал в руки азербайджанцев, то в живых бы не остался — никто не стал бы церемониться с армянским наемником. Но он наткнулся на русскую боевую колонну. Потом он долго рассказывал особистам и работникам военной прокуратуры в Ростове, куда его прикомандировали к войсковой части, о своих странствиях. Естественно, у него хватило ума не распространяться о своих подвигах на полях брани и о том, что он ушел из части, боясь уголовной ответственности за хищение оружия. Оказалось, что о пропаже того злосчастного автомата никому не известно, потому что склады эти давно в руках армян. Тут еще вышел указ президента об амнистии лицам, уклонившимся от воинской службы, которые явились с повинной добровольно. Так как Андрей относился именно к таковым, то, дослужив четыре месяца без особых хлопот в полку, где на одного офицера приходилось два солдата, он уволился в запас.

В чужой город вернулся чужой человек. Этот город теперь напоминал ему театральную декорацию. Декорацию в театре марионеток, движимых невидимым кукловодом. Ему здесь не нравилось. Он понял, что все чувства — радость, страх, огорчение, боль — оставлены там, в покрытых чахлой растительностью каменистых горах. А главное, там осталась его ненависть. Он ненавидел воюющие стороны, бедные селения, крики женщин, оплакивающих убитых… Но вместе с тем там он — жил. Жил черной энергией войны. А не был, как сейчас, обычной марионеткой в никчемном городе с его мелкими страстями, убогими радостями. Да, город полон своих страхов, своей боли, здесь тоже есть насилие, борьба. Но не то. Не то… Это все страсти марионеток. Кукол.

Через полгода после увольнения в запас его вызвали в военкомат. Он очутился в кабинете суетливого майора с бегающими глазами, который напоминал вора-карманника, только что сорвавшего куш и высматривающего, куда бы улизнуть. В том же кабинете сидел солидный азербайджанец в кожаном плаще. Выяснилось, что ведется вербовка в азербайджанскую армию. И что азербайджанские доблестные вооруженные силы хотят видеть его, Андрея Барабанова, в своих рядах. Условия предлагались далеко не сказочные, но вместе с тем и не плохие. Вообще-то все было рассчитано на дураков, романтиков и нищих. И на таких, как Андрей. Он согласился.

Воевал он не за деньги. Не из жажды крови или самоутверждения. Не потому, что обожал Азербайджан и не любил Армению, — по нему, провались они хоть в тартарары, всем бы только лучше было. Он просто хотел вдохнуть вновь воздух войны.

И надышался он им сполна…

Андрей видел в действующих частях бывших рабочих, крестьян, студентов… Почти никому не хотелось воевать, гибнуть. Азербайджанская полиция и армейские власти делали масштабные облавы, чтобы загнать людей под ружье. Одного из парней, с которым служил Андрей, загребли прямо на автовокзале в Баку, куда он приехал из района к родственникам. Его тут же обрядили в военную форму и послали на передовую.

Молодежь толпами двинула из Азербайджана в Россию, чтобы избежать призыва. Бывало, в армии вечерами все вспоминали, как хорошо и спокойно жилось в СССР. Большинство азербайджанцев, за исключением фанатиков (они у всех одинаковые и готовы идти на смерть ради победы своего дела), воевать не хотели. Ходили слухи о том, что командование сдавало селения и целые города врагу за взятки. Особенно грандиозных масштабов такой торг достиг при президенте Эльчибее. Надо отдать должное долгое время проспавшему на печи и наконец вернувшемуся на политическую арену бывшему первому секретарю ЦК партии Азербайджана Гейдару Алиеву — при нем порядка стало больше.

Самое странное в этой войне заключалось в том, что лучше всего воевали друг против друга русские парни: бывшие офицеры и солдаты, специалисты в своей области — механики-водители, снайперы. Бывало, в одном бою руководили противоборствующими подразделениями офицеры, учившиеся в одном взводе военного училища. Когда Андрей ловил на мушку фигуру, он не знал, кого может настигнуть его пуля — может, такого же, как он. Впрочем, волновало это его мало. На войне как на войне.

Платили азербайджанцы лучше, чем армяне. За один бомбовылет летчик получал тысячу долларов. Сбитый БТР — пятьсот долларов. Подбитый танк — тысяча. Андрею довелось встречаться с летчиком, который в 1991 году за пять тысяч долларов перегнал свой штурмовик СУ-27 на азербайджанский аэродром. Его потом сбили над Степанакертом и расстреляли как военного преступника.

В обычном оружии недостатка не было. Советская Армия не оставила разве только ядерную бомбу. Сперва оружие сдавалось как бы при нападении боевиков, как была сдана целая Кировабадская дивизия. Потом — по каким-то невнятным договорам. Гульба шла вовсю.

Постепенно Андрей учился воевать. Пару раз он побывал в огненных мешках, откуда вырвался с трудом, узнав, что такое настоящий ад. Постепенно он становился все собраннее, опытнее, учился различать ткань боя, видеть его во всем объеме. Он освоил все виды оружия. Особенно ему пришлась по душе снайперская винтовка СВД, он стал заправским снайпером. Приходилось ему командовать взводом, ротой. Ему предлагали стать гражданином Азербайджана с перспективой быстрой и блестящей карьеры. Но Андрей начал уставать…

Он вернулся в город манекенов. Отстраненность его стала еще больше. Он купил себе двухкомнатную квартиру, чтобы не жить с матерью и сестрой, — между ними в последнее время возникла трещина, становящаяся шире и шире. Жил он бирюком, почти ни с кем не общался. Иногда заезжали к нему боевые товарищи, уцелевшие на кавказской войне. Тогда они пили водку, вспоминали былое. Сам Андрей не слишком любил погружаться в алкогольную пучину, но многие сослуживцы, доходили слухи, спились окончательно.

Андрей не знал, чем заняться. Помыкался. Устроился охранником в акционерное общество «Эфа». Насколько он знал — это название ядовитой змеи, почему генеральный директор выбрал его — непонятно. Впрочем, скорее всего, директору просто понравилось слово, смысла которого он не знал. Вообще хозяин был человеком малообразованным, свои университеты он проходил во время четырех отсидок. Работа была непыльная — сутки через трое. Удовольствия она не приносила. Сослуживцы сторонились Андрея, чувствуя в нем пугающую инородность.

В то утро Андрей валялся на раскладушке, тупо уставившись в потолок. Он научился не думать ни о чем. Просто пялиться на какой-нибудь предмет, изучая его форму. Сейчас предметом его изучения был узор на плафоне люстры. Покончив с этим занятием, он приподнялся, сунул ноги в тапочки. В комнате почти не было мебели — лишь несколько стульев да покосившийся стол. Даже кровать не купил — ему было плевать на обстановку. В квартире он поддерживал идеальную чистоту, видимо, в противовес грязи, беспорядку, которые повидал за службу. Зато в углу на тумбочке стояла видеодвойка, обошедшаяся довольно дорого. На полу лежало несколько десятков видеокассет, в основном американские боевики. Про Вьетнам, Южную Америку, вторую мировую, про кровавые мафиозные разборки, про операции ЦРУ и ФБР, про героев-одиночек, бросивших вызов всем. Фильмы абсолютно фантастичные. В жизни все было совершенно по-другому. Но все-таки они чем-то притягивали. В них был азарт боя, его пьянящее веселье, безграничные возможности. Как хотелось вот так же непринужденно, с двух рук паля из автоматов и укладывая груды врагов, идти по открытому пространству. На такое способен только сумасшедший, которому надоело жить. Но у этих парней все получалось. Здорово было бы так же легко оторваться от скалы в том ущелье, где их покосили несколько десятков, и так же изящно разделаться со всеми… Не бывает такого. Глядя на экран, он вспоминал о прошедших боях, о пережитом.

Он прошаркал на кухню, открыл холодильник. Пусто. Надо идти на рынок. Рынок располагался всего в двух кварталах и полон черных. Будто и не уезжал оттуда.

— Давить черномазых надо, — произнес он и начал натягивать ботинки.

***

Карликов слышал, что вроде бы еще в начале семидесятых годов теневики и воры достигли соглашения, по которому часть прибыли от теневых махинаций перекочевывала в воровские общаки. Между этими двумя преступными сообществами постоянно поддерживались отношения. Когда Карликов работал завмагом, это было начало расцвета отечественного рэкета, когда шантрапа самого разного калибра жадно и без оглядки кидалась с мешками туда, где, по ее мнению, должны были лежать золотые россыпи. К нему тоже заявились трое развязных, обалдевших от собственного нахальства типов и потребовали: делись. Пришлось пожаловаться партнерам, которые, похоже, обладали немалыми возможностями, потому что больше рэкетиры не появлялись. Работая в баре, Карликов знал, что шеф платит деньги «крыше»: время от времени приходил лысоватый плюгавенький мужичонка, одетый в неизменный красный пиджак и зеленые брюки, с которыми, похоже, не расставался никогда, получал деньги и садился в машину, где его ждали трое лбов. Кроме того, бар облюбовала левобережная группировка: здоровенные тупомордые амбалы проводили здесь все время, иногда устраивая спектакли. Однажды на стоянке около бара они схлестнулись с чеченцами. Захлопали выстрелы. В результате на поле битвы осталось по трупу с каждой стороны. На допросе в милиции Карликов заявил, что ничего не видел и не слышал, поскольку с головой ушел в любимое занятие — протирание бокала и взбалтывание коктейля «Космос» для заезжего финна. Урок Карликов не любил и предпочитал держаться от них на расстоянии пушечного выстрела. И вот нужно идти к ним на поклон.

Если бы не коллекция, никогда бы не пошел ни на что подобное. Нет, просить о чем-то бритозатылочных даунов-левобережцев, гуляющих в баре, он не собирался. Им только дай палец — мигом всю руку оттяпают. Карликов слышал, как некоторые из обращавшихся к бандитам с просьбой, например, о содействии в возврате долга, в результате сами оказывались всем кругом должны… Нет, надо идти к кому-то, кого хорошо знаешь. Такой человек на примете у Карликова имелся.

Гусявина Карликов знал еще с тех пор, когда тот был обычной уличной шпаной и не вылезал из отделений милиции. Время от времени, когда Гусявин выходил из зоны отдохнуть, они встречались, как правило случайно, в городе, сидели где-нибудь в кафе, болтали за жизнь и опять расходились на несколько лет. Последний раз Карликов встретил его три недели назад. Гусявин был, как всегда, в хорошем настроении, болтлив, обаятелен. Карликов и глазом моргнуть не успел, а приятель уже выцыганил у него денег взаймы, сказал, что живет у женщины, всунул насильно номер телефона. Сумма была небольшая, и Карликов списал ее со своего бюджета. Получить ее обратно он не надеялся. К его удивлению, Гусявин вскоре заявился к нему домой и принес долг.

Встретиться договорились у областного драмтеатра. Карликов приехал вовремя. Гусявин опоздал на пять минут. Он постучал пальцами в стекло «вольво» и плюхнулся на сиденье.

— Хорошая телега, — оценил он машину.

— Неплохая, — согласился Карликов.

— Правда, видали и получше.

По мере того как Карликов излагал свою историю, лицо у Гусявина вытягивалось.

— Офиздипеть. Ну и дела у вас на воле творятся. В тюрьме спокойнее. Вообще место тихое. Рекомендую.

— Типун тебе на язык. Слушай, Слава, ты бы поспрашивал, кто меня так наказал.

— Ерики-маморики, да что вы все? Сявый что, информцентр УВД? Одному поспрашивай, другому поспрашивай…

— А кому еще?

— К делу не относится… Ну, хорошо, узнаю я, что за «парашютисты» к тебе десантировались. А дальше что ты сделаешь? Вендетту объявишь?

— Нет, конечно. Пускай коллекцию монет вернут.

— Ты что, в колодец вместо ведра упал? Если они тебе что и вернут, так только перо в бок.

— Я деньги за коллекцию отдам. Полторы тысячи долларов. Придется, конечно, поприжаться, подзанять, но мне эта коллекция дорога. Все равно они никуда ее не смогут продать.

— Ну, не знаю. Дело опасное. У нас за лишние вопросы и секир-башку могут организовать.

— Сто баксов тебе, Слава.

— Сто баксов, — задумчиво протянул Гусявин.

— Сто пятьдесят.

— Да за кого ты меня принимаешь? Что я, сука, с друзей драть? Ладно, сто сорок.

— Договорились.

— Я попытаюсь, но…

— Попытайся.

Карликов внимательно посмотрел на приятеля. Который раз ему приходила в голову мысль — а не его ли это рук дело? Вряд ли его удержали бы от подобного шага соображения морального характера. И в очередной раз Карликов отбросил эту мысль. Откуда Гусявин знает об Удавыдченкове и о том, что тот присылает из-за границы монеты? Не мог он это узнать. Значит, никакого отношения к разбою он не имеет. Так думал Карликов. И был не прав.

Это именно Гусявин навел на квартиру Глена с Брендюгиным. И приходил он в гости вовсе не для того, чтобы вернуть долг, а на разведку. По привычке он проверил сначала почтовый ящик. Это старый трюк. С Гусявиным сидел на зоне Тофик Джамалов, на котором висело полсотни разбойных нападений. Он приходил со своей командой в дом, вскрывал почтовые ящики, находил письма, из которых узнавал имена хозяев, потом звонил в квартиру, представлялся человеком, доставившим посылочку от того, кто указан в письме отправителем (как правило — близкий родственник проживающих). Когда дверь открывали, в квартиру врывались бугаи в масках… Гусявину повезло. В почтовом ящике лежало письмо от Удавыдченкова, в котором он сообщал, что в скором времени переправит с неким Володей несколько монет…

Гусявин рассказал Глену о своем разговоре с Карликовым. Глен забеспокоился.

— А почему он к тебе обратился?

— А к кому же еще?

— Ты уверен, что он ничего не подозревает?