Мокруха

— Будет знать, сука… Будет знать!

В соседней комнате взвыл закрытый там коккер, почувствовав, что хозяйка в опасности.

Худой распалялся все больше.

— Постойте, не надо! — крикнул Карликов. — Вам деньги нужны? Берите!

И получил удар ногой в лицо.

— Он прав: на хрен она тебе? — заговорил «шкаф». — Нам барахло надо.

— Чтоб знали, фраера! Чтоб чуяли, в чьих они руках! — Худой нехотя отошел от Валентины. Он тяжело дышал.

Валя корчилась на полу. По ее разбитому лицу текли слезы. А Карликов сидел на скамейке и понимал, что бессилен ей помочь. Худой перережет ему горло, ни секунды не задумываясь. Видно, что псих. Карликов чуял их за версту. Нет ничего опаснее блатного психа. Это он понял, сидя в следственном изоляторе.

— Ну, чего, падаль вонючая, теперь поговорим? — Худой подсел к Карликову и взял его за горло, сдавив яблочко. — Гони бабки.

— Берите.

— Где они?

— В кабинете, в письменном столе, в верхнем ящике. Ключи вон там. — Он показал глазами на кухонную полку.

Худой вскоре вернулся и съездил Карликову кулаком по зубам.

— Это что, вонючка?!

Он бросил на стол две пачки тысячных купюр и восемь стодолларовых бумажек.

— Больше нет, — пожал плечами Карликов. — Все деньги в квартиру вбухал. Если хотите, берите холодильник «Самсунг», соневскую видеодвойку, они дорого стоят.

И тотчас получил рукояткой ножа по голове.

— Ты что, уродина, мы же не грузчики! Или ты сейчас же даешь бабки, или мы сначала кромсаем ее, потом гладим тебя утюгом, после спускаем в сортир по кусочкам. Я это могу, недаром меня добрым доктором Айболитом прозвали.

По-блатному доктор Айболит означает — садист. Карликов готов был поверить.

— Понял. В банке из-под крупы наверху ключ от сейфа. Сам сейф в кабинете за деревянной панелью — она отодвигается. Под картиной.

… — Это другое дело. — Худой сгреб деньги в сумку. Карликов знал, что здесь восемь тысяч долларов и пять миллионов рублей. До слез жалко. Сколько труда вложено! Но еще больше жаль коллекцию монет, исчезнувшую в той же сумке. И бриллиантовые серьги жены за тысячу двести долларов. И четыре кольца. И три золотые цепочки, которые купил в Греции…

— Это все? — спросил худой.

— Подчистую пропылесосили, — хмуро ответил Карликов.

— Врешь ведь, гнида. Утюжка захотел.

— Нет больше ничего! Хоть убейте!

— Не разоряйся. Времени на тебя нет. Мне вечером на балет идти.

Худой налепил на рот Карликова пластырь, окинул его взглядом с ног до головы.

— Что с ним делать? Может, пришить? Надежнее будет.

Он не играл на публику, а всерьез думал, как поступить.

— Ты охренел?! — взорвался верзила.

— Слушай, гниль! — Худой присел на корточки рядом с Карликовым, которого перенесли в большую комнату и бросили на пол. — Мы все про тебя знаем, господин Карликов. Вякнешь в ментовку — она тебя не защитит. Сначала мы скормим твоей бабе твоего мопса. Потом скормим тебе твою бабу… Будешь хорошим мальчиком, мы к тебе больше не придем. Ты нас больше не увидишь. Разошлись как в море корабли. Договорились?

Карликов кивнул.

— Ты себе еще наворуешь. Пока.

Карликова и Валю обвязали веревкой, все три телефонных аппарата раздавили башмаками. Закрыли супругов в отделанной резным кафелем ванной со стеклянным потолком. И ушли.

Чтобы освободиться от пут, Карликову понадобилось полчаса. Затем он развязал находившуюся в обмороке жену. Час обрабатывал ее раны и отпаивал успокаивающими. Слава Богу, ничего страшного. У нее разбиты губы, будет синяк под глазом. «Скорую» вызывать нет смысла. Есть свой доктор — осмотрит.

— Они все… они все унесли?.. — стуча зубами по стеклу стакана с водой, выдавила Валя.

— Не бойся, не все…

Действительно, восемнадцать тысяч зеленых остались среди пыльного барахла на антресолях. Самые дорогие монеты тоже там. И книги на месте. Кто в здравом уме на них позарится? Что такое восемь тысяч «зеленых» и несколько побрякушек? Тьфу. Нервы дороже.

— Поз… поз-звони в милицию. — Валя никак не могла успокоиться. Ее била дрожь.

— Нельзя. Они могут прийти снова. Они сумасшедшие.

— Но это несправедливо. — Она уткнулась в диванные подушки и расплакалась.

— Может быть, и справедливо. Что справедливо, что не справедливо — это сложный вопрос…

Карликов не знал, что в этот день получила боевое крещение банда, за которой потянется длинный кровавый след. Но если бы и знал, то вряд ли поставил бы об этом в известность правоохранительные органы. Он уже давно решил для себя, что каждый достоин тех проблем, которые у него возникают, что своя рубаха ближе к телу, чем рубаха ближнего, и дороже, чем слеза ребенка, о которой любил говорить Достоевский.

С потерей драгоценностей и долларов Карликов смирился. Как отрезал. Попытался он отрезать от себя и переживания. Толку от них никакого, они ничего не изменят. Не хотелось ему и думать о том, кто навел на его квартиру. Единственное, с чем трудно было смириться, — с потерей коллекции монет. Надо попытаться что-то предпринять, чтобы вернуть ее.

Следующим вечером Карликов сделал телефонный звонок и, надев плащ, вышел из дома. Погода испортилась, на улице хлестал мелкий противный дождь.

— Ты куда? — спросила Валентина, продолжавшая пребывать в состоянии прострации, но понемногу все-таки приходящая в себя.

— Надо одного приятеля найти.

— Я не хочу оставаться одна.

— Я скоро вернусь…

***

Андрею Барабанову нелегко было представить, что чувствовали ребята, вернувшиеся из Афгана. Там они защищали интересы своей страны, то есть по большому счету (хотя спор этот долгий) воевали за дело. Андрей тоже вернулся с войны. Войны не менее суровой. Но он воевал за деньги. Честно сказать, он был киллером, только в военной форме. У него было ощущение, что он вынырнул из выгребной ямы, но от нечистот ему не отмыться никогда. Нужно привыкать жить с этим ощущением, смириться с ним. Уж сколько он там нахлебался дерьма — страшно представить. Еще там, в горах, он сформулировал для себя четкую формулу, которую не забывал повторять вслух:

— Чурок надо давить.

В его сознании понятие «чурки» охватывало довольно большую группу людей — и армян, и азербайджанцев, и дагестанцев, и грузин. Все — черные, усатые, в кепках. Давить — и никаких гвоздей! К чуркам он приравнивал и тех, кто по жизни не нравился ему и перебегал дорогу. Вообще мрази развелось — давить не передавить. С такими идеями он вернулся домой. Правда, немедленно реализовывать свой любимый лозунг он не собирался. Он вообще ничего не собирался делать. Он не знал, что делать. И не умел ничего делать, кроме как окунаться в дерьмо, выплывать из него при козырных картах и деньгах и опять окунаться и выплывать уже, как говорится, голым как сокол…

Перед призывом на военную службу Андрей больше всего боялся Военно-Морского Флота. Кому охота служить три года вместо двух и плавать на консервных банках, где зимой зуб на зуб не попадает, а летом жара, как в парилке. Да и вообще он никогда не любил водных просторов, и Васко да Гама из него не получился бы никогда.

Бояться, однако, нужно было кое-чего другого. Прежде всего седого, не старого еще капитана-«покупателя» на призывном пункте, который набирал команду в свою часть в Закавказье. Сперва Андрей даже обрадовался. Пехота так пехота. Жалко, конечно, что не десант: там научили бы с парашютом прыгать и взмахом ноги отрубать всех. Но зато не стройбат с его среднеазиатами, с парнями, имевшими судимости, и работой от восхода до заката. И не противовоздушная оборона — там служба не пыльная, но, говорят, можно угодить под высокочастотное излучение и стать бесполезным как мужчина. Или ракетные войска — протечет топливо, надышишься и будешь или трупом, или инвалидом.

Если бы Андрей знал, что его ждет, то сделал бы ноги еще из эшелона, следующего в Армению. В эшелоне ехала веселая команда, которую безуспешно пытались призвать к порядку седой капитан и три прапорщика. Все шло как надо. Ребята подобрались веселые, водку запросто доставали, а один «урюк» даже анашу предлагал, но Андрей тогда и понятия не имел, какой от нее прок. Он слышал, что в Армении было землетрясение, что она воюет с Азербайджаном. Из-за чего сыр-бор, он не представлял, да и не хотел в это углубляться. К Советской Армии это не могло иметь никакого отношения…

Часть расквартировывалась в нескольких километрах от Еревана. Подразделение оказалось более-менее нормальным. В первый день новобранцев экипировали, разместили в казарме. А ночью…

— Ты теперь не человек! — визжал рядовой Черниченко, награждая особо непонятливых новобранцев, выстроившихся ночью в казарме, оплеухами и ударами в «фанеру» (грудь). — Человек — это «дед». «Черпак» — это почти человек. А «молодой» — есть послушное орудие.

Рядовой Черниченко по совместительству с должностью радиста служил еще и палачом, то есть отвечал за физическое воспитание «молодых» — чтобы не забывали свое место и шуршали, как электровеники. Он был не особо здоровый, но большая сила не требовалась. Андрей попробовал огрызаться, попытался отбиться. В тот же день его избили «деды» в туалете, притом не слабо. Били довольно часто. Из его призыва не трогали только Шохина — кандидата в мастера спорта по борьбе в тяжелом весе. Ему лишь немного досталось в первый день, но просто так, для порядка.

— Дембель стал на день короче — старичкам спокойной ночи.

— День прошел — и хрен с ним.

Эти и множество других прибауток орали ночью солдаты первого года службы. Могли поднять ночью и потребовать сказать, сколько осталось до дембеля. Или всучить «дедушкины» обмундирование и сапоги — стирать и чистить. Не злись, салажонок, не возмущайся — будет и на твоей улице праздник. Тоже станешь «дедом» и будешь заставлять стирать свое обмундирование. Преемственность. Традиции. Ничего не попишешь.

Впрочем, били не слишком сильно — так, чтобы не оставалось следов. «Деды» и «черпаки» знали меру. Если перегнешь палку, можно и в дисбат в Гардабани загреметь. Будешь там два года трубить, потом в часть вернешься, да тебе еще эти годы и в службу не зачтут. Нет, извините подвиньтесь…

Слышал Андрей, что в некоторых других частях дела обстоят гораздо хуже, там, где командование совсем плюнуло на все и заботится только о карьере и показушном порядке. Бывает, избитые попадают в госпиталь, а в артполку даже убили солдата.

Хуже всего было землячество. Несмотря на все запреты, многие части Закавказского округа в большинстве состояли из местных призывников. Соберутся в подразделении сто грузин и десять русских, и начинается потеха. Все два года службы будешь на подхвате. И бьют русских там сильнее. О жалости и речи нет. Не завидовал он парням, которые попали в такие подразделения. Кроме того, те же грузины друг за друга держатся, в обиду не дают, а у русских один принцип: «Земляку в морду дать — как на Родине побывать».

Когда Андрей показал свой норов, доставаться ему стало меньше, чем другим. Постепенно он приспособился к армейскому быту. Правда, хозяйственные обязанности: наряды, мытье полов, крашенье известкой бордюров — всегда вызывали у него скуку и желание сачкануть, зато боевая подготовка доставляла удовольствие. Грохот орудии, дрожащий в руках автомат Калашникова, трассеры, горящие мишени на полигоне, азарт — это действительно здорово!

Андрей научился стрелять из автомата и пулемета на пятерку, он испытывал настоящее счастье, глядя, как заваливается скошенная короткой очередью едва видная мишень. После выполнения упражнения у него всегда оставались лишние патроны. Он учился стрелять точно, быстро. С упоением постигал премудрости боя. Передвижение. Оборона и наступление. Тактика боя в условиях горной местности. При наступлении, он знал, должен быть тройной перевес в боевой силе. При таких-то условиях боя расчетные потери должны составить две трети личного состава. Приятно было представлять себя героем, не вошедшим в эти две трети и заслуженно награжденным. Правда, все это абстракция. Вряд ли на его век придется серьезная война, в которой будет участвовать наша армия.

А война меж тем уже началась. Советский Союз доживал последние годы. Республики все больше превращались в воюющие между собой государства. Все вдруг возопили о суверенитете и под шумок решили отделяться. Демократические грузинские лидеры выпускали из тюрем уголовников и, наспех надев на них милицейскую форму, посылали воевать в Цхинвал. Эта новоиспеченная «гвардия» зарабатывала славу тем, что заваривала в трубы для трубопроводов живых людей и сдирала кожу с советских военнослужащих.

В Карабахе шли настоящие боевые действия: гремели взрывы, трещали пулеметные очереди, из рук в руки переходили селения, у противоборствующих сторон начала появляться бронированная техника. Потянулись беженцы — люди, выкинутые из собственных домов, изгнанные из городов, которые они считали родными. Все это было похоже на безумие… Постепенно часть, в которой служил Андрей, оказалась в окружении. В окружении в своей собственной стране.

Война расширяла свою территорию. Всем — боевикам, разбойникам, мародерам — нужно было оружие. Пистолет — смешно, только тараканов рукояткой бить. Автомат, гранатомет — уже лучше. Танк, гаубица — совсем хорошо. Где взять? Где может быть оружие в стране, которая еще недавно была готова к войне с любым противником, хоть со всем миром? Конечно, в армии.

Служба шла месяц за месяцем. Андрей, как и другие солдаты, начинал чувствовать, что вокруг них стягивается удавка. Однажды он был дневальным по штабу полка. В кабинете пьянствовали комполка с замполитом.

— Они нас всех продали. Те, которые наверху, — доносился из-за двери голос полковника Юшкина. — Отцы-командиры, генералы, етить их через коромысло!

— Лампасники чертовы, — поддакивал замполит.

— Армянам нужно оружие. У них есть деньги. Значит, у них будет оружие.

— Наше оружие.

Ходили слухи, порой самые невероятные, как «подмазывали» аборигены верхушку армии, чиновников из министерства. Как сдавались склады оружия якобы под напором превосходящих сил боевиков. Верилось в это с трудом. Но вот в один прекрасный день…

Полковник Юшкин был мрачнее тучи. Писарь из штаба сказал, что у комполка был разговор на повышенных тонах с какой-то шишкой из штаба 7-й (ереванской) армии.

Тем вечером Андрей должен был заступать в караул на склады длительного хранения оружия. Как и положено, выстроились на плацу. На инструктаж пришел сам командир полка.

— Если будет обострение обстановки, — сказал он, — помните: главное не имущество, а ваши жизни. Понятно?

— Разрешите обратиться, товарищ полковник, — подал голос дежурный капитан Русланов.

— Обращайтесь.

— Значит, при нападении на объект мы должны сдать его?

— Если будет серьезная угроза жизни людей. Это приказ из штаба армии — в случае чего в войну не играть.

— Ясно, — нервно усмехнулся Русланов.

— Чего вы улыбаетесь?

— Вам показалось, товарищ полковник.

Ночью к охраняемым складам подкатило несколько крытых грузовиков, по виду — военных.

— Э, открывай ворота! — послышался зычный голос с акцентом. Ему аккомпанировал дуэт стрекочущих автоматов.

— Стой! — заорал Андрей, снимая автомат с предохранителя и вскидывая его.

— Солдат, открывай ворота, хуже будет.

— Стой, стрелять буду!

Андрей делал то, что положено по уставу. Ему было жутко, но он знал, что не отступит.

Когда тени метнулись к забору, он дал очередь в воздух. Подоспела подмога из караулки, тут же был и дежурный капитан Русланов.

— Открывай, да! — гремел бас.

— Вали отсюда, чурка долбаная! — заорал капитан.

— Перебьем, да, — в голосе теперь звучало удивление. — Слышь, командир, всех людей твоих убьем.

— Это я вас всех завалю. Я часть по тревоге поднял.

— Как же так?! — возмущенно прокричал армянин. — Мы с вашими в штабе армии обо всем договорились. Не по-честному, да!..

— Я тебе сейчас устрою — не по-честному! — Русланов дал очередь поверх голов.

За оружием приехало несколько десятков вооруженных боевиков. Судя по всему, на серьезный бой они не настраивались. Поэтому расселись по машинам и двинули не солоно хлебавши.