Белой птицей пролетит моё детство

Денис выскочил вслед за ней на платформу. Вагончики звякнули и покатились, унося с собой и чёрную бабусю, и районских пацанов.

– Жень, можно ты объяснишь… – начал было Денис, но поймал её взгляд и прикусил язык.

– Ну, – сказала она, спрыгивая с платформы в пшеницу. – пошли.

Денис осторожно сполз следом. Зачем-то заглянул под бетонный под платформы. Увидел сырую землю, от которой тянуло грибницей. Запах был не противным, а каким-то разочаровывающим: так пахнут места, где искать нечего.

Он поплёлся за Женькой, мысленно проклиная себя за бесхарактерность и вытирая платком мокрую шею.

– Жень, а Жень? – не выдержал он, когда они оказались на середине поля. – Куда идём?

– Никуда не идём, – Женька резко остановилась, села в пшеницу, приминая неспелые колосья. Потом легла навзничь, раскинув руки.

Денис плюхнулся рядом, гоня от себя мысль, что мять колоски нехорошо.

– Я вчера стихи сочинила, – сказала Женя… – Хочешь послушать?

– Ну, – пропыхтел Денис.

– Чего нукаешь? Я тебе не лошадь. – Она чуть приподняла голову, чтобы поправить волосы, и снова упала в хлеба. – Ты будешь слушать?

Денис чуть было не сказал «ну», но вовремя вспомнил насчёт лошади.

– Только я их ещё не дописала. Третьей строчки не хватает, – предупредила она и замолчала.

Мальчик ждал. Его окружали неясные полевые шумы, шорохи – то ли птицы возились в траве, то ли мыши.

– Белой птицей пролетит – пролетит моё детство, – наконец, заговорила Женя, волнуясь и оттого выговаривая слова аккуратнее обычного. – Рыжей белкой пробежит – пробежит моя юность. Серым волком… слово не нашлось… моя зрелость. Чёрным вороном падёт – пропадёт моя старость. – Она сделала паузу. – Ну как?

– Ну что тебе сказать… Хорошо, – принялся выжимать из себя комплименты Денис. – Вот только третья строчка. И последняя тоже не очень. Почему «падёт»? Может, «придёт»? И «зрелость» – тоже слово какое-то такое… Как помидор, что-ли.

– Дурацкий стишок, – сказала Женька. – Стишки все дурацкие.

Денис не нашёлся что ответить.

– Я тут в одной книжке прочитала, – снова начала Женька, – что стихи у женщин – это дети неродившиеся. Напишешь хороший стишок – значит, у тебя одного ребёночка не будет.

– Эмили Дикинсон знаешь сколько стихов написала? – Денис повернулся на локте, чтобы быть поближе к девочке. – Никакая женщина столько не родит.

– Значит, кто-то ещё не родит, – подумав, сказала Женька. – За всё хорошее надо отдавать.

– Надо платить, – поправил Денис, самую чуточку гордясь тем, что может её поправить.

– Отдавать, Ден, – как-то очень по-взрослому вздохнула Женя. – Отдавать. Не хочу уезжать, – добавила она.

– Ну ты чего. Тебе же ещё ра… – начал было Денис и осёкся. До него, наконец, дошло, почему они не едут на Комсомольскую.

– Сколько у тебя? – каким-то стыдным шёпотом спросил он.

– Не знаю, – Женька не пошевелилась. – Наверное, семьдесят где-то. Я с зимы не мерялась.

– Ну вот, не мерялась. Сама же говоришь. Откуда ты знаешь-то?

– Знаю, – сказала Женька с грустной уверенностью в голосе. – Я про себя всё знаю.

– Ничего ты не знаешь, – упрямо сказал Денис. – Ты же не меряла.

– Да знаю и всё! – Женька осеклась, сменила тон на объясняющий. – Ну как тебе доказать? Надоело мне. Сны всякие снятся…

– Ты ещё сонник возьми в библиотеке и погадай на нём, – съехидничал Ден. – Давление надо мерять по-нормальному. Сдать кровь, ну и всё такое…

– Говорю же, не поймёшь. Ладно, хорошо. Вот по твоему – что такое давление? – Женька перекатилась на другой бок, показав Денису узенькую спинку.

– Ну как… – мальчик стал вытаскивать из головы учебник по этологии. – Давление – это… как его… содержание в крови альфа-гормонов. Гормональный комплекс, модифицирующий человеческое поведение. Отвечающий за подавление инстинкта сотрудничества и активизацию инстинкта конкуренции… При высоком давлении оптимальной жизненной средой является капиталистическое общество, при низком – коммунистическое… У большинства людей давление повышается в районе пятнадцати – двадцати лет, к старости опять падает… Ещё там что-то про климакс… беременность… там у всех по-разному… В общем, этот самый комплекс. Э-э-э… эпохальный труд генетиков и биохимиков под руководством академика Сахарова, выдающегося деятеля советской биологической науки…

– Чешешь, как на экзамене, – грустно улыбнулась девочка. – Ты своими словами скажи.

– Мы же проходили, – Денис наморщил лоб. – Э-э-э… – в голову опять полез проклятый учебник. – В пятьдесят шестом году советские биологи открыли значение гормональной составляющей…

– Чепуха всё это. Че-пу-ха, – Женька снова легла на спину, подложив ладони под голову. – Жили-были две страны. Одна называлась US, другая SU. Одна самая богатая, другая самая справедливая. В одной хорошо делали всякие вещи, в другой хорошо учились и дружили. Сначала они хотели воевать атомными бомбами. Потом подумали, что глупо бомбами кидаться, все помрут. Стали разбираться, за что они друг друга не любят. Не по идеологии, а по правде. И нашли эти самые альфа-гормоны. Которые человека или советским человеком делают, или буржуйским. И выяснили, что дети и старики почти все советские, а взрослые почти все буржуйские. Кроме писателей и учёных. Потому что если деньги делать – это нужно глотки грызть, у других отнимать, на творчество в ней места не остаётся. Вот и всё. Хрущёв и Никсон в Рейкьявике соглашение подписали. Что когда человек буржуйский, ему место в Америке, а если советский – в Союзе. Независимо от пола, возраста и национальной принадлежности. И мы стали обмениваться населением. А потом все перемешались и сделали одну страну. Только из двух частей. У кого альфа-гормонов мало, тот живёт в Союзе. А когда их много – в Америке. И определяется это са-мо-о-щу-ще-ни-ем.

– Просто анализы тогда стоили дорого, – предположил Денис. – И вообще, всё это сто лет назад было.

– Вообще-то пятьдесят, – не удержалась Женька. – Только это ничего не меняет. Потому что у меня сейчас это самое. Самоощущение.

– Женька, послушай. – Дима попытался придать голосу уверенность, которую не чувствовал. – Это всё ерунда. Ты сама себе внушила. Ты же наша! Советская. Помнишь, зимой, когда отопление прорвало… Все по углам мёрзли, а ты пошла бригаде помогать.

– Только меня оттуда прогнали, – припомнила Женька. – И ещё назвали пигалицей. Между прочим, обидно очень.

– Вот, вот, тебе же обидно. А ты же за так пошла работать, ни за деньги, ни за что. И какая после этого ты буржуинка? Тебе ещё Неля по руке гадала: «ой, золотце, до тридцати молодой будешь».

– Неля? Которая цыганка-то? Её в том же году отправили, – сказала Женька. – У неё сто двадцать было. Она пробирку с кровью на чужую подменивала. Её поймали и сделали анализ по-честному. Сейчас в Хьюстоне живёт. Открытку прислала недавно, мы же всё-таки подруги. У неё там фирмочка. Эскорт-услуги. К себе приглашает.

– И ты что, поедешь? – не поверил Денис.

– Нет, к Нельке не поеду. Она из меня там душу вытрясет, – Женька повернулась на бок, приминая травяное ложе. – И к родителям тоже не поеду. Они мне ничем не помогут, только на шее повиснут. Пробьюсь.

– Женька, ну что ты, – Денису казалось, что он падает, отчаянно хватаясь мокрыми пальцами за воздух, – у тебя же одни пятёрки… Можно ведь наукой заниматься… И не надо никуда ехать…

– Настоящих учёных с давлением не бывает, – напомнила Женька. – Только халтурщики какие-нибудь. Не хочу. Неинтересно.

Денис что-то промычал.

– Ден, – голос девочки дрогнул, – я вчера… плохую вещь сделала. То есть не сделала, но очень хотела. Но это ведь одно и то же. Я заколку у Фроськи стащила. Ей мама из Америки прислала. Потом обратно положила.

– Ну и что, – как можно небрежнее ответил Денис. – Я вот в первом классе карандаш стащил учительский. Коричневый. Мне его так захотелось, просто сил никаких.

– И что? – заинтересовалась Женька.

– Нашли, – уныло вздохнул Денис. – Стыдно было, – добавил он.

– Ну да. А я мелки цветные таскала. Только это по-другому. Мне же не заколку хотелось. Мне хотелось, чтобы её у Фроськи не было, понимаешь?

– Да всё это девчачьи глу… – зацепился язык у Дениса. Он его прикусил, но поздно.

– Глупости? Девчачьи? – змеёй зашипела Женька. – Ты меня обещал! Никогда больше! Не называть! Девчонкой! Ты обещал!

– Жень… Ну прости… – заныл было Денис, но Женька внезапно вскочила и кинулась на него, лежащего, с кулачками.

Они покатились среди колосьев.

– Вот тебе девчонка! Вот тебе! – орала Женька, сидя на нём верхом.

Денис вяло отбивался, пока в какой-то момент не понял, что обнимает девочку за талию, а она лежит на нём и тихо дышит ему в ключицу. Он испугался и хотел убрать руки, но они не слушались.

– Не надо, – сказала она чуть позже. – Я сама.

…Он пришёл в себя, когда услышал свист очередного состава.

– Нас, наверное, видно, – нерешительно сказал он. – Дай мне плавки, пожалуйста.

– Ну и пусть видно, – ответила Женя. – Лови, – она кинула ему скомканную тряпочку. – Ты мне футболку порвал.

– Прости. Я нечаянно, – ничего умнее Денис у себя в голове не нашёл. В голове вообще было пусто и гулко. Каждая случайно залетевшая мысль отдавалась долгим бессмысленным эхом. – И это… Э-э-э… Я тебя люблю. Спасибо. – Он чувствовал себя полным балбесом, но других, более подходящих слов в голове не нашлось.

– Don't mention it, – почти равнодушно ответила Женька. – И засосов наставил. Никогда так больше не делай. Этого девки не прощают.

Состав издал протяжный гудок и просвистел мимо.

– Жень, – мысли в денискиной голове, наконец, перестали разлетаться и кружиться – и его охватила тяжёлая тоска. – Женька… Ты, значит, всё…

– Ну, – Женя натягивала на себя рваную футболку через голову. – У меня теперь, наверное, за восемьдесят. Мне Нелька написала: от этого… ну, что мы делали… оно на десять пунктов подскакивает

– Так ты это, чтобы нагнать давления побольше? – голос мальчика задрожал от обиды. – Скорее взрослой стать и в Америку удрапать?!

– Нет, ну что ты, – Женька наклонилась над ним, взлохматила волосы, поцеловала в нос. – Просто ты самый лучший. Я тебе очень люблю, Дениэл. Я тебя буду очень часто вспоминать.

– Я тебя очень люблю, Джейн, – он впервые за всё знакомство назвал её настоящим взрослым именем. – Если я всё-таки приеду. Надо будет как-нибудь повидаться.

– Не приедешь, – Женя сказала это спокойно, без надрыва, но у Дениса защемило сердце. – Не нужно тебе туда. И давления у тебя такого никогда не будет, чтобы при конкуренци выжить. Ты советский. Лучше наукой занимайся. Или учи. Ты хороший, тебя дети любить будут. Или книжки пиши. Я буду читать, правда. И детям давать. И говорить: а вот этот дядя, который написал такую хорошую книжку, меня очень любил… И я его тоже.

Она легко поднялась с мятых колосьев. Привычным жестом поправила волосы.

Ден завозился на земле, пытаясь встать.

– Не провожай, – бросила она в его сторону.

– Завтра субботник, – удивительно некстати вспомнил Денис. – Я и так уж два раза пропустил. То есть… извини, пожалуйста, я чушь какую-то несу. Конечно, завтра увидимся. Ты придёшь?

Женька не ответила. Ещё раз оглядела себя, энергично отряхнула мусор с коленок, потрепала ладошкой мятую джинсовку на попе. Слегка пританцовывая, пошла к станции.

Издалека доносился упругий гул: к технической остановке 34-28 с севера приближался состав.

Прищурившись, Денис смотрел, как маленькая фигурка взлетает на платформу, бежит по стеклянному мостику к зелёным лавочкам. Потом взвизгнула струна и Женьку заслонили разноцветные бока вагончиков, – а когда они умчались, её не стало.