Последняя индульгенция. Кондоры не взлетели

— Вечерами иногда ходила с товарищами по работе в кино или театр. А выезжать не выезжала. Только в санаторий, лечиться.

— В санаторий? — повторил Розниекс. — Когда это было в последний раз?

— Прошлой осенью, — осторожно ответил Ромуальд.

— А писем после этого она не получала?

— Получала, — ответил Ромуальд еще осторожнее. — Но я их не читал. Думаю, что они были от подруги, — юноша старался, насколько возможно было, защитить честь матери.

— Письма сохранились?

Ромуальд колебался, но лгать не стал:

— Заперты в столе.

— Почему заперты?

— Это такой ящик — секретный. Мне с раннего детства было запрещено туда лазить.

— Ну, вот, — сказал он, — а вы говорите, что у нее не было секретов.

— Это совсем другое. Я думаю, там у нее спрятано что-то, напоминающее о молодости — письма отца, сувениры. Альбом для стихов, может быть. Говорят, такое бывает у каждой женщины.

— Где ваш отец?

— Не знаю. Я его не помню. Мать разошлась с ним, когда я был еще маленьким. Мы о нем никогда не говорили. Мама считала, что он не заслуживает того, чтобы о нем помнили, — неохотно проговорил Ромуальд и умолк, закрыв лицо ладонями.

— Знаете что, Ромуальд, — словно не заметив этого, сказал Розниекс, — давайте попытаемся все вместе понять, к кому ваша мать поехала в Пиекрастес и какие дела там у нее были. Ни у кого из ее коллег нет дачи в Пиекрастес, это мы проверили.

— Как это нет? — Ромуальд выпрямился. — Не может быть!

— Вот мы и хотим разобраться в ее друзьях и знакомых, с кем она могла там встретиться.

— Ничего не понимаю, — глухо сказал юноша.

— Вы человек умный. Это несчастье может оказаться и случайным: ехал пьяный шофер или юнец, угнавший машину для развлечения. Но все же есть основания подозревать обдуманное преступление. И сразу возникает вопрос: кому было нужно, чтобы ваша мать умерла? Кому она мешала? Мы расследуем дело в двух направлениях: ищем машину, вернее — ее водителя, и одновременно — людей, знавших вашу мать и заинтересованных в ее смерти. И в этом вы можете нам помочь.

— Она была такая добрая! — воскликнул Ромуальд. — Никогда никому не делала зла.

— Верю, — Розниекс подошел к Ромуальду, присел рядом с ним. — Но это еще не значит, что она никому не мешала. Честность, порядочность, желание бороться со злом могут встать поперек дороги негодяям.

— Мама всегда была честной, и меня учила этому. Терпеть не могла неправды. За это… — Ромуальд умолк.

— Что ей за это сделали? — быстро спросил Розниекс.

— Насколько я знаю, были неприятности на работе.

— Вы знаете какие-то факты?

Ромуальд помолчал, как видно, вспоминая.

— Точно я ничего не знаю, — пожал он плечами. — Но однажды слышал разговор…

— Это очень важно. Постарайтесь вспомнить, когда, где и какие разговоры вы слышали и кто разговаривал.

— Мать, взволнованная, сказала, что не может понять, как один-другой может за деньги продать душу дьяволу.

Следователь вынул из внутреннего кармана сложенный поперек бланк протокола и тщательно разгладил его ладонью.

— Попробуйте вспомнить, когда она сказала это.

— Это я слышал не раз, — медленно ответил юноша. — Но однажды… — он снова замолчал.

— Рассказывайте по порядку.

— В тот вечер я поссорился с Даной и вернулся домой рано. Тихо отпер дверь и прошел в свою комнату. Дверь ее комнаты была приоткрыта, у нее был гость. По голосу я узнал Зале — директоршу магазина, где работала мама. Сперва я не вслушивался. Но потом они заговорили громче, директорша сказала, что она не советует поднимать шум, матери это не касается и нечего ей в это дело лезть. Пусть мать зарубит на носу, — так она и сказала, — что в этом деле заинтересованы многие вышестоящие лица, и рикошетом — именно так она сказала — рикошетом все это ударит по матери. И что это — дружеское предупреждение. Мама ответила: «Я не единственная, кому это известно». — «Это пусть будет моя забота. Как-нибудь справлюсь». И Зале выбежала, хлопнув дверью. А мама сама себе с обидой сказала: «Есть же люди! За деньги родного отца с матерью продадут!» Увидела меня и испугалась: «Ты уже дома? Давно пришел?»

Розниекс старался не пропустить ни слова.

— Вы не поинтересовались причиной разговора?

— Я ничего не стал спрашивать. Мама о работе вообще не любила говорить, — сказал Ромуальд охрипшим голосом. Он словно бы сам пытался сейчас заново понять услышанные тогда слова.

— Вы хорошо запомнили этот разговор? — Розниекс продолжал писать.

— Да. Он показался мне необычным и запомнился.

— У вас хорошая память?

— Да. Особенно слуховая.

— Почему вы сразу не рассказали мне об этом разговоре? — спросил следователь, не отрывая глаз от бумаги.

— Не пришло в голову, что он может иметь отношение к этому.

— А теперь подумали так?

На шее Ромуальда набухла жилка, лицо покраснело, даже глаза налились кровью.

— Значит, это директорша! — проговорил он. — Подговорила какого-нибудь подонка…

— Не спешите! — Розниекс пожалел о своих словах. — У нас нет никаких доказательств. Это лишь одно из многих предположений, которые стоит проверить. Успокойтесь, прошу вас, и будем разговаривать дальше.

Ромуальд испытующе посмотрел на него.

— Одно из многих предположений? Сколько же вы думаете возиться с этим делом?

— Пока не найду преступника и не докажу его вину.

— А если не найдете?

— Тогда решу, что не гожусь для этой профессии, и пойду работать официантом в ресторан. Там голова не особенно нужна, были бы руки и ноги, да и заработать можно неплохо.

— Так ли? — Ромуальд невесело усмехнулся. — По-моему, и официанту, чтобы хорошо заработать, надо уметь думать! — и смутившись, он отвернулся.

Розниекс возвратился к теме разговора:

— Вы не помните, когда именно произошел тот случай?

Ромуальд помолчал, вспоминая.

— В конце прошлого месяца. Незадолго до отпуска матери и… поездки.

— Так. А с какого числа начался отпуск?

— С двадцать четвертого сентября.

— Это вторник, кажется?

— Разговор произошел в пятницу вечером, теперь я вспомнил: мы с Даной договорились идти в театр, она опоздала, и я продал билеты. Поэтому мы поссорились. Я помню, Дана сказала: ничего со мной не случилось бы, если бы я первое действие посмотрел с балкона. Она, мол, не могла найти ожерелье, какое подходило бы к голубой блузке, а без него никто на улицу не выходит.

Ромуальд заметно оживился, говорил охотней, понимая, что слова его могут пригодиться. Розниекс не хотел прерывать его.

— Скажите, этот ее отпуск был запланирован заранее?

— Нет. И правда, нет, как я сразу не подумал? — удивился Ромуальд. — Она собиралась в отпуск лишь в конце ноября. Ей обещали путевку в санаторий — и вдруг…

— И так неудачно использовала… В понедельник, уходя на работу, она говорила что-нибудь относительно отпуска?

— Нет. Сказала только в понедельник вечером, что с завтрашнего дня ей дали отпуск на несколько дней. Создалась такая ситуация.

— И еще один вопрос, — продолжал писать Розниекс. — Когда она поехала в Пиекрастес, что у нее было с собой?

— С собой? Ничего. Как всегда.

— Дорожной сумки, например?

— Нет. Она же собиралась назавтра вернуться.

— Вы осмотрели одежду матери и прочие вещи. Ничего не пропало?

— Ничего.

— В тот вечер шел дождь?

— Да. У нее был зонтик.

— Где она его обычно носила?

— В сумочке. Зонтик складной. Да, вот сумочки я не видел.

— А вы уверены, что сумочку она брала с собой?

Ромуальд засомневался.

— Она всегда ее носила, там же были… — Ромуальд смутился. — Всякие женские мелочи.

— Деньги она взяла с собой?

— Кто же едет без денег? И еще дома нет ее служебного удостоверения и удостоверения дружинника.

— Одна из свидетельниц видела, что ваша мать, сойдя с поезда в Пиекрастес, вынула из сумочки зонтик, раскрыла и пошла. Но сумочки мы так и не нашли.

— Значит, ограбление!

— Пока это не подтверждается, — следователь предупреждающе поднял руку, перевернул страницу и продолжал писать.

Дверь со скрипом отворилась, вошел Стабиньш.

— Ну, кончили? — нетерпеливо спросил он. — Надо еще съездить в магазин, поговорить, позондировать почву. Иначе до вечера не справимся.

Розниекс писал быстро, мелкими, острыми буквами. Не поднимая головы, ответил:

— Поезжай один. Но зондируй осторожно: не исключено, что там неладно. А мы с Ромуальдом съездим к нему домой, он разрешит мне познакомиться с перепиской его матери.

В глазах Ромуальда были боль и непонимание.

IX

Взгляды продавщиц вонзились в спину и, казалось, пригвождали его к полу — так неотрывно за ним наблюдали. Может быть, не стоило ехать в форме? Не было бы такого волнения. Хотя — чем больше тревоги, тем скорее кто-нибудь может выдать себя. Улдис отворил дверь со старомодной табличкой «Директор». Расплывшаяся женщина, напоминавшая подошедшее тесто, готовое переползти через край квашни, казалось, заполняла тесный кабинетик до отказа. Широкое накрашенное лицо с висящим двойным подбородком выражало уверенность в себе.

— Заходите! — проговорила она низким грудным голосом. Подняла глаза и, увидев милицейскую форму, повторила куда любезнее: — Входите, прошу вас. Чем могу служить?

Улдис оценил ситуацию: «Здесь поговорить с работниками магазина не удастся. Директорша задавит любую откровенность. Да и если она выйдет, ничего не изменится. Подействуют атмосфера кабинета и ее незримое присутствие».

Он постарался выглядеть как можно простодушнее.

— Я, видите ли, по делу вашей работницы Ольги Зиедкалне. — Скрывать причину прихода не было смысла: это лишь удвоило бы интерес. — Вы знаете, что она погибла в автокатастрофе.

— Знаю, знаю, как же, — поспешно подтвердила директор. — Очень аккуратная была работница, положительная. Кто бы мог подумать! — свои чувства она выразила в глубоком вздохе.

Этот вздох, и та интонация, с какой было произнесено слово «положительная», резанули слух Улдиса.

— Как это случилось? Расскажите! Товарищ Зиедкалне была у нас передовым работником, ее портрет всегда был на Доске почета. Прекрасный человек.

Директор, видимо, пыталась втянуть Стабиньша в разговор, чтобы узнать как можно больше прежде, чем сама начнет говорить.

— Садитесь, пожалуйста! — она указала на стул напротив стола. — Моя фамилия Зале. — И протянула руку с тщательно сделанным маникюром. — Бедная Оля! Расскажите, пожалуйста!