Помоги проекту - поделись книгой:
Приблизившись к одной из таких пещер, мы заметили внезапно выходящую из нее тонкую струйку дыма. Заинтересованные, мы пошли в ту сторону, но вдруг внезапно из пещеры выскочили трое босых мужиков в обветшалой одежде. Они начали удирать к западным склонам хребта, а когда они находились у края скал, один из них задержался и выстрелил. Расстояние было слишком большим, чтобы можно было попасть в нас, кроме того, выстрел был из револьвера, и пуля даже не долетела до нас.
Я бывал в Сибири не раз, и подобные встречи имел уже многократно, поэтому знал с кем имею дело. Это были, несомненно, беглецы из уголовных тюрем, может быть даже с Сахалина, с этого Острова Дьявола, куда российские суды ссылали самых опасных преступников. А значит, я сразу крикнул им, что мы не полиция, не чиновники и что нам нет никакого дела до них. Медленно, с большой осторожностью и недоверием они вернулись и приблизились к нам. Хотя и сняли шапки и выглядели покорно, однако их глаза бегали, оглядывая нас со всех сторон и ища оружие или признак какого-то обмундирования.
Наконец, мы ответили им, что работаем на озере и что нас там постигло, тогда они значительно успокоились и очень любезно пригласили нас в свою нору.
Мы вошли в достаточно обширное глубокое блюдце (геол) в скале, закрытое спереди обломками камней, которые скатились с вершины. Наши новые знакомые устроились здесь прекрасно. В самом дальнем углу была устроена мягкая подстилка из сухой травы, в середине помещения было кострище, а на костре варился чай. В расщелинах стен пещеры были аккуратно сложены мешочки с сухарями и чаем, в углу лежали мешки и топоры — эти обязательные принадлежности кочевой жизни сибирского бродяги, покидающего тюрьму или место изгнания через северную тундру, через горы и девственную тайгу, и идущего в Европу, за Урал, зимой и летом, в дождь, жару и в самые тяжелейшие морозы.
В мешках бродяга-беглец носил все свое скромное и очень умно обдуманное имущество. Топор служил ему для рубки дерева, а в случае необходимости оружием для охоты или в стычке с полицией и с постовыми казаками. Сибирский бродяга обладал большой сноровкой в использовании топора. Брошенный им топор, со свистом резал воздух и попадал между глаз медведю или… человеку, если тот был опасен для скрывающегося в лесу беглеца.
В течение двух лет наши новые знакомые совершали свою опасную и тягостную дорогу. Это было занимательное сообщество. Один из них, который называл себя Гак, бежал зимой с Сахалина, пройдя по льду Татарский пролив, отделяющий остров от континента. За беглецом, естественно, была погоня, что можно было ожидать, так как Гак был не каким-то обычным преступником. Он убил около пятнадцати человек, совершив нападение на почту. В его мешках находилась специальная зимняя одежда, а именно широкий плащ из белого перкаля, или же из полотна. Каждый, кто замечал погоню, тотчас же ложился на снег, закрывая себя и свои узлы белым плащом и совершенно сливаясь с мертвой белой пустыней, через которую мчался северный ветер с Охотского моря, неся тучи снега.
Другого звали Сенька. Он был поджигателем и бежал с каторги на Амуре, пробираясь через всю Сибирь, куда-то в Подмосковье, специально для того, чтобы убить свидетелей, которые доказали на суде его преступления. Насколько Гак был вежлив и общителен, весело шутил и отпускал остроты, однако, старательно избегая встречи со взглядом другого человека, настолько Сенька был угрюм, молчалив, и своим тяжелым ненавидящим взглядом, как если бы въедался в глаза людей.
Наиболее интересным был третий обитатель норы в пещере на Кизыл-Кая — Труфанов — худой, с длинными седыми волосами, черными, проницательными, беспокойно бегающими глазами. Был он в постоянном движении и постоянно вертелся, вставал и тотчас же садился, удивительно быстро говорил, не слушал разговоров приятелей, входил и выходил из пещеры, создавая впечатление собаки, все время беспокойно принюхивающейся. Он ничего о себе не говорил, а когда мы спросили его, откуда он убежал и за что попал в тюрьму, бросил с неохотой:
— Из тюрьмы, куда меня несправедливо посадили.
И тотчас же вышел из пещеры своим вкрадчивым бесшумным шагом.
— Несчастный! — пробормотали его друзья.
Несколькими днями позже я узнал от Гака, что Труфанов попал в тюрьму за какую-то мелкую кражу, будучи еще молодым человеком. Но из тюрьмы, где ужасно тосковал о семье, пытался бежать, за что был наказан на более долгий срок и уже был сослан в Сибирь. Оттуда через несколько лет снова сбежал, а когда его схватили тюремные надзиратели, он убил одного из них. В настоящее время был беглецом уже в десятый раз.
Искренность беглецов с честными лицами является характерным обычаем в Сибири. Беглец всегда открывает свои карты честному человеку, потому что в Сибири каждый крестьянин и мещанин помогает бежавшему с каторги, укрывает его от преследования полиции, на ночь выставляет перед порогом еду для бродяг, которые приходят ночью, так как днем они не любят обычно показываться в населенных местах, где всегда «крутятся» представители власти.
Почему же сибиряки проявляют такое милосердие по отношению к беглецам? В этом случае нужно принять во внимание две причины. Одна — практическая: желание снискать благосклонность одичавшего и часто жестокого беглеца, преследуемого в течение целой жизни, как дикий зверь. Другая — моральная: сибиряки всегда знали, что царские суды часто посылали в тюрьмы и в сибирское изгнание совершенно невинных людей, например, тех, которые были наказаны за свои политические убеждения, и которые также часто были вынуждены бежать из Сибири, где преданные забвению через суд и власти, они были обречены на неизбежную смерть и помешательство.
Благодаря этим сибирским обычаям, мы узнали о прошлом Гака, Сеньки и Труфанова, а когда потребовались работники, мы пообещали исполнить их просьбу, что нам удалось, благодаря связям заслуженного профессора Залесского.
Под вечер волны совершенно успокоились, и поверхность озера была как зеркало. Попрощавшись с нашими новыми знакомыми, мы вернулись в поселение, где нас дожидались с беспокойством и нетерпением.
Профессор запретил нам появляться на озере на легкой лодке, заменив ее большой морской, в которой так неудачно пытались нас спасти некоторые поселенцы.
Эта лодка имела две пары весел и руль, и таким образом, требовала трех работников. Мы воспользовались этим обстоятельством и уже на завтра в нашей лодке гребли: Гак, Сенька и Труфанов в то время, когда мы делали промеры глубин и температуры, черпали пробы воды и шлама и ловили
— Все это пустяки! — воскликнул он, когда Сенька закончил какой-то страшный рассказ о приключениях заключенных-беглецов. Я вам поведаю, что у меня произошло один раз, после чего я стал седым и таким, каким вы меня видите… не в своем уме… Задумали мы впятером побег из Акатуя. Мы связались со знакомыми, которые были на свободе и должны были приготовить нам мешки, топоры и котелок.
Однако произошло несчастье! Когда, перепилив тюремные решетки и перебравшись через стену, пришли мы в деревню, где жили наши знакомые, узнали мы, что их арестовали и бросили в тюрьму. Таким образом остались мы без крайне нужных для бегства и скитания вещей, а бежать нужно было, так как в деревне с легкостью могли нас обнаружить полицейские. И мы, хотя понимали безрассудство предприятия, однако, начали бродяжничество.
Была поздняя осень… Уже начали докучать морозы, голод и болезни терзали нас. Наконец после нескольких месяцев этого голодного мученичества мы совершенно ослабли и поняли, что нам угрожает смерть. Наша дорога тянулась через безлюдные дремучие леса, мы ниоткуда не могли ожидать помощи, так как знали, что невозможно идти большой дорогой, где нас выследят власти. Стало быть, брели лесами, в голоде и холоде.
Наконец один из наших спутников вечером упал и уже не поднялся. Очнувшись утром от полузабытья и онемения, заменяющего нам сон, мы убедились в его смерти. Я помню то утро, как если бы это было вчера…
Помню, что в моей голове блеснула и тут же погасла мысль — ужасная и отвратительная. Человек умер, он ничего уже не чувствует, ничего не может сделать и не хочет, и такая же самая судьба ожидает нас. В то же время умерший может нас спасти! Достаточно только осмелиться — есть человеческое мясо, тело того, кто страдал рядом с нами, имел еще искру надежды… Достаточно этой решимости и смелости, и все на какое-то время поправится. А дальше — что Бог даст! Может произойдет что-то, что нас спасет!.. Эта мысль вскоре вернулась снова и начала возвращаться все чаще, становясь мучительной и настойчивой, и в глазах своих товарищей я заметил то же… Мы боролись с голодом и с этой ужасной мыслью еще несколько дней. Пока однажды, ничего меж собой не говоря и совсем не условливаясь, мы выкопали из снега тело нашего приятеля и разделили его между собой так, как делят мясо быка или барана. С той минуты были мы постоянно сыты, только перестали смотреть друг другу в глаза и старались есть в одиночестве…
Никаких угрызений совести, никаких огорчений, никаких тяжелых мыслей не ощущали мы, только какое-то мрачное оцепенение и неприязнь к людям и… к самим себе…
Труфанов остановился и долго в молчании курил папиросу, скрученную из кусочка старого календаря. Потом выбросил окурок в озеро и, сплюнув, продолжал дальше…
Долга сибирская зима, черт возьми, долга, и не матушка это, а злая мачеха!.. Нам снова не хватало пропитания, и не могли идти, так как выпал глубокий снег. Снова голод и холод сковывал кровь в жилах и зажигал зеленые и красные огоньки в глазах. Сердце, то било как молотом, то снова проваливалось в какую-то бездну без звука и движения. И мысль, уже однажды отравленная, работала и нашептывала каждому из нас порознь: «Держись и жди, пока умрет более слабый, чем ты».
Я и старый татарин, Юсуф, дождались. Однажды умерло двое наших приятелей. Мы управились с ними быстро и гладко. Один был упитаннее, другой худой и маленький. Устроили лотерею. Я выиграл большого… Снова тянулись дни сытости… Нам хватило трупов вплоть до весны, когда смогли мы продолжить прерванное путешествие.
У меня оставался за пазухой довольно большой кусок мерзлого человеческого мяса, когда Юсуф подошел ко мне и молвил: «Поделись со мной, ведь я голодный!»
«Не поделюсь, ведь в таком случае и я буду завтра голодным!» — ответил я. Он ушел, ничего не сказав, а я решил есть мясо понемногу, чтобы не остаться совсем без питания, до момента, когда с голоду умрет мой последний спутник, татарин.
Однако же уже той ночью я убедился, что мои надежды могут остаться тщетными… Какой-то шорох разбудил меня перед рассветом. Я с трудом открыл глаза и поднялся. Заметил только, что Юсуф привязал к своему поясу тяжелый камень и, крутя им, приближался ко мне. Я сразу понял, что хотел он сокрушить мне череп во сне этим страшным оружием, которое мы, бродяги, называем на жаргоне давних разбойников «кистенем». Он не знал, что я проснулся и стою, готовый к обороне и лучше вооруженный, так как у меня был нож. Он зарычал в отчаянии и отошел.
С той минуты началась самая ужасная мука. Юсуф охотился на меня постоянно, подкрадываясь по ночам, подкарауливая в кустах или за камнями, кидая в меня большие камни или, сходя с горы, скатывал на меня обломки камней или лежащие деревья.
У меня не было ни минуты покоя и отдыха. Мой разум мутился, кровь бурлила, а зубы щелкали… Наконец пришло решение, окончательное, беспощадное и кровавое. С утра я съел последний кусок мяса, чтобы набраться сил и, держа кость в руке, начал приближаться к татарину, который таился в нескольких шагах от меня.
Увидев кость, с ревом какой-то безумной радости, он бросился ко мне. Я понял, что он выпустил из рук тяжелую сучковатую палку, с которой не расставался и которую приготовил для меня, когда Юсуф подбежал ко мне, я вытянул из рукава нож и ткнул в это ужасное привидение, которое мучило меня несколько страшных дней.
Радость охватила меня, когда железо вошло во что-то мягкое, и я почувствовал горячий ручей крови на руке. Удар был метким… Он даже не крикнул!
Легкая дрожь медленно двигалась у меня с ног до головы, пока не прекратилась…
Передо мной был новый запас мяса… С этого проклятого утра, тень Юсуфа всюду идет за мной!.. Не могу спать, потому что боюсь, что он бросится и задушит; когда сижу в доме или в пещере, постоянно должен выглядывать, чтобы убедиться, что татарин не подкрадывается ко мне. В лесу ожидаю, что прыгнет он на меня с ветви сосны, в степи слежу за его тенью в траве или за камнями. Я поседел и лишился разума, ничего уже меня не спасет! Юсуф мстит ужасно жестоко, хотя я и съел его всего. Теперь он съедает мою душу и мозг, как червь внутри яблока. Только водка немного помогает, так как все тогда забывается… Нет ли у вас, господа, немного водки для несчастного Труфанова, которой перед вами открыл свою нагую душу?
Мы молчали, глубоко потрясенные этой мрачной повестью-исповедью. Но другие вмешались в разговор и, увлеченные искренностью людоеда, начали рассказывать еще более ужасные и омерзительные переживания заключенных, беглецов и бродяг, которые расходовали столько энергии, только для того, чтобы спасти свою жизнь, которая не имела никакой цены на общественном рынке в России, где власть с такой планомерной жестокостью превращала людей в диких зверей и толкала их в двадцатом веке в объятия людоедства и омерзительных преступлений. Таким образом, создавались бесчисленные отряды мстителей, которые довершили свои мести в кровавые дни большевизма.
Гак и Сенька были опытными преступниками, которые после мук, испытанных в тюрьмах, были решительными врагами общества. Они по нескольку раз убегали из тюрьмы, и были уже известны всюду, как «птицы» или «непоседы», что на тюремном жаргоне означало людей, не желающих примириться с образом жизни арестантов. Тюремная администрация, которой эти «птицы» доставляли много неприятностей и хлопот, боролась с ними путем жестокого и постоянного преследования. При погоне каждый солдат имел право убить беглеца, за что даже получал денежное вознаграждение с головы. В Сибири по этой причине существовала целая группировка казачества, особенно среди якутских казаков, которые исключительно занимались преследованием убегающих заключенных, вылавливая их или просто убивая и зарабатывая по… десять рублей с головы. Беглеца, схваченного и препровожденного назад в тюрьму, администрация клеймила специальными стигматами. Гак показал нам эти стигматы — ужасные знаки на своем теле. Были это круги и треугольники на плечах и груди, выжженные горячим железом. Знаки были такие глубокие, что через выжженное мясо на груди было видно ребра, Сенька имел другие стигматы — вырванные ноздри и отрезанную верхнюю часть уха.
Каждый российский обыватель, встретив людей с такими знаками, имел право убить их, хотя бы только для того, чтобы получить сильное впечатление или проверить меткость своего огнестрельного оружия. Арестанты, имеющие такие знаки, были признаны судом за «вечных» арестантов и были поставлены вне закона.
Таких, собственно, подонков общества имели мы в лице наших работников, с которыми мы плавали и работали на озере Шира.
Однако были это люди очень учтивые, трудолюбивые и чувствительные. Может быть излишняя впечатлительность, чрезвычайная легкость и способность к раздражению являлись, собственно, причиной их необузданных и кровавых поступков. Местное общественное правосудие, вместо больницы или школы выбрало для них местонахождение в тюрьмах, разрушающих моральные понятия, в каторгах или местах тяжелых принудительных работ.
Особенно приятным в общении и совместной жизни был Гак. Всегда спокойный и трудолюбивый, благодарный за каждое проявление человеческих чувств, с его точки зрения, был он незаменим при работах на воде. Он был некогда моряком, знал и любил воду, и чувствовал себя в ней, как в собственной стихии. Плавал, как рыба, нырял, как дикая утка.
Когда однажды мы упустили наш «лаг» для измерения глубины, Гак взялся помочь нам в этом несчастье. Взяв тяжелый камень, он вместе с ним опустился на дно озера, глубина которого достигала восьми метров, распутал шнур, который зацепился за обломки камней, скатившихся с Кизыл-Кая, и достал тяжелый инструмент.
Гак умел замечательно ловить турпанов.
Было просто невозможно подплыть на лодке к этим чутким, угрюмым птицам. Поднимались же они в воздух выше возможности достать их из ружья. Гак же в одно воскресенье добыл для нас несколько этих птиц.
Он взял плотный мешок, перебросил его через плечо и пошел. Когда я узнал, что он идет за турпанами, пошел с ним вместе. На северном берегу озера, где в озеро впадал ручеек, он снял одежду, взял мешок, нарвал достаточное количество тростника, чтобы он закрывал сверху его голову, прикрепил мешок к шее, а сверху велел набросать травы и вошел в воду. Наткнувшись на глубокое место, он поплыл, сохраняя над головой видимость маленького островка, который медленно двигался к небольшой стайке турпанов, кормящихся на озере. Вначале птицы, внимательно оглядываясь, начали отплывать от незнакомого предмета, но убедившись что это островок тростников, уже не обращали внимания.
В это время «островок» доплыл до ближайшего турпана, который даже щипнул один из стеблей, но спустя мгновение крикнул пронзительно и исчез под водой. Остальные с видимым удивлением осмотрелись, но, не видя опасности, успокоились. Спустя несколько минут исчезла вторая птица, а затем третья.
Островок начал двигаться в сторону берега и через некоторое время из воды вынырнула фигура Гака, мастерски выбрасывающего руки и плывущего очень быстро в сторону тростников.
Вскоре он уже был на берегу, а в его мешке было три турпана, которых он схватил за ноги на озере, втянул под воду и сунул в мешок, где они утонули.
— Нужно снять шкурки еще сегодня, так как птицы испортятся, и тогда все ваше удивительное искусство плавания и ваши старания останутся тщетными.
— Нож? — спросил Гак. — Сейчас дам.
С этими словами он дотронулся до своих нагих бедер и там, где от бедренного сустава начинается живот, оттянул кожу. Я заметил небольшое отверстие, в которое Гак запустил два пальца и вытащил длинный тонкий нож и маленькую пилу. Это был «карман», сделанный в собственной коже «вечного заключенного».
— Мы, старые арестанты, почти всегда подвергаемся такой операции! — объяснил он мне с хитрой улыбкой. — Иначе нельзя! Ведь, чтобы сбежать из тюрьмы, нужно перепилить решетки, а порой, и кандалы. Чтобы защититься от надзирателя или солдат, преследующих нас, нужно иметь оружие.
Поэтому всегда носим с собой это «перо» — тонкий и острый как бритва нож, которым легко «шить» (на тюремном жаргоне означает резать) человека.
Говоря это, Гак, самым спокойным способом приступил к сдиранию шкурок турпанов, и делал это, очевидно, так же ловко, как убивал людей, а позднее «шил» тюремных надзирателей.
III. Затопленный город
Плавательные способности Гака оказали нам помощь в одном интересном открытии, которое мы совершили в южной части озера Шира. Однажды оторвался у нас от шнурка хороший термометр, которым мы измеряли температуру разных слоев воды. Наш работник тотчас же сбросил с себя одежду и прыгнул в воду. После нескольких глубоких нырков, он вынырнул на поверхность озера, бледный и охваченный ужасом.
Мы были очень удивлены, потому что считали, что нет таких вещей на свете, которые могли бы испугать Гака.
Однако он был смертельно испуган и бормотал дрожащими губами, что-то невразумительное.
Наконец, забравшись в лодку, он немного успокоился и начал рассказывать.
— Когда я спустился под воду в последний раз, меня охватила какая-то удивительная темнота. Чувствовал, что дно уже близко, но не мог его увидеть. Не понимал, что произошло. Но спустя мгновение глаза освоились с темнотой, и я заметил, что нахожусь между двумя высокими камнями, когда, однако, начал передвигаться, держась этих камней, нашел в них отверстие. Было оно совершенно квадратным. Я понял, что это было окно или дверь и что камни — это стены. Через окно увидел какие-то руины и часть башни… а позже…
Гака внезапно что-то содрогнуло, а лицо его еще более побледнело.
— Что же увидели позже? — допытывались мы с интересом.
— Увидел человеческий скелет! Он стоял у стены и качался, как если бы переступал с ноги на ногу…
— Уверены ли вы, что видели это все? — спросили мы.
— Так как я вижу вас! — отозвался он, тяжело дыша.
— Готов поклясться спасением души!
В течение нескольких дней мы ежедневно бывали на этом месте, стараясь заглянуть в темные глубины Шира, но в воде озера ничего не смогли разглядеть.
Зато узнали мы от купца-татарина, что существует предание об озере Шира, что якобы оно возникло в течение одного дня из-за появления воды из-под земли.
Татарин отыскал нам какую-то старуху-татарку, слепую и глухую, которая получила от нас серебряный рубль, рассказавшую, что произошло:
— Там, где находится горное озеро (по-татарски Шира-Куль, горький вкус воды происходит от растворенных в воде значительных количеств глауберовой и магнезиальной солей), некогда был город татар-уйгуров, которые в свое время господствовали во всей Азии. В этом городе находилось святилище, где покоились последние из уйгурских владык, под тяжелым камнем со священными знаками. Пришел великий Чингис-Хан-Темуджин, убил мужчин, чтобы исчезли навсегда с земли уйгуры. Тогда распался камень на могиле уйгурского хана, а тень его, появившись, воскликнула: «матери, жены и дочери уйгуров! Плачьте горькими слезами ненависти и проклятья, так как пришел последний час для нашего народа!» Исполнили этот наказ уйгурские женщины, и воины Чингис-Хана взяли их в жены и ожидали веселья, песен и танцев, гибких, как тростник уйгурок, увидев же их, льющих слезы и посылающих проклятья, впали в ярость завоеватели и убили всех. Но и трупы мучениц постоянно плакали, и было этих слез так много, что котловина, в которой стоял город, наполнилась горькой водой. Город был затоплен, а над ним шумят и бушуют волны Шира-Куль, так как там, в бездне, мечутся отравленные ненавистью, последние владыки некогда могучих и доблестных уйгуров…
Эта легенда содержит черты азиатских преданий, но, несомненно, является значительно более древней этих городских руин, которые видел на дне Шира наш отважный Гак. В воспоминаниях известного российского исследователя Мартьянова, есть упоминание, что татары видели на дне Шира развалины домов и стен. Как я уже упоминал, котловина Шира является местом еще продолжающихся геологических процессов, а дно озера подвергается внезапным подъемам и опусканиям. Могло так случиться, что какие-то татарские постройки, и даже мечеть, опустились вместе с частью берега и оказались залитыми озером. Когда его дно поднялось на более значительную высоту, татары смогли разглядеть в воде развалины затопленных домов, и тогда родилась легенда, так как люди любят таинственные романтические рассказы, находя в них отдых после обычных трудов серой ежедневной жизни.
— А колышущийся в воде человеческий скелет? — спросили мы вместе. И тотчас же нашли ответ, потому что вспомнили мрачный рассказ маленькой печальной татарки о прибывающих сюда на берега Шира, несчастных женщинах-невольницах, которые ищут в бездне озера вызволения от несносных уз жизни. Разве не могли бы волны Шира занести в руины подводного города тело одной из утопленниц? Зацепившись за что-то ногами, осталось оно, превратившись в скелет, на долгие, долгие годы в глубине этого умирающего озера, где бактерии
Все это представляется таким простым, понятным и возможным, но среди безлюдных пространств, наивности и предрассудков Азии — таким таинственным, романтичным и трогательным!
IV. Среди цветов
Озеро Шира, на востоке и на западе, где громоздится хребет Кизыл-Кая, имеет по берегам горное поднятие. Его характер — невысокое плоскогорье, покрытое буйной травой. Это плоскогорье отделяет котловину озера Шира от котловины другого озера Ит-Куль. В высшей части плоскогорья, в нескольких местах мы встретили значительное нагромождение белемнитов и окаменевших раковин, характерных для этих геологических отложений, среди которых всегда лежат более толстые или тонкие слои каменного угля. Были это преимущественно, так называемые аммониты.
За плоскогорьем растянулось громадное пространство степи, охватывающее полосу гор, поросших хвойными деревьями; эти горы с трех сторон окружают озеро Ит-Куль, несколько большее озера Шира.
В один день мы отправились в научную экспедицию на озеро Ит-Куль с целью выяснения характера этого водного бассейна.
Когда мы пересекали степи между Шира и Ит-Куль, наше внимание задержало громадное количество цветов, разноцветными пятнами украшающих зеленый фон степи. Большие экземпляры белых и желтых лилий с чашечками, достигающими двадцати сантиметров, как прекрасные букеты поднимались высоко над травой, распространяя вокруг сладкий упоительный запах; несколькими шагами далее, как восковые свечи стояли неподвижно так называемые степные ночные фиалки. Это растение обладает одним стеблем, покрытым пятидесятью-восьмидесятью мелкими белыми, как бы восковыми, цветами, своей формой, напоминающими цветок орхидеи и как она хищными; потому, что многочисленные мелкие насекомые в их привлекательных чашечках находят неминуемую смерть.
Эти цветы обладали чрезвычайно сильным, прямо одуряющим запахом, который усиливался после восхода солнца. И достигал умопомрачительного аромата в полночь. Случилось нам встретить достаточно обширную лесную поляну, где рос только единственный экземпляр ночной фиалки, но весь воздух ночью был напоен чрезвычайно тонким ароматом и просто проникал в мозг. Мы пробовали делать из этих цветов парфюмерию. С этой целью мы изготовили экстракт на основе миндалевого масла. Достаточно было десяти капель этого экстракта на пол литра спирта, чтобы получить парфюмерию с очень деликатным и стойким ароматом. Однако же помещенный в комнате букет ночных фиалок оказался настоящей отравой - у меня ужасно разболелась голова, и головная боль продолжалась почти двое суток, в течение которых я постоянно чувствовал удары сердца и онемение левой половины тела. Несомненно, что кроме обычных в цветах эфирных масел, ночные фиалки обладают каким-то ядовитыми элементами, например цианистый водород, горько-миндалевый запах которого, порой, временами, явно чувствуется. Мы обнаружили отравляющие способности ночных фиалок еще и другим способом.
Я уже отметил, что эти цветы являются хищниками, пожирая насекомых, которые забираются в их внутренние полости. Однако нервные окончания цветка, которые при прикосновении к ним, заставляют цветок закрыться, расположены в самой глубокой части маленькой чашечки цветка. Маленькие насекомые, попадая в чашечку, начинают съедать мед у входа и могут спокойно потом улететь. Цветок в этом случае, руководствуясь инстинктом хищника, задерживает грабителя в чашечке тем, что начинает выделять ядовитый и одуряющий запах. Насекомое теряет сознание и чувство направления, и движется не наружу, а внутрь чашечки, добираясь до ее дна и касаясь нервного центра. Лепестки тотчас же закрываются, и цветок превращается в ароматный «гробик», в котором почивает охочее до лакомства насекомое, постепенно высасываемое хищной и мстительной восковой чашечкой ночной фиалки, выделяющей чудесный, но смертельный аромат. Мы также заметили, что пчелы избегают этих цветов, хотя их запах и притягивает пчел издалека.
Среди травы скрывались красные и черные пятна и полосы, альпийских лилий, которые здесь носят название «Сарана». Лепестки чашечек скручены спирально к низу, запахом они почти не обладают. Этот род лилий чрезвычайно востребован среди китайских гурманов, хотя здесь, в Чулымо-Минусинских степях, они не находят применения. Сарана обладает белой продолговатой луковицей, величиной с грецкий орех, состоящей из двух половинок. Китайцы, вывозящие сарану из Урянхая и Монголии, варят эту луковицу, поливают сладким соусом из меда и имбиря, и подают как особое блюдо на самых изысканных обедах. Луковица сараны мучниста, как каштан и имеет сладковатый вкус.
Желтые, белые и фиолетовые японские ирисы, с цветами длиной двадцати-тридцати сантиметров, образуют в траве целые кочки, прелестно выделяясь на зеленом ковре степи. Их сопровождает тонкий аромат фиалок, но более сильным ароматом обладают корни ириса.
Этот корень, высушенный и растертый в порошок, в течение долгих лет сохраняет запах и в связи с этим повсеместно используются в Азии. Мешочки с этим порошком, в некотором роде sachet (франц.) — (для отдушки белья и носовых платков), азиатские женщины носят в складках одежды и даже в волосах. Мужчины же добавляют его в табакерки с трубочным табаком.
В некоторых, более влажных ущельях мы встречали голубые цветы какого-то растения из рода
Целый ряд представителей из вида
Наконец еще одно растение выбрало местом обитания котловину озера. Оно относится к виду
Абаканские татары знакомы с ароматическими свойствами цыбета и используют его в форме порошка, которым женщины посыпают себе волосы и тело; мужчины же добавляют во всегда присутствующий при них мешочек с трубочным табаком.
Я привел наиболее интересные виды растений этого флористически богатого края, но не вспомнил, однако, о целом ряде лекарственных и ядовитых растений, которые старательно собираются татарами, и особенно мусульманскими лекарями и чудотворцами или колдунами. Они знают ипекуану, валерьяну, генцяну, стрихнин, опиум, кониину и белладонну. У меня не было подходящего случая убедиться в медицинских дарованиях туземцев-лекарей, но слышал о степных драмах, в которых не малую роль сыграли стрихнин и опиум, после чего в степях появились новые камни, указывающие места последнего упокоения сынов степей, усыпленных навсегда умелой рукой татарских колдунов.
Очень интересным и характерным для этого местности является эдельвейс, этот представитель исключительно альпийской флоры, встречаемый здесь повсеместно и большом количестве.
Это явление объясняется тем, что степь между Шира и Ит-Куль расположена очень высоко, климат же соответствует высокой горной цепи Альп. Всюду мы встречали альпийские пастбища с буйной, питательной травой, среди которой росли эдельвейсы, большие бессмертники, как если бы вырезанные из белого бархата.
Само озеро Ит-Куль имеет альпийский тип. Крутые, входящие прямо в озеро скалы, у подножья которых мы наткнулись сразу на значительную глубину, низкую температуру и большую прозрачность воды, толстые отложения некогда затопленных и совершенно окаменелых стволов деревьев, которые скатились с горы на дно озера — все это напоминало многочисленные альпийские озера в Европе и того же самого типа озера в Урянхайском Крае, описанные господином Douglas Carruthers в его «Unknown Mongolia» и мною в «Beasts, Men and Gods».
В горах окружающих Ит-Куль, скрыт целый ряд ископаемых богатств. Здесь находятся месторождения железа, марганца, меди и угля. С этой точки зрения, геология территории этого озера сходна с геологией Шира, где также известны месторождения марганца и железа.
На Ит-Куле у нас не было лодки, потому что берега его совершенно безлюдны. Только порой приходят сюда на водопой табуны татарских коней, но случалось это так редко, потому что в этих окрестностях воды всюду достаточно. Когда ходили мы по берегу озера, сразу обратили внимание на обилие рыбы в нем. Объясняется это тем, что в прекрасной воде озера преобладал очень богатый планктон, или микрофлора и микрофауна, состоящая из различных водорослей, червей и гидр. Постоянно мы видели много рыбы, выскакивающей из воды и преследующей своих более мелких родственников.
Так как мы должны были провести здесь несколько дней, послали Сеньку за удочками и другими принадлежностями для рыбалки как, например, искусственные рыбки на приманку, большие крючки-тройники, шелковые лески для удочки. В этот же вечер, немилосердно, кусаемые комарами и мухами, сидели мы с удочками. Улов был чрезвычайный. Почти постоянно поплавки наших удочек резко ныряли под воду, удочки сгибались в дугу, и мы чувствовали энергичные рывки больших и сильных рыб. Спустя несколько часов мы вытянули около шестидесяти карпов и окуней. Некоторые экземпляры весили по 15 фунтов.
Сенька и Гак, которые с детства были рыбаками, а позже во время своего бродяжничества приобрели большую сноровку и опыт в этой области, решили ловить рыбу в течение целой ночи, особенно рассчитывая на восход солнца, когда рыба берет на крючок особенно охотно.
Они взяли достаточно толстый шелковый шнур и привязали к нему по всей длине несколько поводков с крючками, а на конце шнура на тонкой леске прикрепили крючок — тройник, на которого насадили небольшого карпа. С высокой скалы, стоящей над водой, они забросили все это сооружение в озеро и привязали свободный конец к кусту.
Затем они вернулись к костру и, вырубив длинные и крепкие прутья из березы, прикрепили к ним лески с искусственными рыбками.
— Где живет много спокойных рыб, там должны быть и разбойники! — поучительно заметил Гак, закончив свою работу.
Мы нисколько не сомневались, что Гак, который убил достаточно много людей, что-то об этом должен был знать.
Поделиться книгой: