В людских и лесных дебрях

— Хотим поймать щуку на искусственную приманку, — продолжал он дальше, — я видел, как что-то очень большое сегодня утром метнулось в глубину. Это была непременно щука, что в траве у берега караулила добычу!

После ужина и чая, я пошел с Сенькой проверить заброшенную со скалы снасть.

С трудом подтянули мы ее к скале, и с еще более громадным усилием вытащили на берег, так как много больших карпов и линей попалась на крючки. Сенька был вынужден прежде войти в воду и оглушить топором рыбу, чтобы она не дергалась и не порвала леску.

Несколько раз в течение ночи наши работники проверяли лески, и каждый раз они приносили нам полный мешок больших рыб.

Чрезвычайно интересные и необычные вещи, я увидел на восходе солнца, когда Гак и Сенька начали свою рыбалку с искусственными, ощетинившимися крючками, рыбками. Они шли берегом и, забрасывая наживку в воду, тянули рыбок, которые крутясь и поблескивая серебряными поверхностями, приманивали хищников красными тряпочками, прикрывающими крючки. Через некоторое время я увидел, как из густого камыша и тростников, что-то выскользнуло с громким плеском так, что волна ударила в берег.

— Есть, есть!! — воскликнул Сенька и начал бороться с пойманной рыбой, держа удочку обеими руками. Почти в течение пятнадцати минут продолжалась эта борьба; он то подтягивал ее к берегу, то снова отпускал на глубину, пока не измучил ее и начал смелее уже тянуть к себе. У самого уже берега, рыба, подгоняемая остатками сил, начала метаться в воде так, что все вокруг кипело, наконец, бросилась в глубину и исчезла из виду. Все быстрей и быстрей раскручивалась леска, пока не натянулась так сильно, что казалось, вот-вот лопнет. Но все-таки рыба была уже смертельно измотана и не способна к дальнейшей борьбе. Немного погодя Сенька уже совершенно спокойно потянул ее к берегу, вошел в воду, несколько раз ударил по голове топором и с усилием вытянул добычу на берег. Была это старая, почти полностью черная щука, со злыми желтыми глазами и могучей головой. Она была еще жива и открывала чудовищную пасть с острыми, как иглы зубами. Она схватила никелированную рыбку со всеми ее крючками так глубоко, что пришлось распластать ей ножом горло и брюхо, чтобы достать приманку и леску. Сенька пошел дальше, я же утащил чудовище в наш лагерь. Щука весила по меньшей мере шестьдесят фунтов, а на ее хребте был целый ботанический сад, состоящий из различных водорослей, образовавших на ней целые заросли. Был это экземпляр очень старый и хищный.

Сенька с Гаком поймали еще три щуки, но уже меньшего размера, большого окуня, весящего около двадцати фунтов; высота его торчащих колючек-плавников превысила тридцать пять сантиметров. О силе и кровожадности окуня Сенька рассказал нам следующие подробности.

— Окунь — это коварная и ленивая рыба! Он не любит создавать себе затруднений с преследованием добычи. А бывают ею не только карпы и другие спокойные рыбы, но даже щуки. Окунь находит жертву, подплывает снизу под нее и задерживается. Медленно, не шевеля плавниками, и только расправив колючий верхний гребень, поднимается он, приближаясь к брюху не ожидающей нападения рыбы. Когда же почти коснется ее своими колючками, тогда совершает он два молниеносных движения, которыми вбивает колючки в брюхо жертвы и распарывает его. Если не сможет сразу съесть добытой рыбы, уносит остатки в укромное место и закапывает где-то под камнем или деревом.

Когда мы обходили вокруг озера, разглядывая окружающие его горы и скалы, к нам присоединился наш знакомый с озера Шира, известный в Сибири врач, доктор Реасоск, обрусевший англичанин. Был это славный человек и страстный охотник. Он приехал, чтобы поохотиться в лесах, растущих на берегах Ит-Куля. После обеда мы пошли с ним вдвоем в сторону леса, расположенного на западных склонах.

Не успели мы войти в густые кусты, составляющие опушку леса, как оттуда выскочили три серны и один самец-рогач. Я выстрелил первым крупной картечью из моего Lepage'a и смертельно ранил серну.

Peacock стрелял в рогача из ружья Henel'a с диоптрическим прицелом. Он стрелял с расстояния около двухсот шагов и буквально пронзил его навылет. Выпотрошив нашу добычу, мы с трудом дотащили ее до костра, у которого приготовили на ужин отличный «шашлык». Это кулинарное блюдо совершенно не требует особых дарований. Мясо режется на небольшие кусочки, надевается на прут и печется над горячими углями. Приготовленное таким образом, блюдо, как правило, чрезвычайно ароматно и вкусно.

На завтра с рассветом вышли мы опять на охоту. Вскарабкались на горы и попали в живописный лес альпийского характера. Огромные сосны поднимались прямо из буйной травы. Вокруг не было ни одного куста и весь лес напоминал хорошо ухоженный английский парк.

— Будь начеку, приятель! — шепнул Peacock. — Сейчас начнется!

Как если бы в ответ на этот предостережение, из травы выпорхнул с хлопаньем крыльев громадный черный глухарь, но не успел он еще долететь до верхушек деревьев, когда прогремел выстрел Реасоск'а, после которого прекрасная птица, трепеща крыльями, упала и, сделав несколько шагов в траве, вскоре уже была неподвижной.

Я побежал к нему, как вдруг внезапно с криком и шумом вспорхнула целая стая молодых тетеревов. Летели они еще неуклюже и в каких-то тридцати шагах сели в траву. Приготовившись к выстрелу, я начал подходить к ним и вскоре вспугнул стаю, из которой убил двух птиц.

В этом лесу было, как если бы какое-то искусственное скопление разных птиц. Постоянно вспархивали глухари, тетерева и рябчики. Были между ними старые и молодые птицы. Одни из них уже встали на крыло, другие еще только бегали, очень ловко, скрываясь в густой траве. Пришлось мне даже наблюдать картину воспитания стайки молодых глухарей. Я заметил наседку, сидящую на какой-то кочке. Подпустив меня примерно на пятьдесят шагов, она сорвалась, с глухим басовым и тревожным криком, и исчезла среди ветвей сосны. Я не стрелял в нее, не забывая об охотничьих правилах, внушенных мне еще в детстве, так как охочусь с двенадцати лет. Сразу подумал, что курица глухаря имеет где-то поблизости гнездо с птенцами. Таким образом, я начал искать и тут же у кочки заметил стайку молодых глухарей. Они еще не умели летать. Увидев меня, они собрались в кучку, а потом, как по команде, рассыпались в разные стороны. Создалось впечатление, что это разбежались в испуге мыши. Маленькие желто-серые существа умчались с удивительной скоростью. Я видел их отлично, стоя почти тут же над ними. Вытянулись они в один шнур и затаились. Видя, что я не двигаюсь, они успокоились и начали лихорадочно собираться вместе, направляясь с двух сторон шнура к центральному своему братишке или сестричке. Вскоре они снова были в одной стайке, крутили головками и жалобно пищали. Я отошел.

Едва я повернулся спиной к кочке, когда с тем же самым глухим криком с верхушки сосны слетела в траву, как камень, встревоженная судьбой своих детей, наседка.

В этот день мы настреляли много дичи. Были это огромные, переливающиеся всеми цветами, глухари самцы; с двумя белыми, закрученными перьями в хвостах, тетерева; рябчики с красными бровями и косматыми ногами.

Было этого так много всюду, что вскоре наскучила и надоела охота. Выстрелы были легкие все одинаковые, так как птицы поднимались вверх медленно и долго искали для себя в воздухе отверстия для прохода через густые кроны сосен. Таким образом, мы стреляли в почти неподвижную цель, что вообще неприемлемо для охотника-спортсмена.

Не менее обильной была следующая охота на диких водоплавающих птиц. У южного берега озера Ит-Куль росли на большом пространстве густые тростники. Часть их уже была в воде, часть же на берегу, покрытом высокими кочками, между которыми мы встречали или болото на торфянике или же достаточно значительное нагромождение песка.

В тростниках гнездились водные птицы: гуси и утки, кулики разных видов и цапли. Молодое поколение уже подросло, но еще не летало, хотя и была это уже половина июня. После каждого раза, когда мы подходили к тростникам, видели, что на озере начинало кишеть от молодых уток и гусей, которые плавали в разных направлениях, метались в панике и снова забивались в чащу. Мы долго не могли вспугнуть старых уток и гусей. Реасоск рассказывал мне, что охотники в Сибири заметили, что гусаки и селезни улетают от самок на все время выращивания птенцов. Когда потомство начинает летать, отвыкая от опеки матери и, наконец, покидает ее совсем, тогда самцы прилетают и снова начинают временно прерванную супружескую жизнь. Однако бывают исключения, что некоторые самцы берут на себя вместе с женами тяжесть воспитания детей, отыскивая пищу и защищая гнезда. На таких верных терпеливых мужей точил зуб старый Реасоск. Он действительно не ошибся, так как после некоторого времени лазания по зарослям тростников и по кочкам, мы вспугнули несколько гусаков. Они сорвались однако с места так далеко, что наши ружья не причинили им вреда, хотя и слышали мы, как дробь ударяла в их могучие и твердые крылья.

— Мы должны разойтись в разные стороны, — предложил Peacock, — так как испуганная одним из нас птица, может направиться в сторону другого, и тогда можно будет стрелять.

Я пошел в другую сторону, высматривая добычу, но ничего не встретил в кочках и зарослях тростников и камыша. Внезапно, среди высокой жесткой травы, я заметил достаточно большую песчаную полянку, по которой с уверенной миной прохаживалось несколько старых гусаков. Я протяжно свистнул, чтобы они поднялись, потому, что никогда не стреляю по птицам на земле. Когда мне было двенадцать лет, я убил дикую утку, сидящую на берегу, и мой отец, который видел это, очень обидно пристыдил меня перед всеми охотниками, которые там были. С того времени стреляю по птице, только тогда, когда она защищается, то есть находится в полете.

Помню, как отец тогда сказал:

— Стрелять по птице на земле, является таким же унизительным поступком, как напасть на человека сзади. Спортсмен — это рыцарь и должен дать противнику шанс защищаться. Охотник имеет более или менее меткий глаз, а птица более или менее быстрый и запутанный полет. Тут имеются шансы и для нападения и для защиты. Когда, например, бекас стоит на болоте, на кочке, его застрелит какой попало негодяй, но когда это быстрая и находчивая в полете птица делает в воздухе свое «сальто мортале» в форме буквы S, попасть в нее сможет только очень умелый и меткий стрелок.

Таким образом, свистнул я на гусаков, и они побежали, распустив широкие могучие крылья, и начали почти вертикально подниматься вверх, раздался выстрел, и одна из птиц тяжело сраженная крупной дробью, упала на песок, но встала и направилась в сторону тростников, волоча за собой сломанное крыло.

Я помчался наперерез, но едва мои ноги коснулись песка, почувствовал, что они вязнут. Но разве можно остановиться, когда преследуешь добычу!

Ступил еще несколько шагов, уже не чувствуя под ногами опоры, так как песок расступился подо мной, я начал погружаться в песок-плывун, и вскоре уже песок скрывал мои бедра, спустя минуты, уже погрузился мой пояс с патронами. Сделав резкое движение, я еще глубже погрузился в песчаную топь, глубокую и не оставляющую никаких надежд на спасение. Я начал кричать, поворачивая голову во все стороны, так как даже не предполагал, где находится доктор Реасоск.

Мое положение становилось все плачевней. Еще несколько минут было достаточно, чтобы я скрылся в песке с головой, и эта предательская топь тотчас же засыпала бы все следы человека, и никто никогда не нашел бы даже моего тела.

При этой мысли мои волосы поднялись на голове, но мозг начал упорно и молниеносно работать. Как спастись? Может, доктор уже услышал мои крики?

Я вспоминал рассказы о людях, которые уже погибли в подобной ситуации. Не переставая призывать своего товарища, я притянул к себе ружье, которое бросил в сторону во время борьбы с песком, положил его перед собой на поверхности топи, и опершись о него грудью, постарался наклонить через него свое исчезающее в топи тело, делая как можно меньше резких движений. И осторожно поочередно вытягивая ноги. Это была трудная гимнастика! Ружье тоже вязло под моей тяжестью, но я вынужден был вытягивать его и снова повторять свой маневр. Однако спустя несколько минут я уже лежал на песке, вытянувшись всем телом, которое почти не увязало, становясь значительной опорой на мягком грунте. Из этого положения, я начал осторожно продвигаться в сторону тростников. Вскоре меня окружили эти спасительные заросли, надежно защищая от предательской пучины. Я спасся, но полностью был пропитан мокрым песком. Отыскав сухое место, залитое горячим солнцем, я разделся и, ожидая, когда подсохнет одежда, начал приводить в порядок своего старика Lepage'a, который тоже до отвращения «наглотался» песка. Только спустя час я смог отправиться на поиски Реасоск. Он ушел далеко и совершенно не мог слышать моих криков. Я несомненно бы погиб, не будь со мной доброго Lepage'a. Доктор настрелял достаточно много гусей и уток, а я вернулся в лагерь с пустой торбой.

Но когда Peacock узнал о моем приключении, стал серьезным и произнес:

— О, вы добыли чего-то гораздо более ценного, чем гуси и утки, то есть уверенность в собственном хладнокровии, которое гласит: «страх страхом, а мысль — мыслью»!

Старый англичанин был прав.

Поэтому уже во время ужина, я совершенно успокоился.

Но с той поры, очень хорошо помню те песчаные пятна на болотах и некогда им не доверяю. Предпочитаю шлепать по воде и грязи, путаться ногами в густой и колючей болотной траве, чем ступать по чистым, но таким коварным и предательским пескам.

Хорошей наукой стала для меня эта западня на Ит-Куле.

V. Дикая жизнь

После возвращения на Шира и проведя там несколько дней, обрабатывая Иткульские наблюдения, мы с профессором Залеским двинулись в степи, куда нас пригласил богатый татарин Юсуф Спирин, владеющий громадными табунами лошадей.

Это был совершенно необразованный, простой, но сказочно богатый кочевник. Жил он со своей многочисленной семьей в шатрах, которые переносил с места на место по мере того, как табуны съедали траву в той или иной части степей, между озерами Шира, Иткуль и Шунет.

Он пригласил нас в гости, говоря, что ему очень польстит пребывание ученых людей.

Он прислал за нами добрый возок, запряженный в тройку больших и красивых коней. На козлах сидел работник, молодой, красивый и веселый татарин Алим. Когда мы уселись, он взглянул на нас, уселся на свое место, стегнул коней длинным, сплетенным из ремешков, кнутом и дико крикнул.

Нам показалось, что кто-то вырвал из-под нас возок. Едва мы успели ухватиться за поручни, чтобы не выпасть. Кони взяли с места полным галопом и помчались через степь, подгоняемые пронзительными криками дикого кучера и ужасным хлестаньем бичом. За один час мы одолели двадцать два километра.

Мы увидели несколько шатров из серого войлока. Тут же в степи паслись бараны и коровы для повседневного домашнего пользования. Все же основные стада и табуны были далеко, за хребтом Кизыл-Кая.

На горизонте чернели низкие шестистенные юрты из сосновых бревен, окруженные высокими стенами из глины.

Это были так называемые «аулы», в которые богатые татары проводят зиму.

Спирин со старшим сыном Махметом встретил нас перед своим шатром-юртой, в которую нас проводили с низкими поклонами и благословением от имени Пророка. Внутри юрта была прекрасно обставлена. Земля была застлана толстым слоем войлоков, с набросанными сверху толстыми пушистыми коврами, изготовленными руками трудолюбивых бухарских и сартских женщин. Мягкие шелковые занавеси покрывали стены юрты изнутри, как и потолок, а громадные шелковые подушки и матрасы приглашали отдохнуть. Вдоль стен стояли большие сундуки и маленькие шкафчики, окованные серебром и украшенные бирюзой, ляпис-лазурью и малахитом. Оловянные, медные и серебряные миски, стаканы, тарелки и блюда поблескивали на висячих полках. Напротив входных дверей, на стене, в тяжелой серебряной раме висел священный стих из Корана, а рядом в деревянной раме — портрет Шейх-Уль-Ислама, наивысшей духовной особы Магометан. Между двумя богато окованными серебром шкафчиками стояло что-то вроде мольбертов, на которых с помощью колышков были развешаны ружья, револьверы, сабли, палаши и короткие сабли или ятаганы, прямые как стилеты или изогнутые, как косы или серпы.

— Это божественно! — воскликнул профессор. — У вас тут целый арсенал!

— Да! — поклонился старый татарин. — Время неспокойное, а мы должны защищать себя и свое имущество. Тяжелые, черные времена!..

По-видимому, он очень болезненно ощущал приход этих «черных» времен, так как усадив нас удобней на подушках, начал рассказывать о том, что происходит в степях.

Российское правительство всегда извлекало пользу из споров и ненависти между разными племенами и народами, входящими в состав государства. Так было и в Чулымо-Минусинских степях. Власти послали в этот край, издавна принадлежащий татарам Абаканского племени, колонистов с Украины — ленивых, распутных и пьющих крестьян. Они начали косить сено на татарских территориях, красть коней и скот, обижать женщин и убивать туземцев! Татары безуспешно подавали жалобы властям, но никто не хотел исправлять это зло, в конечном итоге, даже вставая на сторону украинцев. Тогда татары схватились за оружие. Степи стали сценой диких стычек, кровавых актов мести и беззакония. Уже никто не оглядывался на власти и каждый защищал свою жизнь и имущество, борясь с произволом, который допускали деморализованные выходцы с Украины. Не один труп скрыла буйная степная трава, и сильные ветры высушили их и, обратив в прах, разнесли по свету.

Спирин принял нас очень гостеприимно. У него было шесть жен, от старой, насчитывающей пятьдесят лет, до молодой, гибкой, как тростник, с большими печальными глазами серны. Все эти женщины хлопотали в соседней юрте, где помещалась кухня. Постоянно вносили они все новые, и все более вкусные блюда, а именно горячие «султы», или жирную баранью грудинку, испеченную на углях; «чихерты» или суп из курицы и желтка, «шашлык» из баранины, посыпанной какими-то кислыми сушеными ягодами; «шашлык» из бараньих почек; «азу» или разновидность венгерского гуляша из баранины; «тмалык» или блинчики с грибами и ягодами; пресный овечий и козий сыр; компот из ревеня, изюм, фиги и финики.

Все это запивали мы «кумысом» кислым ферментированным кобыльим молоком, бургундским красным и настоящим шампанским, привезенным к нашему приезду из города. После этого пира наступила бесконечно долгая чайная церемония с конфитюрами разных видов, мармеладом, медом и конфетами, причем на закуску подавали английские бисквиты в банках.

Чаепитие, как официальная часть восточного обеда, обычно продолжается очень долго и утомляет. Но Спирин разнообразил для нас, эту обузу. Он велел женам вынести и уложить перед юртой несколько ковров и подушек, поставить низкие столики, и пригласил нас на «свежий воздух».

— Я покажу вам самых лучших моих коней! — произнес он с улыбкой и хлопнул в ладони.

Наш кучер, Алим, и сын хозяина, Махмет, тотчас вскочили в седла и помчались в сторону аулов. Спустя пятнадцать минут они уже возвратились, гоня перед собой табун из пятидесяти лошадей. Были это жеребцы, буланые, белые и совершенно черные, как вороны. Все это буйство мчалось сломя голову, с развевающимися гривами и прекрасными хвостами, которыми играл степной ветер. Кони хрипели и громко фыркали, лягаясь и кусая друг друга. Блестящие, налитые кровью, глаза, казалось, горели, а из раздувающихся ноздрей почти что вырывался огонь.

— Это дикие молодые жеребцы, не знающие не только седла, но даже прикосновения человеческой руки. Их вырастили в Чум-Баслыке, где самая лучшая трава. В них кровь от лучшей породы, самой лучшей в нашей степи. Они сильны, как медведь, здоровы, как лесные коты и быстры, как соколы, при этом, злые и смелые. Они не испугаются схватки с волками и медведем, и лучше всего подходят для войны. В конной атаке они бьются зубами и копытами вместе с наездником. От породы восприняли они качество «аргамаков» туркменов, эти кони бьются в бою ожесточенно, а после боя мчатся на поле битвы, чтобы разбить головы врагов, лежащих на земле.

Он бросил несколько слов по-татарски двум молодым парням, а те тотчас же издали ужасный вой. После этого табун разбежался в разные стороны, оглядываясь яростно и мчась все дальше. Татары погнались за жеребцами на хороших верховых лошадях. Наконец они расправили «арканы» — длинные веревки с петлей на конце и, раскрутив их над головой и размахивая ими на ветру, помчались быстрей. Началась гонка. Дикие жеребцы без всадников сразу оторвались от погони, но два татарских наездника, натренированные в длительной езде, постоянно сокращали расстояние до табуна, и когда несколько уставшие от бешеной скачки молодые жеребцы начали замедлять бег, два наездника незаметно, но все быстрее начали приближаться к ним. Татары прекрасные наездники, искусно руководили движением жеребцов, принуждая их описывать по степи все большие круги.

Когда они уже собрались в табун, тогда мы увидели татар, выпрямившихся в седлах и постоянно раскручивающих в воздухе, собранные в кольца арканы. Чуть погодя, вылетели они, как две быстрых змеи, и сразу же после этого, вся громада жеребцов снова разбежалась по степи.

Наездники следовали за табуном, но два жеребца, один черный, а другой буланый, начали заметно замедлять бег. Постоянно вставали на дыбы, метались в разные стороны, пока, наконец, не упали, как сраженные молнией.

Старый Спирин рассмеялся:

— Задушил их аркан!

На самом деле, мы увидели, как оба наездника соскочили с седел и начали осторожно приближаться к лежащим жеребцам, и просто молниеносными движениями начали связывать им ноги. Немного погодя, жеребцы, освобожденные от душивших их арканов, тяжело поднялись с земли и хотели умчаться, но со связанными ногами они смогли сделать только несколько конвульсивных скачков, и встали как вкопанные. Татары сразу же завели им удила и надели уздечки, сильно притягивая головы жеребцов к земле. Еще мгновение, и ноги жеребцов были освобождены от пут. «Дикари» совершили несколько бешеных брыканий, вращение мельницей на задних ногах, а затем мы увидели скачущих на своих лошадях татар, низко склонившихся в седлах, а за ними бежали схваченные дикие жеребцы, которых прежде не касалась рука человека.

Вскоре они были уже у юрт. Дикие жеребцы хрипели, оглядывались с бешенством, прижимая уши к голове и обнажая крепкие зубы.

Несколько парней принесли седла. Алим держал одного жеребца за узду, а Махмет начал его седлать. Начало происходить что-то чрезвычайное. Черный жеребец почти все время был в воздухе. Всем своим упругим телом он выскакивал вверх, зависал копытами над человеком, на одно мгновение касался земли только, для того, чтобы снова от нее оторваться, шалел от бешенства и страха, ржал и хрипел. Однако могучий, как дуб Алим держал его крепко за ремень узды и не отпускал. Ремни из сырой шкуры были крепки, как стальные канаты, а удила врезались в губы жеребца, вплоть до того, что кровь окрасила пену, которой он брызгал, тряся головой. Махмет же не терял напрасно время. Он постоянно прижимался к коню и затягивал кусок за куском ременные подпруги. Наконец затянув подпруги, он перебросил стремена. Алим завис на ремне и притянул голову коня к самой земле. Махмет молниеносным движением коснулся стремени и был уже в седле по татарскому обычаю, ссутуленный, с согнутыми в коленях ногами. Он крикнул, ударил коня нагайкой. Алим отпустил ремень уздечки и отскочил в сторону.

Спустя мгновение, жеребец стоял, как вкопанный, только сыпал искрами из глаз. Внезапно он поднялся на задних ногах, а нам показалось, что он упадет навзничь, но не упал, а тотчас же в этой позиции начал совершать скачки, вращаясь мельницей и мечась во все стороны. Затем, встав на все ноги, он начал лягаться задними ногами так высоко, как если бы хотел перевернуться через голову. Был это какой-то удивительный вихрь бросков, движений и высоких скачков. Но собранная в комок фигура татарина неподвижно застыла в седле, становясь частью беснующегося коня.

Потеряв надежду сбросить с себя всадника, жеребец помчался как стрела в степь, перескакивая камни и рвы. Я заметил, что Махмет свободно отпустил поводья, и слегка двигая ими в воздухе, приятно щекотал мягкой обувью бока коня и время от времени стегал его нагайкой. Замечал я тогда, как пружинило мускулистое тело свободного животного, и как он вытягивался, почти распластывался по земле, то и дело выбрасывая в воздух свое стройное и сильное тело. В такие минуты Махмет выглядел, как легендарный наездник, мчащийся в воздухе, потому что не мог поймать я момент, когда конь касался копытами земли.

Пущенный, казалось бы, свободно, жеребец, однако, описывал большое кольцо и снова приближался к юртам. Я видел, как пена большими хлопьями падает с его боков и шеи, и как все больше и больше окрашивается кровью пенящаяся пасть.

Жеребец описал еще два круга, и после этого я не смог не издать возгласа удивления. Сидящий на этом бешеном «Буцефале», татарин, самым спокойным способом склонился на один бок, отпустил поводья и, достав трубку, начал старательно набивать ее табаком и разжигать. Когда он закончил с этим, поправился в седле и подъехал к шатру. Жеребец слушался каждого движения его рук и ног, при этом, дрожал всем телом, но уже был покорен.

— Только это, настоящее искусство! — воскликнул я, восторженно поглядывая на Махмета, который спокойно улыбался, курил и хлопал жеребца по шее, покрытой пеной.

— Нет в этом ничего трудного! — засмеялся старый Спирин. — Этот дикий конь понял, что если не будет послушным, колена и икры Махмета, сжимающие его бока, поломают ему ребра.

Когда взглянул я на кривые, могучие, как корни старого дерева, ноги Махмета, поверил, что могли бы они поломать кости коню.

Другое, еще более головокружительное искусство показал работник Спирина Алим.

Так как молодой хозяин, подтягивая подпругу на жеребце Алима, по всей видимости небрежно закрепил пряжку, в результате, когда Алим прыгнул в седло, эта подпруга разболталась, а седло сдвинулось набок. Алим упал на землю, но конь уже мчался, и тогда даже старый Спирин вскрикнул от ужаса.

Алим волочился по земле, застряв ногой в стремени. Несколько раз грозила ему неизбежная смерть, когда конь несся по камням, но хладнокровный татарин отталкивался руками от земли и перебрасывал тело через угрожающие его жизни камни. Наконец, он уже видимо разобрался в своем, казалось бы, безвыходном, положении, так как упер свободную ногу в бок коня, а спустя минуту, спружинил и поднялся над землей. Теперь он встал перпендикулярно к боку коня на правой, напряженной, ноге и на вытянутом ремне стремени. Мы видели, как он что-то мастерил стременами, а потом снова опустился до самой земли и, подвинувшись под брюхо коня, начал хватать ноги мчащегося коня. Спустя несколько минут стараний, он забросил на переднюю ногу лошади ременную петлю и снова напрягся, оказавшись на боку коня. Нога коня уже была подтянута под самую грудь, но он еще скакал и необузданно метался. Наконец встал, как вкопанный и упал на колени. Как дикий кот бросился ему на шею Алим, перебросил ему ременную петлю через голову и сдавил. Конь начал глухо ржать. Алим же, продолжая его душить, правой рукой проверил седло, поправил подпругу и уселся на седло. Ослабил узел на шее и освободил ноги коня. Стало быть после этого приключения жеребец уже не пытался перечить всаднику и покорно направился в сторону юрт, управляемый рукой весело улыбающегося Алима, который ласково к нему обратился:

— At, at, jakszi, at, Toor![1]

Эта картина покорения диких табунных коней была самым лучшим подарком для нас, потому что жирный, тяжелый обед добродушного Спирина произвел на нас ошеломляющее впечатление. Долго мы еще с профессором не могли оправиться от сытного степного гостеприимства, и после этого испытания мы были осторожны и воздержанны в еде на татарских обедах.

Мы даже поссорились с моим любимым преподавателем.

— Это «азу» нас так подрубило! — заметил профессор с горечью в голосе.

— Нет, думаю, что слишком много мы съели этих облитых жиром «султы»! — парировал я.

— Ну, нет! — утверждал профессор. — «Султы» все же имеет легко перевариваемый жир. А вот «азу» с какими-то корешками, овощами и с сушеными ягодами, было просто отравой!

Я, однако, оставался при своем мнении, профессор же защищал «султы» и метал молнии в «азу».

Не удалось нам прийти к взаимопониманию, но позже все-таки он боялся «султы», я же остерегался «азу».

VI. Степная драма

Не предчувствовали мы, угощаясь у Спирина, что находимся в семье, на которую двумя днями позже должно было свалиться большое несчастье.

Профессор, спустя несколько дней после визита к татарам, послал меня в степь произвести разведку для некоторых геологических работ. Я искал такие пласты, которые смогли бы быть источником сернистого марганца в воде Шира. Я спускался в овраги, вырытые весенними ручьями, осматривал обрывистые берега высохших степных рек, когда внезапно обратил внимание на большую стаю воронов и несколько больших сипов, кружащих над одним местом. Предположил, что там лежит труп сдохшего вола или коня, но, когда, поднимаясь на невысокий холм, взглянул в ту сторону, показалось мне, что заметил лежащего в траве человека. Пошел на место несчастного случая, и аж сердце перестало биться, когда узнал в лежащих в траве двух трупах, уже известных мне смелых наездников: Махмета, сына Спирина, и его работника Алима. Лежали они с лицами, изуродованными топором и с разбитыми головами. Я не заметил вокруг никаких следов борьбы.

Сопровождающий меня Гак очень старательно осмотрел убитых и со знанием дела высказал мнение:

— Головы татар разбиты обухом топора, а позже был выполнен удар в лицо. Это уже было сделано, как издевательство над убитыми.

Об ужасном случае мы сообщили полицейскому и старому Спирину. Следствие пошло быстро, потому что случайно среди отдыхающих на курорте в Шира оказался следственный судья.

Вскоре уже мы узнали, что произошло в степях, где пролилась кровь двух молодых татар. Чтобы понять всю эту драму, нужно знать некоторые подробности степной жизни.

Татары более всего ценили свои стада, или «табуны», потому что они выращивали специальному конскую породу с очень высокими достоинствами. Абаканские жеребцы пользовались спросом на Алтае, где с их помощью улучшали и облагораживали местную породу коней, почти выродившуюся и измельчавшую. Вследствие чего конокрады, среди вновь прибывших украинских поселенцев, охотились на татарских коней и уводили их на продажу на Алтай. Однако же была эта задача нелегкой, потому что татарские пастухи, сторожившие табуны, были очень бдительными, смелыми, хорошо вооруженными и ничуть не уклонялись от стычек с грабителями. Кроме того, табуны стерегли и охраняли табунные жеребцы, дикие и смелые животные, которые бросались на чужих, кусаясь и лягаясь. Так же было и в табунах Спирина. Но в последнее время заметили, что некоторые табуны были покинуты жеребцом, который возглавлял целую массу кобыл, и собственно такие табуны убегали. Пастухи заметили, что вокруг табуна было много следов подкованных коней, видимо каких-то всадников, которые спрятались при приближении татар. Пойманные жеребцы, которые покинули свои табуны, имели раны на теле, из чего сделали вывод, что, прежде чем они покинули своих кобыл, вынуждены были биться с чужими жеребцами.

Это было таинственное, загадочное дело, потому что даже опытные татары никого в степях не могли выследить. И таким образом, терялись они в догадках.

Искусный и опытный следственный судья раскрыл эту загадку. Осмотрев раненого жеребца и один из бежавших и возвращенных табунов, а также следы подкованных коней и дорогу, которой прошли табуны, он отдал приказ полиции, отыскать в целом регионе человека, хозяина очень большого, рыжего жеребца, не подкованного, с одним сломанным копытом. Спустя несколько дней, полицейский из деревни, находящейся в шестидесяти километрах от Шира, привез крестьянина-украинца, который был владельцем именно такого коня. Жеребца же не привели с собой, так как, со слов хозяина, он убежал, и его теперь ищут. Судья пригрозил крестьянину тюрьмой, если не скажет правду, но тот упорно запирался.

Тогда судья приказал арестовать крестьянина, а когда его водворили в полицейскую канцелярию, пришел к нему и так заговорил с ним.

— Вижу, что ты добрая «птица», но я в своей жизни видел еще «лучших». Потому что, видишь ли, мой приятель, я ловил конокрадов в Туркестане… отважных туркменов и хитрых, как лисы, персов. И никто теперь меня в этом не обманет. Помни об этом, а теперь слушай! У тебя есть большой и злой рыжий жеребец, который сломал себе копыто на левой задней ноге. Этот жеребец имеет почти белый хвост. Как если бы я его видел перед собой! И умный же этот коняга, потому что сумел научиться у тебя воровской практике. Ты поступаешь так… знаю и это, мой приятель! Приметив себе татарский табун, приводишь ночью своего рыжего. Тот начинает битву с татарским жеребцом и побеждает его, так как он больше и сильнее. Пастухи, услышав ржание и визг бьющихся лошадей, не обращают на это внимания, и даже если, порой, глянут в сторону табуна, увидят, что все в порядке, и снова заснут. Не спали бы они, однако, если бы ты не приехал к их костру днем и не всыпал в их мешки с мясом «сонного порошка»…

Победив, рыжий жеребец сначала медленно, а потом все быстрее ведет за собой всех кобыл, и прямо-таки приводит их до места, где ты и подобные тебе ждут табун. Тогда вы гоните коней галопом в сторону Алтая, когда в это время ваши друзья уничтожают следы украденного табуна, прогоняя в этом самом направлении своих кляч. Ну, наверное, это все, так как дальше у вас все пошло, как по маслу! Продаете коней алтайским крестьянам и татарам, возвращаетесь в вашу деревню с деньгами, начинаете напиваться до пьяна водкой и пивом, а потом, когда все пропьете, начинаете обдумывать новую авантюру. Но в тот раз что-то вас испугало, потому что тотчас же после выступления пастухов в погоню за украденными лошадьми, вы приезжаете на их кочевье и лазите всюду, в поисках чего-то. Чего же вы искали в степи?

Крестьянин, бледный и дрожащий, охваченный ужасом после рассказа этого «колдуна» или «дьявола-судьи», молчал с вытаращенными глазами. Судья продолжал дальше:

— Знаю также, зачем вы приехали в кочевье. Кто-то из вас потерял мешочек с «сонным порошком». Вы, однако, не нашли этой улики, потому что были пьяные, а я нашел. Здесь кроется ваша погибель!

Говоря это, судья достал из портфеля мешочек с порошком, как он мне потом объяснил, смесь растертых ягод белладонны и опиума.

Крестьянин упал на колени и начал умолять о снисхождении, выдавая своих приятелей, которые погнали табун на Алтай. Судья распорядился устроить погоню более короткими дорогами, то есть с помощью телеграфа.